Два друга
Эльт и Кеним познакомились летом, в печатном салоне на углу. Обоим было по девятнадцать.
С утра в зале пахло разогретой бумагой и чернилами. Кондиционер не справлялся, окна не открывались. Люди шли потоком — паспорта, визы, справки, фотографии. Очередь не редела ни на минуту. Эльт работал у стойки. Щёлкал фотоаппаратом, отодвигал табурет, поправлял подбородки, ловил взгляды. Кеним сидел за компьютером, почти не вставая. Экран отражался в его очках, руки быстро бегали по клавиатуре, мышь скользила по коврику, истёртому до серого.
Они не разговаривали.
Когда с верхней полки поехала коробка с картриджами, Эльт поймал её на лету, даже не повернув головы. Кеним в этот момент чуть отъехал на кресле, освобождая проход, и коробка аккуратно легла на край стола. Никто ничего не сказал.
Клиентка с неудачной фотографией начала повышать голос. Эльт уже знал этот тон: сейчас будет скандал. Он молча отодвинулся от камеры. Кеним, не поднимая глаз, сказал клиентке, что всё можно исправить, и повернул монитор так, чтобы та увидела. Женщина сразу успокоилась. Эльт сделал два глотка воды и вернулся к следующему человеку.
В обед директор ушёл по делам и оставил записку с требованиями: разобрать архив, сверстать каталог, перенести файлы с камеры. Эльт взял на себя приём клиентов, не спрашивая. Кеним, не комментируя, открыл папку с архивом.
Когда у Эльта села батарея в фотоаппарате, на столе уже лежал запасной аккумулятор. Он не стал оглядываться, просто вставил его и продолжил работу.
Под вечер поток стал плотнее. Люди торопились, нервничали, путались в документах. Эльт фотографировал почти механически. Кеним обрабатывал снимки быстрее обычного, иногда поднимаясь, чтобы подвинуть стул или убрать сумку с прохода.
Когда у Эльта застряла бумага в принтере, Кеним уже был рядом. Он вытащил лист, выровнял направляющие, нажал кнопку. Принтер заурчал. Они разошлись каждый к своему месту.
Никто из них не говорил «спасибо». Никто не кивал, не улыбался, не отмечал помощь взглядом.
Под конец смены Эльт заметил, что один клиент оформлял заказ дважды. Он молча вычеркнул лишнее из списка. Кеним, сверяясь с данными, удалил дубликат из системы. Восемь часов прошли как одна длинная, тёплая, шумная минута. Когда салон закрылся, они одновременно выключили оборудование. Эльт повесил камеру на крючок. Кеним закрыл программу, аккуратно сложил мышь и клавиатуру.
Они вышли на улицу почти одновременно. Остановились у двери, потому что навстречу выходил директор.
Эльт придержал дверь. Кеним пропустил директора первым. На улице было уже прохладнее. Асфальт остывал, пахло пылью и вечерним воздухом. Они разошлись в разные стороны. Не обернулись. И не договорились ни о чём.
На следующий день они снова работали вместе.
В 2008 году Рейклет, где молодые мужчины проживали, начал войну с соседней страной. В военкомате было тесно. Люди говорили громко, перебивали, доказывали что-то друг другу и самим себе. Эльт и Кеним стояли в разных очередях, но вышли из здания почти одновременно.
Через неделю они уже знали, в какую часть попал каждый, ещё через две — оказались в одной. Никто из них не выяснял, как именно это получилось. Документы сходились, подписи уже стояли. В списках они шли рядом.
На фронте разговоры были делом лишним. Это их сразу устроило.
Другие солдаты быстро заметили, что эти двое держатся рядом, но не шепчутся и не советуются. Не хлопают друг друга по плечу, не спорят. Просто оказываются там, где надо, почти одновременно.
Если один вставал — второй уже прикрывал. Если один задерживался — второй ждал, не оглядываясь. Если нужно было идти — шли вместе, не договариваясь.
Сначала над ними шутили, сомневались в странном «цвете фундамента» их дружбы. Потом перестали.
Однажды ночью подразделение залегло у насыпи. Было слишком тихо, только холодный воздух пробирался под мокрое от пота термобелье. Эльт лежал на животе, уперевшись подбородком в землю. Перед самым носом на влажный песок села бабочка-махаон. Она медленно раскрыла крылья, сложила, снова раскрыла. Эльт следил за движением, не моргая.
В этот момент что-то щёлкнуло — не громко, а как будто внутри земли. Он не услышал взрыва. Только толчок, как если бы его резко дёрнули назад.
Очнулся он уже в госпитале. Белый потолок нависал. Эльт цеплялся взглядом за трещину у лампы, она придавала ощущения стабильности. Вскоре он понял по разговору врачей, что ноги перестали работать. До этого ему казалось, что он просто не до конца проснулся. Потребовался донор. Медсестра почти сразу установила катетер в руку Эльта; кровь побежала по трубочке. Эльт вспомнил, что у Кенима вторая группа крови, не четвертая.
Через несколько дней Кеним появился у больничной койки, принес пакет с пряниками и сел рядом на табуретку. Эльт посмотрел на его осунушееся лицо и протянул руку; в его ладонь лег пряник.
Позже медсестра сказала, что подходящей группы крови не нашлось. Потом — что вопрос решили.
Через неделю Эльт начал чувствовать боль, гораздо позже смог сидеть, через месяц — снова стоял.
Когда их выписали, они вышли из госпиталя в разное время, но в один день. На улице было шумно, пахло пылью и выхлопом. Эльт шёл медленно. Кеним ждал у ворот.
Они разошлись к своим подразделениям, не оборачиваясь.
После войны город встретил их равнодушно и шумно, почти с раздражением: как встречают тех, кто напоминает о неприятном. Кеним вернулся в квартиру, где он жил с Дамиленой до войны, и первое время ничего не трогал: ни кружку с надколотым краем, ни куртку на спинке стула, ни фотографию с их поцелуем, оставшуюся на стене по недосмотру. Она сказала, что заберет свои вещи во вторник; уже шла суббота, а она переносила встречу. По телефону Кеним слышал помимо нее ласковый мужской голос "Да клади уже трубку, зачем ты с ним разговариваешь?"
Кеним начал пить, без ритуалов и без пауз, так, будто это было продолжением службы, только без приказов и расписания.
Эльт приходил молча, не раздеваясь, ставил на стол еду, которую Кеним не ел, открывал окна, которые Кеним потом закрывал, и уходил, не проверяя, жив ли тот в буквальном смысле. Через месяц в квартире стало пахнуть затхлостью и алкоголем, а через два Кеним перестал выходить на улицу вовсе, и соседи начали жаловаться на запах в подъезде.
Однажды Эльт пришёл и движения ео были более резкие и решительные. Он осмотрел квартиру, как осматривают помещение перед работой, открыл воду в ванной, чтобы пошёл пар, и только после этого заговорил, стоя спиной к Кениму.
— К вечеру ты выходишь, — сказал он, не оборачиваясь.
Кеним не ответил. Он сидел на полу, прислонившись к дивану, и смотрел в одну точку, как раньше смотрел на линию горизонта перед броском.
Эльт вытащил из кармана пистолет, положил его на стол, между пустыми бутылками, и передвинул к краю, чтобы тот был в пределах досягаемости, после чего прошёлся по комнате, собирая грязную одежду и кидая её в одну кучу.
— Ты помоешься, — продолжил он, — оденешься, и поедешь в ресторан на встречу.
Когда Кеним усмехнулся, Эльт наконец повернулся, поднял пистолет и приставил его к его затылку друга.
— Ее зовут Нелия. И она тебе понравится.
Кеним смеялся приглушенно, задыхаясь, потом вытер глаза и стал подниматься. Опираясь о стену, он прошёл в ванную, включил свет и долго смотрел на своё отражение, пока Эльт стоял в дверях, не заходя и не выходя, как на посту. Потом был душ, чистая рубашка, вытертые ботинки, и спуск по лестнице, где Кеним шёл медленно, а Эльт держал пистолет под курткой, ровно на уровне его лопаток.
У ресторана Кеним остановился. Он обернулся, посмотрел на Эльта и положил ладонь на его запястье, мягко, но уверенно, как раньше клал руку на плечо перед выстрелом.
— Это уже не нужно, — сказал он.
Эльт убрал оружие. Кеним вошёл внутрь один.
Через витрину Эльт видел, как тот сначала сел неловко, будто не знал, куда девать руки, как женщина напротив что-то сказала и наклонилась вперёд, как Кеним выпрямился, улыбнулся и начал говорить, уже не оглядываясь. Эльт постоял ещё немного, затем развернулся и ушёл, не дожидаясь конца встречи.
Позже Кеним не говорил об этом вечере. Он не рассказывал никому о том, что одна его часть не хотела идти, и как другая напротив жаждала выхода. Просто однажды он снова стал приходить вовремя, перестал пить по утрам и начал жить так, будто никакого перерыва не было.
Пистолет Эльт убрал в сейф.
Со временем дом Кенима начал обрастать бумагой. В детском саду его дочь научилась делать такую картину: брала лист бумаги, сгибала пополам, разворачивала. На одной стороне она гуашью рисовала силуэт крыла бабочки. Потом сгибала и прижимала покрашенную сторону листа к чистой. Разворачивала — получалась бабочка с двумя одинаковыми крыльями.
Сначала это были отдельные листы, приколотые кнопками к стене в коридоре, потом они перебрались в гостиную, заняли пространство над диваном, над рабочим столом, над выключателями. Кеним вешал их без разбора, не выравнивая, не подбирая рамки, иногда поверх старых.
Нелия сначала пыталась упорядочить это, потом перестала обращать внимание, списав на странность, которой проще не касаться. Гости вежливо улыбались, спрашивали, сколько лет ребёнку, и получали ответ, не связанный напрямую с вопросом. Только Эльт, приходя в дом, задерживался у стены дольше обычного, рассматривал рисунки, будто это были схемы или карты, и однажды, не глядя на Кенима, передвинул один лист выше, чтобы он не перекрывал другой.
—- Так лучше, — сказал он.
Кеним кивнул.
К старости они оба выглядели крепче, чем многие вокруг, и это сбивало врачей с толку. Когда у Эльта обнаружили рак, Кеним взял на себя привычную часть работы: записи, перелёты, клиники, расписания, режимы. Он будил Эльта рано, вытаскивал на улицу, заставлял ходить, потом бегать, потом ехать туда, где воздух был разрежен, а нагрузка не оставляла времени на жалость к себе.
Эльт подчинялся не сразу, но подчинялся, как делал это раньше, пока однажды не остановился посреди дорожки в санатории, опёрся на перила и сказал, что дальше не пойдёт.
—- Это все бессмысленно, — сказал он, не повышая голоса. — Я хочу к жене.
Кеним стоял рядом, смотрел на его руки, на то, как они дрожат, и ждал, что сейчас последует что-то ещё: уточнение, просьба, раздражение. Ничего не последовало.
Они молчали долго, дольше, чем позволяла неловкость, и в этом молчании не было привычного напряжения, которое требовало действия. Кеним кивнул, так же спокойно, как когда-то кивал перед выходом из ресторана, и развернулся, не объясняя, что будет дальше.
Эльт уехал к жене.Кеним исчез.
Он перестал приходить, не звонил, не проверял анализы, не напоминал о процедурах, и это отсутствие ощущалось как незакрытая дверь, через которую тянуло сквозняком. О нём спрашивали вскользь, но Эльт не отвечал, потому что не знал, где тот находится, и не считал нужным выяснять.
Их маршруты временно разошлись, и каждый выполнял ту часть работы, которую считал необходимой. А точка встречи уже была определена, просто находилась чуть дальше, чем обычно.
Кеним готовил свою смерть как командировку с плотным графиком: без суеты, но с таблицами, списками контактов и поправками на задержки, предупреждая, с кем следовало попрощаться, не объясняя причин и не оставляя пустых пауз. Он договаривался с врачами о дозах и окнах, о том, как долго тело может лежать без лишнего вмешательства, чтобы его не трогали и не торопили. Он проверил бумаги, подписи, доверенности, чтобы никто не перепутал кому с клинической смертью, и, когда лег в платной палате на холодную кровать, сделал себе инъекцию.
Там, где он оказался, не было ничего, что требовало удивления: такая же развилка между четырех домов была рядом с больницей, где Кеним ушел в кому. Город пустынный, над асфальтом висит туман, неба не разглядеть. Из черной как бездна арки вышел Эльт, издалека приветствуя друга:
— Ты как раз во время.
— Я боялся, тебе придется вправлять мозги, - Кеним остановился бок о бок с Эльтом и они уставились на противоположную сторону улицы, где по обшарпанной стене дома ползло грозовое облако, закрывая одни из запыленных непроницаемых окон и открывая новые.
— Не придется. Я итак все понимал, но было уже поздно. Кеним, я просто устал. По-человечески устал.
— Но ты не хуже меня знаешь, что у тебя еще остались дела.
— Знаю. Как и у тебя, черт.
— Отдохнул здесь?
Эльт неопределенно помотал головой с усмешкой.
— Потом расскажешь. Пошли.
Друзья зашли во внутренний двор одного из гигантских жилых домов, похожих на китайскую стену. Кеним открыл дверь с черного входа, на которой висела табличка "Служебные помещения", и они оба скрылись там.