Часть α и ω, начало и конец.
Я проснулся и присел на кровати. Голова уже привычно гудела. Вставать не было никакого желания. Вяло потянувшись к тумбочке, я нащупал мятую пачку с зажигалкой, и, выудив губами сигарету, закурил. Что там у нас? Дигидроксибензол, мышьяк, винилхлорид... Больше названий из своей головы я выудить не смог, но и от такого списка на душе стало спокойно. Хороший набор, для того чтобы медленно себя убивать. К потолку, сизым потоком скользя вдоль отклеившихся обоев, поднимался ядовитый дым.
Собравшись с мыслями, я всё-таки встал, прошёл на кухню, привычно заглянул в холодильник, отметив его полную пустоту. Ничего. Сегодня обойдёмся и без еды. Пройдясь по квартире, я почувствовал себя её полноправным хозяином. Здесь всё по-моему: от гор грязных носков под кроватью, до кучи окурков в углу, от пустого холодильника, до зашторенных окон и кучки мятых пивных банок. Выведя компьютер из спящего режима, я открыл анонимный чат, без всякого интереса вбросил туда пару бессмысленных сообщений, и, закурив новую сигарету, откинулся на спинку скрипучего стула.
Всё началось... Совру, если скажу, что всё началось два года назад, или год назад, или десять лет назад. Не тогда всё началось. В действительности всё началось двадцать шесть лет назад. В день моего рождения. В день, когда я начал свою жизнь в этом жестоком мире. Теперь я отчётливо это понимал, сидя перед экраном монитора и вдыхая горький дым дешёвой сигареты. Не стоило мне появляться на свет. Ох, не стоило. Не для такой жизни. И теперь от этих мыслей уже не становится жутко, как раньше. Скажу более: чем чаще они приходят на ум, тем более они привлекательны. И почему тогда сердце отзывается болью, когда я вспоминаю свою короткую жизнь? Меня ведь ничто с этой жизнью не связывает. Это не я её прожил. Я сижу в своей комнате, уставив воспалённые глаза в бледный свет монитора, на котором расплывается окошко очередного мессенджера. А жил до этого момента не я, а какой-то другой, посторонний человек. Не мог это быть я. По крайней мере, тот я, каковым я являюсь сейчас. А тогда? А что было тогда? Как было тогда? Не то. Не так. Сжимающееся сердце не давало снова начать копаться в себе и в своём прошлом, чтобы снова давать горькие ответы на простые вопросы. Наверное, включился какой-то защитный механизм психики, и самосознание теперь не хотело подчиняться мне. Что-то связывало меня теперешнего с тем человеком. Что-то всё ещё связывало. Оставалось только найти и оборвать эту последнюю ниточку.
Я потушил сигарету об угол стола и кинул тлеющий бычок себе под ноги. Потом встал и прошёлся по комнате. Сейчас какое число? Ночь на улице. Совершенно потерял счёт времени. Когда я в магазин ходил? Дней пять назад? Сигаретами закупился на последние гроши. Укуриться теперь можно до смерти. Всё равно жить не на что и есть нечего. Да и зачем мне есть? Аппетит пропал уже давно. Никакого удовольствия еда не приносит. Я взглянул на уголок монитора. 19:00. Отлично. Можно пойти проветриться.
Натянув обшарпанные джинсы и футболку, я прошлёпал босыми ногами в ванную и взглянул на себя в зеркало. Осунувшееся, но ещё молодое лицо, не смотря на проявляющиеся на лбу морщины. Мешки под покрасневшими, уставшими глазами. Больной, почти безразличный взгляд. Худое, слабое тело. Образ довершали всклокоченные, немытые волосы и торчащая в разные стороны борода, но это меня не особо волновало. Как и всё в последний месяц. И весь этот злополучный последний месяц, а то и дольше, меня преследовало ощущение, что я бегу под гору, изо всех сил несусь со склона, качусь с него кубарем, а склон всё не кончается и не кончается.
- Да, запустил ты себя, Андрей Савельич! - вздохнул я, и вышел из ванной.
Накинув чёрную куртку поверх старого свитера и натянув на ноги ботинки, я подошёл к двери и окинул взглядом прихожую. Мне показалось, что я вот так выхожу прогуляться в последний раз. Вот сейчас я открою дверь, и безумная, бешеная гонка по крутому склону подойдёт к концу. За дверью будет чёрный провал в никуда, в бездну. «Провал?! Куда уж ниже?!» - усмехнулся я про себя и решительно надавил на ручку, шагнув за порог.
Провала не было. Бездны не было. Были облупившиеся стены подъезда и тусклый свет лампочки. Были крошащиеся ступеньки, мелькающие под ногами. Опостылевшее, набившее оскомину зрелище. Хотя, в чём-то я и был прав: я спускаюсь всё ниже и ниже. На последней ступеньке, перед выходом из подъезда, в глазах у меня помутилось, меня повело в сторону, и я припал к перилам, восстанавливая равновесие. Голод давал о себе знать. Последний месяц я питался довольно скудно и нерегулярно, а последние пять дней не ел ничего. Уняв головокружение и выпрямившись, я, с усилием толкнув тяжёлую дверь бетонной коробки, вышел наружу и вдохнул холодный, зимний воздух.
Чёрт побери, - подумалось мне, - а ведь когда-то я был сильным человеком! Когда-то давным-давно... Ну, давай, Андрюха! Будь мужиком! Тебе ведь уже нечего терять! Обернись в прошлое! В своё прошлое. Оборви ту самую ниточку!
Вдохнув дыма своевременно сунутой в рот сигареты, я захрустел по свежему снегу. На душе было мерзко.
Помню, был тихий осенний вечер. Мне лет пять, или шесть. Туманные, далёкие воспоминания. Мы идём с отцом по парку. Он - спокойно, медленно переставляя длинные ноги. Я - вприпрыжку, разбрасывая жёлтые листья. Из-за облаков белым светом блестит уже по-зимнему холодное солнце. На душе радостно и немного грустно, от того что кончилось лето, и недолго осталось до зимы. Добрый, радостный голос отца: - «Погоди, Андрейка! Зимой ещё набегаешься!» Дальше воспоминание теряло свои контуры, расплывалось. Оставался только тот холодный, блестящий свет, что лился тогда с неба.
Помню, мы с мамой идём в книжный магазин, покупать мне учебники. Мама выбирает книжки для первоклассников, а я глазею на витрины с детской литературой. Я тогда уже умел читать, за что нужно сказать спасибо моему отцу, и всегда с восхищением погружался в живые, красочные миры нарисованные детскими писателями.
Потом была школа. Учился я всегда легко и с интересом, много читал, за что меня любили учителя и недолюбливали одноклассники. Первая пятёрка за контрольную по чистописанию. Успехи в арифметике. Выступление со стихотворением на Дне Матери. Тогда во мне и поселилась чистая и светлая мечта: стать великим изобретателем. Классе в пятом отец отвёл меня в секцию лёгкой атлетики, сказав, что быстрые ноги мне не помешают. Занятия спортом мне понравились. Через пару лет я начал занимать места на региональных соревнованиях по бегу на средние и длинные дистанции, обзавёлся такими же друзьями-спортсменами. Учёба в школе немного просела, но к школьным достижениям теперь добавились медали и грамоты другого рода. Вдобавок, я увлёкся музыкой. Мама купила мне гитару, и я порой подолгу засиживался за инструментом, разучивая мелодии.
Когда мне было семнадцать лет, ушёл из жизни отец. Несчастный случай на производстве. Работодатель - крупная строительная компания, - ответственности, предсказуемо, не понёс. Единственная поддержка, которой мать смогла добиться - возмещение расходов на похороны и ежемесячные выплаты по достижении моего совершеннолетия. Я помню её в те дни. Вмиг постаревшую, как будто надломленную. Похороны отца и поминки почти не помню. Осталось в душе только горькое чувство безнадёжности. Тогда во мне впервые что-то серьёзное порвалось, надломилось.
После смерти отца стало сложнее. Мы и до этого жили очень скромно, но теперь начались серьёзные перебои с деньгами. Я забросил спорт. В свободное время как мог, старался помогать матери. Устраивался на различные подработки. Собрав волю в кулак, я всё-таки окончил школу с аттестатом без троек, и, успешно сдав экзамены, приготовился поступать в университет на факультет химии. Эта наука всегда меня увлекала и завораживала больше других. Тут всё и пошло не так. Поступить не вышло. Кто-то купил бюджетное место и в списках на зачисление меня не оказалось. А потом умерла мать. Сердечный приступ. У неё с детства были проблемы с сердцем, а смерть отца окончательно подорвала здоровье.
Теперь о карьере учёного не могло быть и речи. Я цеплялся за любую возможность заработка. Пару лет работал в общепите. Потом устроился в ЧОП «три через три». Денег не хватало. Я экономил на еде и одежде. Зато при таком графике я мог читать. Тогда я был уверен, что все знания, которые я смогу вложить в себя, компенсируя отсутствие высшего образования, не бесполезны и обязательно мне пригодятся. И я читал, слушал лекции, снова читал, делал конспекты прочитанного... Философия, история, экономика, математика, естественные науки, психология... Я ведь на что-то надеялся, когда это делал.
А потом... Потом в мою жизнь пришла любовь. Анна. Мы познакомились на автобусной остановке. Обменялись телефонами. Она была красива, уверенна в себе. В неё было трудно не влюбиться, и я позволил себе эту слабость. Мне казалось, что я тоже ей понравился. Мы много времени проводили вместе, подолгу гуляли. Потом решили съехаться и жить у меня в квартире. Я любил её, доверял ей. Но однажды, в пасмурный зимний день я проснулся дома один и обнаружил на кухонном столе записку. Было написано коротко и ёмко: «Я тебя не люблю. Прощай.» А когда я открыл потайной ящичек старого маминого серванта, чтобы купить водки и впервые в жизни по-настоящему напиться - я не обнаружил своей главной драгоценности: шкатулки ручной работы с мелодичным перезвоном, в которой хранились все мои скудные сбережения. В тот день я окончательно сломался. Я потерял всё: семью, мечту, любовь, надежду. С того дня и начался мой последний год.
В начале, я просто встал утром и пошёл на работу. Так продолжалось первые полгода. Я вставал в дни моей смены, привычно одевался и уходил, но я уже тогда чувствовал в себе накапливающиеся перемены. Привычного Андрея уже не было. В один день я просто не вышел на смену. Потом стал всё реже и реже выходить на улицу, разве что, раз в неделю, выходя вот так, на часок, «проветриться», заодно забегая в ближайший магазин. Поначалу я продолжал читать по инерции, но потом и это мне наскучило. Тогда, я стал проводить дни за компьютером зависая на форумах и в мессенджерах, но последнюю неделю я появлялся там только для галочки, обозначая своё присутствие парой строк. На жизнь себе я зарабатывал периодически подворачивающимися халтурками, но последний месяц я не делал и этого, проедая свои последние копейки. Я заболел самой страшной болезнью. Я неумолимо, день за днём терял интерес к жизни. От этого не было средства, не было спасения. Я понимал это, пытался бороться с апатией, но ничего не мог с собой поделать. И вот я здесь. Сижу на заснеженной лавочке в сквере, зажав сигарету в зубах, а холод нещадно колет мои пальцы через осенние ботинки, пронизывает летние джинсы, истёртые на коленях. Это моя жизнь. Это я её прожил, и я результат своей собственной жизни, продукт её обстоятельств. Как бы грустно это ни было. А грустно уже и не было. Я вдруг почувствовал, что свободен. Последняя ниточка, привязывающая меня к чему-то, уже оборвалась.
Я встал, отряхнулся от налипшего снега и пошёл на остановку автобуса. Ту самую остановку автобуса, недалеко от моего дома, где мы с Анной познакомились. Я ведь находил её страницу в социальной сети потом, через знакомого, когда мне было ещё не совсем всё равно. Она уехала в столицу, выйдя замуж за какого-то местного бизнесмена. Не удивительно. Со мной ей была обеспечена бедность, а с ним у неё есть всё. К сожалению, в этом мире выживает сильнейший. Или хитрейший... Или подлейший... А у таких как я, нет права даже на любовь.
Встав неподалёку от остановки, я принялся ждать. Мне захотелось прокатиться по городу. Самый длинный маршрут. Денег у меня нет, но оплата всё равно при выходе. Да и вид у меня такой, что за проезд, спрашивать не станут. Автобус приехал на удивление быстро. Это был обычный, потрёпанный жизнью ЛиАЗ. Детище ещё не до конца разворованной советской промышленности.
Я вошёл в распахнувшиеся двери и сел на потёртое сидение рядом с окном. За грязным стеклом начали неторопливое движение улицы города. По радио играл уже подзабытый шлягер. Песня была не к месту и совершенно не вписывалась в моё настроение, а точнее в его отсутствие. Я сидел и сидел, прислонившись лбом к стеклу и рассматривая родные мне улицы. Сейчас я отчётливо понимал, что прощаюсь. Прощаюсь с родным городом, прощаюсь с собой, прощаюсь с жизнью. Я в положении, из которого один выход: вперёд ногами, на свалку истории. Я отыграл, прожил свою незначительную роль здесь. Теперь пора. И лучше завершить жизнь с достоинством, самому, по обычаю самураев добровольно отправиться в небытие, сохранив, таким образом, честь. Честь, которую я давно потерял. Честь, которая валялась где-то в уголке сознания, ненужная и задавленная.
Доехав, почти до конечной, я выскочил в распахнувшиеся двери, чуть не сбив с ног порывавшуюся зайти в автобус девушку. Вслед донеслось что-то вроде «Куда прёшь, урод!». Правильно. Так мне и надо. Недалеко от меня располагался вокзал. Пройдя через заросший редкими кустами, и заваленный снегом и мусором пустырь, я вышел к железнодорожным путям. В шесть рядов располагались чёрные нити рельс. «Где то здесь был переход», - вспомнилось мне. Пройдя метров пятьсот вдоль путей, я поднялся на пешеходный мост, ведущий через пути. Людей не было. Наверху было чёрное, облачное небо, засыпавшее мелким снегом смертельно надоевший городишко. Сил не было совершенно. Я сел на снег, привалившись к ограждению, и вытолкнул из пачки последнюю сигарету. Перед глазами пробегали яркие и забытые, хорошие и плохие отрывки детства и юности, но тёплое чувство, которое обычно вызывают такие воспоминания, тонуло в сильнейшей скорби, смешивающейся с тихой злобой.
Я обнаружил себя плачущим навзрыд, лежащим на снегу в позе эмбриона. Какое-то время я всхлипывал, обхватив коленки руками. Затем встал, вытер рукавом лицо, и перелез через хлипкое ограждение. Было невообразимо больно и холодно. Я стоял, упёршись пятками в бетонное основание, удерживая себя одной рукой за сетчатый заборчик. Задрав голову, я всмотрелся в пустое и чёрное небо, силясь разглядеть хоть что-то. Ничего не было. Только мутная дымка облаков и снежная пелена.
- Прости меня, - вырвались из горла хриплые, еле слышимые слова.
Я огляделся по сторонам, наблюдая огни города, вдыхая холодный воздух и вслушиваясь в автомобильные гудки. А потом закрыл глаза, и, разжав окоченевшие пальцы, шагнул в пустоту. В так долго ждавшую меня бездну. Ненавистная гонка закончилась.