В плену фантазии

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: смерть основных персонажей. Повествование от первого лица.

* — оригинальная цитата. «Бог ведал, что творил, когда призвал её в дом свой». "Жареные зелёные помидоры в кафе «Полустанок»"

#1

Мне кажется несусветной глупостью начинать это письмо с привет. Здравствуй звучит слишком официально. Мы с тобой почти никогда не произносили слов приветствия. Вместо этого ты, шмыгая носом, неловко улыбался и чудом выдавал «Я к тебе пришел». Вот и пришла к тебе, Олеж.

Я много лет, с самого дня твоей смерти, если быть точнее, ни с кем о тебе не говорила. Ни с кем. Даже с Сережей, который периодически, словно забывает и произносит что-то вроде «А вот Олег бы..», потом мы оба замолкаем, натыкаясь на тишину. Слишком больно произносить твое имя вслух, но замалчивая о тебе, возникает ощущение, что я предаю тебя. Такое ощущение возникает каждый раз, стоит мне открыть глаза и понять, что на другой половине не ты. Шура сказал, что перед тем, как пуля попала в твою голову, ты держал в руках мою фотографию. Он просил разрешения проложить её в гроб, я согласилась, глотая слезы и успокоительное, мечтала разделить эту могилу с тобой. В мире от меня осталась лишь физическая оболочка.

Где же была твоя хваленная волковская удача?

По большой части говорить о тебе мне не с кем. Ты знаешь, я так и не научилась заводить друзей, в моей телефонной книге всего шесть номеров: Дима, Сережа, Шура, Игорь, Юля и... твой. Я знаю, что дозвониться тебе уже не получится, но удалить его рука не поднимается. Я заботливо переношу его с телефона на телефон, хотя знаю каждую цифру наизусть. Первое время в пьяном бреду я пыталась тебе дозвониться. Механический голос каждый раз отбрасывал меня на дно моей скорби. Тебя нет. Ты где-то в Сирии. Ты где-то на другом континенте. Ты где-то в сырой земле.

Олег. Олег. Олег.

Я заново учусь произносить твое имя вслух, но писать его гораздо проще. Сергей замирает каждый раз, с надеждой поглядывая на меня своими голубыми глазами. Ему нужно разделить с кем-то воспоминания о тебе. Однажды я признаюсь ему в том, что боюсь забыть твой голос. Живой, теплый, с хрипотцой по утрам. Хуже всего звучит из моих уст слово «жених». Мужем и женой мы с тобой стать так и не успели. Твоя похоронка пришла в среду. А в пятницу мне доставили посылку. Мелкий пакет с твоим почерком. Я уже думала, что кто-то там ошибся. Разрывая мягкий пластик, я уже видела, как мы будем смеяться над этой глупой ситуацией. Первой выпала открытка, мультяшный волк, Боже, где ты такую только откопал, и надпись. Всего пара слов. Таким, знаешь, ты точно знаешь, типичным мужским почерком. Моя учительница русского языка и литературы сказала бы: «как курица лапой», но для меня самый любимый. «Давай дальше попробуем вместе». «Вместе» в твоём лексиконе означало «семья». В чёрном мешочке лежал кулон, реплика твоего, готовность разделить со мной единственное, что всегда принадлежало тебе — жизнь и фамилию. Я никогда не сомневалась в ответе на этот вопрос. Но больнее стало, когда я обнаружила на открытке дату. Ты отправил кулон за три дня до своей смерти и ни словом не обмолвился. Боялся спугнуть? Волче, я бы сказала да, не задумываясь. Почему ты не спросил прямо? Почему не сделал этого раньше? Я не стала ни твоей женой, ни вдовой, для меня не нашлось подходящего слова по отношению к твоей смерти.

Наверное, нужно рассказать про Диму. Даже неловко, я словно добровольно сознаюсь тебе в измене. С Димой мы познакомились на выставке, куда меня притащил Серёжа. Он пролил на меня кофе, долго извинился. Домой мы ехали на патрульной машине, это было забавно. Дима забрал рубашку, следующим утром вернул её в бумажном пакете и принёс букет ромашек. Чтобы загладить свою вину, я пригласила его на чай. Я не думала, что наши отношения перерастут во что-то большее, чем «летний роман», но Дубин, на удивление, умеет быть упертым. Он совсем не похож на тебя. В начале наших отношений Серёжа часто повторял, что это ненадолго, мол, не мой типаж, слишком милый, добрый. Разумовского тошнит от одного присутствия Димы, но он мириться, потому что мы друзья. Единственное, в чем вы с Димой похожи, это то, что вас обоих я люблю.

Люблю. Болезненно. Словно каждый раз пересиливаю себя, называя его по имени, на деле боюсь однажды назвать его Олегом. Я знаю, что Дима меня любит. Любовь в его понимании — светлое и наивное чувство, и как только я могла так сглупить? Я всегда считала, что одной любви недостаточно, но у Димы любви хватит на двоих. Пытаюсь, честно, но похоже, что все случилось слишком рано. «Замуж надо выходить по молодости, по глупости, по любви. Иначе повзрослеешь, поумнеешь и поймешь, что тебе вообще никто не нужен!». Не знаю, кто это сказал, но мысль верная. А мне на тот момент никто кроме тебя и не был нужен, да и сейчас тоже. Дима спас меня, заполнил дыры. Взял на себя ту работу, что мы должны были сделать вместе. Я помню, когда попросила его впервые остаться на ночь. На тот момент мы уже встречались пару месяцев, но до секса дело так и не доходило, лишь целомудренные поцелуи, и те заставляли Дубина очаровательно краснеть. Мы снова целовались у подъезда, честное слово, как влюбленные школьники, Дима озирался по окнам, чтобы бабки ничего плохого про меня не подумали. Я сказала, что он может зайти, если хочет. Тонкий намек на толстые обязательства, но как в тот момент блеснули его глаза, а может я все себе придумала, и это был лишь отблеск фонаря. Дима был нежным, медленно, слой за слоем стягивал с меня одежду, смущаясь красного кружевного белья, конечно, я подготовилась. Под его взглядом тело плавилось, я скучала по прикосновениям, по твоим шершавым пальцам, что переходили все допустимые границы. Олеж, над тобой в моих мыслях не властно даже время.

Любить кого-то после тебя оказалось сложным. Невольно приходилось сравнивать с теми ощущениями и прошлым, что я пережила с тобой. Мне так хотелось верить, что Дима заменит мне тебя, Олеж. Он ведь полная твоя противоположность. Некурящий, спокойный, светлый, во всех смыслах. Но любящий меня. Как ты, но не ты. Ты облучил меня, и корни твоей радиации все еще хранятся в моей ДНК, в моих клетках.

— Мое солнышко.

В отношениях с тобой такие прозвища были неуместным. Ну как назвать хмурого татарина солнышком? С Димой я старалась вносить эти изменения, показать самой себе, какие вы разные. В его взгляде нет той хмурой мудрости, что ты нес с самого детства, нет отчаяния, с которым ты уходил и неизменно возвращался. Дима – полицейский и немного художник, по его скромной оценке. Желает на ночь «счастливых снов», пишет романтические сообщения о снежинках, что пляшут в лунном свете. Иногда я честно удивляюсь, как его романтичную натуру занесло в правоохранительные органы.

#2

Помнишь первую квартиру, что мы снимали с Разумовским? Никогда не забуду смущенного Сережу, который что-то лепетал про библиотеку, утаскивая ноутбук с собой. Не знаю, каким чудом мне тогда удалось закрыть за ним дверь, твои приближающиеся шаги отдавались дрожью в моих коленках, а внизу живота все сжималось до острой боли — я не помню более эротического момента в моей жизни как тогда, когда твои ладони забрались под потрепанную футболку, твою футболку. У тебя горели глаза, и буквально било током от контакта с моей кожей.

— Это все слишком, — прошептал ты, касаясь носом влажных волос.

— Что слишком?

Твои руки уже сжимали мою грудь, а сухие губы, пропахшие дешевыми сигаретами, деньги на более качественный продукт имелись, но ты упорно покупал эти, травя себя смоляным дымом.

— Ты – слишком.

Каждое твое возвращение было наполнено грубой нежностью. Твои рассказы о том, что ты представлял наши «встречи постельного режима» по ночам, поднимали самооценку.

Тебя нет. Совсем нет. Нигде нет. И у всех куча воспоминаний, но только не у меня.

Мне все еще снятся кошмары, утихаю я, только уткнувшись носом в плечо сонного Димы, ему утром на работу, совсем не хочется, чтобы из-за меня он пил паршивый кофе. Мне снится, как чья-то рука, рука мертвеца, хватает меня за шею, с нечеловеческой силой тянет в сторону, от тебя. А ты стоишь и улыбаешься, сжимая в руках зимнюю шапку, как когда ты вернулся из армии, еще до твоего первого контракта, когда у нас еще была нормальная жизнь. Я ору что есть силы, зову тебя по имени и просыпаюсь, чувствуя, как крик застывает у меня в горле. Кошмар всегда один и тот же. Спустя время я поняла, что тянет меня рука не мертвеца, а живого человека, кто-то все еще пытается спасти меня, представляешь?

— И давно он снится? – спрашивает Сережа, когда я нахожу в себе силы озвучить свой кошмар вслух. Эта была одна из нескольких ночей, что я провела без Димы, перед самой свадьбой, говорят, что молодожёнам нельзя проводить ночь перед торжеством вместе. Знал бы ты, что я давно не верю ни в какие приметы.

— Даже не вспомню, — тогда я еще не понимала, что Разумовский имеет в виду тебя, а не сам кошмар. — Пару раз в год. Иногда я думаю, что подобное уже не повторится, и все пойдет своим чередом, но потом кошмар возвращается. И деться от него некуда.

Рыжеволосый обнимает меня, а я уткнувшись носом в его плечо, прошу прощения, за всю жуть, что успела наговорить в приступе откровенности. Об одном умалчиваю, порой пальцы той руки слишком грубы, и кажется, в этом кошмаре я пару раз умирала. На самом же деле я умерла всего раз, когда ты не вернулся. Нет, конечно, ты вернулся, но не ко мне, а на кладбище.

Психолог, который посоветовал мне писать тебе письма, говорит, что никто не может прожить и прочувствовать печаль за нас. Это наша работа. Все хваленые техники мне не помогают, я все еще говорю с тобой, но теперь не нуждаюсь в ответе.

Я закончилась. Как любимые духи. Как пленка старой кассеты.

Выгорела, как шторы на солнце в нашей первой квартире.

Все мои собственные пределы пройдены без тебя. А помнишь, Волче, ты обещал держать меня за руку? Дима стал моей спасательной шлюпкой в море скорби о тебе, и сначала я упорно отказывалась браться за «штурвал», мечтала утопиться. Дима – мой спасательный круг. За какие заслуги мне перепало такое счастье?

Первые месяцы без тебя вспоминаются, как в тумане. Обида сильная, острая, выжигающая остальные чувства. Я обижалась и гневила, но не тебя, а на весь мир. Вопросы «за что? и почему?» стали моей мантрой. Я не жалею об этом времени, если бы его не было, то я бы никогда не поняла, как сильно люблю тебя. Я так и не собралась с духом, чтобы взять что-то из твоих вещей на память. У меня есть пара фотографий, которые я не покажу никому. Слишком личное. Слишком мое. Самое страшное пришло после твоих похорон, страшно было привыкнуть к мысли, что больше никого ждать не нужно. Я до сих пор помню, как будила Сережу, когда мы переехали.

— Олег приедет, а мы по другому адресу живем.

Разумовский прижимал меня к себе. Молчал, пока я сама не вспоминала. Мне пришлось долго приходить к пониманию, что теперь я одна. Я разлюбила праздники. Перестала выходить в гости. У меня остались воспоминания и мне было с ними слишком хорошо. А потом появился Димка.

Начать отношения с Димой было страшно. Я искала по углам своей души остатки мужества, все его запасы я истратила, когда заглянула в твой гроб. Я дала Дубину шанс, а дать задний ход на первом же повороте было не в моих правилах. Сказать снова «я тебя люблю» — было страшно. Страшно снова повторить эти слова, потому что теперь это были не твои глаза напротив и не твои губы. Страшно было поторопиться, пока твой дух еще витал в квартире. Эти отношения не имеют ничего общего с нашими, кроме меня самой. Картинка будущего всегда была для меня лишь иллюзией. Будущее – это ожидание, аэропорт и терпкий запах дешевых сигарет. Будущее – это малиновое варенье, запах старой бумаги и питерского дождя, который Дима приносит с улицы.

Лишь тебе я признаюсь – Олеж, мне было страшно пускать его в свою жизнь, голову...кровать. После твоей смерти я была искренне уверена, что если секс и будет в моей жизни, то быстрый и без большой любви. Как вообще можно прикоснуться к тому, с кем спишь? Как пустить его в свой мир, позволить принести в нашу общую постель новые прикосновения? Первое время эти мысли сопровождались тошнотой на каком-то молекулярном уровне: «Пожалуйста, только не трогай меня, мне противно». Я думала, что вместе с его прикосновениями будет боль от ожога, но это был другой пожар.

#3

Мы часто говорили о семье по телефону, и никогда лично, сидя лицом к лицу. Словно это была иллюзия нормальной жизни, любящая жена ждёт мужа из командировки, готовит борщ. Даже спустя столько лет и сотни рецептов, твой борщ остаётся самым лучшим. Когда Дима сделала мне предложение, вопросы о детях уже плавали вокруг нас.

— Тебе хочется троих?

Дима смущенно прячет глаза за линзами очков. Луч уходящего солнца играет в его волосах, немного взлохмаченных после сна. Первый его выходной за пару месяцев, и я бессовестно заставила его всеми правдами и неправдами провести в постели по человечески отоспаться.

— Всегда хотелось. А тебе?

Я вообще не хотела детей. После смерти Олега это казалось каким-то неправильным. Словно только Волков имел право на мое оплодотворение.

— Двоих.

Мы с тобой всегда хотели двоих. Одного – тебе, одного – мне. Сережа хмурился и спрашивал, чем он будет заниматься в нашем большом доме, ты со всей серьезностью заявлял, что мы отдадим ему собаку. Память до сих пор хранит твой заливистый смех. Знаешь, после наших «бурных ночей» я с надеждой замирала у календаря, надеясь, что в этот раз повезет. Мои пальцы скользили по животу, а мозг представлял на их месте твои руки. Но приходили месячные, и моим мечтам пришлось потесниться. Но с Димой хочется по другому, я знаю, что он будет хорошим папой, и как бы у меня не возникало желание свыкнуться с мыслью об отсутствие детей, перед Дубиным устоять сложно. Я ставлю перед ним чашку с ароматным чаем, жесткая ирония: его заваривать меня научил ты, и трусь носом о подставленную щеку.

— Давай сначала попробуем справиться с одним.

Дима начал делать ремонт в своей квартире, мы вместе выбирали глупые обои. Вместе покупали краску, мебель, выбирали плитку в ванную комнату, продумывали новую планировку кухни. Оставили одну пустую комнату. «Для кабинета», — уклончиво отвечал Дубин, но я то знала, что он отвел этот угол под детскую. Он давал мне понять, что это все для нас, для меня.

Знаешь, с Димой я впервые почувствовала, что у меня может быть семья. Настоящая семья: общий дом, воскресные обеды, глупые традиции – уверенность в завтрашнем дне. Ровным счетом то, что с тобой так и не случилось.

Когда мы только узнали о беременности, к нам в гости зашёл Игорь. Неуклюже обнял меня и вручил игрушку, мягкий волк. Я кивнула, каким-то чудом выдавила из себя «спасибо» и ушла на кухню ставить чайник, крепко прижимая игрушку к своей груди. Дима удивился, обнаружив ночью её в постели, тепло улыбнулся, разыгрывая спектакль перед плоским животом. Серёжа отнёсся к беременности спокойно, обещал оплатить лучшую клинику для моего комфорта. Я знаю, о чем он думал, смотря, как растёт мой живот, что это мог быть твой ребёнок, потому что я тоже об этом думала.

Мой мальчик появился на свет в начале зимы. Уже к концу весны он дул свои пухлые щеки и хмурил светлые брови, неосознанно принимая привычку человека, которого никогда не встречал. Я назвала его Марком. Я бы и хотела назвать его Олегом, но не могла. Боюсь этого имени.

— Ты ведь сына Марком назвала в честь Олега? – нервно поинтересовался Сережа.

Конечно, мы были в курсе твоих «вторых личностей», и личность Марка всегда была любимой, потому что была ближе всех к неповторимому идеалу, ближе всех была к настоящему тебе.

Когда у Марка лезли зубы. Я не спала несколько ночей подряд, Дима старается помогать, но отчаянно гоню его спать. Ему утром на работу, у меня есть шанс поспать два часа, пока все снова не пошло по кругу. Как не странно, Марк любит Серёжу, хотя тот не высказывает особо удовольствия от общения с детьми. Игорь не зывает у него таких эмоций, хоть исправно приносит игрушки и не отказывается гулять. Зато наша девочка не чает в нем души, зовёт его «дядя Горя», Грома это ни сколько не смущает, даже розовые заколки, что она цепляет на его кепку. Второго ребёнка я родила для Димы, на удивление, свою точную копию.

#4

Я не говорю с Димой о тебе. Он предпочитает не спрашивать. Разумовский, какие бы противоречивые чувства не испытывал в сторону моего мужа, признался, что только после знакомства с Дубиным, я стала понемногу приходить в себя. Но в душе мы то оба знаем, что не смогли пережить твою смерть. И никогда не сможем.

— Я действительно любила его.

— Я знаю, — Серёжа сжимает мою руку. — Прости, порой забываю, что ты тоже его потеряла.

О тебе говорить слишком печально и, смотря на пустой стул у стола в ресторане, в который меня привез Сережа, приходит осознание – его оставили для тебя. Мы с Серым залипаем на пару минут, потом приносят закуски, выдергивая каждого из собственного воспоминания. Ты сидел и с улыбкой смотрел на нас, просто остальные никак не могли разглядеть твой призрачный силуэт. Сережа продолжает сжимать мою руку, а я уже второй раз спрашиваю его, все ли в порядке, он второй раз кивает, и я второй раз ему не верю. Я знаю: в тот момент Сережа, как и я, вспоминал твое первое серьезное ранение. Ты в свойственной манере шутил и не подпускал никого из нас к перевязке. Тебе было страшно, что увидев метку смерти на твоей коже, мы станем бояться. Ты опоздал, Олег, мы уже были напуганы до смерти. Через два года смерть выползла, вероятно, из той самой метки — явилась за твоей душой. Словно хозяин, который в назначенный срок приходит забрать одолженную у него вещь. Твои шрамы были лишь отсрочкой чего-то неизбежного. Закрывая глаза я все еще могу представить каждый из них.

— Бог ведал, что творил, когда призвал его в дом свой.*

Сложно воспринимать эту цитату из уст такого устоявшегося атеиста. Но приятнее было думать, что где-то там ты есть, и когда придет время, мы встретимся снова.