Притяжение [18+]

Почему ты смотришь на меня с опаской? И почему вдруг стало так нестерпимо холодно? Мои губы посинел. Образы стали смещаться, наконец-то становясь реальными. А потом я увидела глаза друга.

Беспокойство. Неверие в то, что это действительно была я.

Я ― доведенная.

― Они же уехали... Да? Уехали? ― Нервно спрашиваю, прижимая колени к груди.

В ванной холодно. Слишком холодно. Я не чувствую ног. Они будто бы оледенели.

Богдан касается моего тела, включает горячую вод, и мне становится чуть легче. Но только чуть.

― Да. Думаю, они уехали. ― Он вздохнул, присел рядом, возле краешка ванны, осторожно наблюдая за мной.

― О, это хорошо... хорошо... хорошо... ― Я нескончаемо повторяла слова, пытаясь переубедить то ли себя, то ли Богдана.

Он не верит. Не верит в то, что перед ним сидит его вечно сильная и непоколебимая подруга. Да, Богдан прав. Это больше не я. Это кто-то другой. Сломленный, доведенный смертник.

И тут начинаю захлебываться. Меня всю коробит, даже горячая вода не успокаивает.

― Мия! ― Людмила врывается в ванную с огромными глазами и растрепанной прической. ― О боже... Боже, моя девочка... ― И кидается ко мне, прижимая к себе. ― Мне рассказали! Господи! Что же ты творишь?!

Вытягиваю руку, отстраняю ее от себя, резко поднимаясь на ноги, отчего капли стали стекать по всему телу обратно в воду.

Они смотрят на меня как на сумасшедшую. Они еще не понимают меня. После, когда новости с фотографиями дойдут и до них, возможно, произойдет озарение, но сейчас ― рано. И я не желаю ничего им объяснять.

Выхожу из ванной, чудом не подскользнувшись на кафеле. Людмила укрывает меня большим махровым полотенцем, но я перестала что-либо чувствовать.

― Она не виновата. ― Шепнул за моей спиной Богдан.

― Что же... Что же теперь делать? ― Спрашивает у него ответным шепотом Людмила.

― Я все уже сделал.

Резко оборачиваюсь, цепляясь руками за плечи Богдана.

― Что ты сделал? ― Закричала я, чувствуя, что сама много не знаю. ― Что ты, черт возьми, натворил?!

Людмила оттаскивает меня от друга, просит прийти в себя, но, понимая, что я не намерена успокаиваться, тут же убегает на кухню, где лежит аптечка.

Я готова наброситься на него вновь. Мне мерещиться, словно это и не Богдан вовсе, а Еремеев. Но нет. Я отгоняю этот мучительный мираж.

― Успокойся, ― настоятельно просит он меня, но от таких слов моя злоба только увеличивается. ― Ладно-ладно! Я сделал то, что должен был сделать!

― Хватит увиливать!!

Перед глазами появилась кружка воды, которую я залпом выпиваю, чтобы как-то сбавить нервозность. Людмила с тревогой наблюдает за мной, после чего кивает Богдану.

― Зачем ты это мне подсунула? ― Вскрикнула я, чувствуя головокружение и сонность. ― Нет-нет! ― Начинаю пошатываться, вновь цепляюсь за плечо Богдана, практически повиснув на нем.

― Тебе стоит поспать.

― Что ты сотворил?

Все практически померкло. Я с трудом открываю глаза, пытаясь не заснуть, но сильное снотворное берет свое.

― Я написал заявление в полицию.

***

Кошмары... Его лицо... Ужасные звериные глаза, преследующие меня все время. Я не могу скрыться от них, они все равно находят меня и пожирают, не оставляя ничего, кроме пепла. Я прошу его остановиться, кричу во всю глотку, но ему все равно. Он находит... находит меня и убивает.

В конце концов я просыпаюсь в поту и холоде, осознавая, что даже среди родных стен страх не проходит. Он только усиливается. Я молниеносно подбегаю к окну и понимаю, что уже позднее утро, а главное ― его машины не было.

― Ты можешь отлежаться, ― вдруг голос Людмилы заставляет меня обернуться и понять, что в комнате я не одна.

― Где Богдан? ― Со всей силы сжимаю подоконник, чтобы не упасть.

― Он уже в школе, наверное. Ты проспала целые сутки. Милая, отлежись. В школе Стеша предупредит о том, что ты больна. ― Она не верит мне, точнее ― не хочет понимать.

― Это лишнее. Я пойду в школу.

Суматошные сборы напугали Людмилу, которая уже дернулась к двери.

― Напоить меня снотворным больше не получится. ― Резко отвечаю я, закидывая в рюкзак нужные книги. Надеюсь, домашнюю работу сегодня спрашивать не будут.

Мне буквально напролом приходится пробиваться мимо Людмилы, пытающейся меня удержать. Нет, она просто не понимает. Если бы она знала все ― то отпустила бы тут же. Мне нужно видеть Богдана, узнать что же он натворил в конце концов. Тогда пазл сложиться.

К моему прибытию уроки еще не начались, отчего я надеюсь на то, что сумею вытащить Богдана. Мне хватит и десяти минут разговора с ним. Но все мои мысли тут же улетучиваются, когда я ступаю через дверь, оказываясь на первом этаже школы.

Они все смотрят на меня. Только на меня. И практически у каждого ученика на лице ухмылка, злободневная ирония и издевка. Вся решимость дрогнула в этот момент. Я практически была готова попятится назад, но что-то удержало, подтолкнуло вперед, заставило сквозь стиснутые зубы прошагать дальше, под всеобщий гогот.

Терпи. Ну же, не покажи им свою сломленность. Не смей казаться слабой. Ты выдержишь, потому что правда на твоей стороне. А вся сила...

Меня резко хлопают по плечу. Я оборачиваюсь и вижу убегающего восьмиклассника, которого поддержали все собравшиеся в коридоре аплодисментами. Рука потянулась за спину, срывая лист бумаги.

"Шлюха"

Когда они видят то, с каким ожесточением я сжимаю листок бумаги в руках, тут же начинают смеяться еще сильнее.

Нет, сила не в правде. Сила во лжи, потому что именно в нее легче верить.

Я скривила улыбку. Смейтесь. Смейтесь же! Это же так весело! Весело губить меня. Я стою буквально в середине коридора, чувствую на себе каждый взгляд. А потом в толпе замечаю именно его. Он смотрит на меня, пожирает глазами, как в моем сне, но не улыбается. "Тебе не весело? ― хочется крикнуть мне ему. ― Почему же тебе не весело? Ведь всего этого добивался именно ты!"

Его светлая макушка исчезла, а я все также остаюсь стоять здесь, становясь все большим посмешищем. Я слышу сотни обидных фраз, тысячу обвинений в том, чего никогда не было.

А потом меня оттаскиваю за локоть.

― Грязь! Грязь! Грязь! ― Кричат мне вслед, и единственное, что я могу ― это криво улыбаться, чувствуя, как мой мир разрушился во второй раз.

Я в другой стороне коридора, где находятся два кабинета, отчего здесь практически всегда малолюдно.

― Тебе следовало остаться дома. ― Говорит мне Богдан. Он прошелся рукой по волосам, пару раз оглянулся, боясь, что на нас наткнуться вновь.

Когда я ехала в школу, сотворила целую речь, которую собиралась ему сказать, нос сейчас все забылось напрочь. И у меня только один вопрос. Только один чертов вопрос, ради которого я примчалась в школу.

― Зачем ты это сделал?

Мученически, истощенно прозвучали слова, заставив Богдана искренне удивиться.

― Разве я мог поступить иначе?

Качаю головой, понимая то, какую же ужаснейшую ошибку он совершил.

― Это все... Это все из-за этого... Иначе бы он не опубликовал эти фотографии. Ты спровоцировал его, и он подумал... ― Я сползаю по стенке, прячу лицо в дрожащих ладонях, но все равно не могу забыть этот кошмар в реальности.

― Объясни мне все.

Ворот рубашки не позволяет мне вздохнуть, перед глазами вновь плывут круги.

― Я не могу, ― пропищала в отчаянии, не могу. ― Но тогда, в туалете...

― Если ты опять скажешь, что я все не так понял, то я развернусь и уйду отсюда, потому что ты обманываешь себя. ― Богдан говорит это несколько строже. Неужели он правда считает, что все так просто?

― Но это правда!

― Нет!

― Да!

― Он запудрил тебе мозги!

― Он пытался защитить меня!! ― Вскрикнула я во все горло, чувствуя, как щеки начинают гореть. И правда, он заступился за меня, за Ваню. Он готов был убить тех парней. Кровь на моем лице вывела его из себя. И душа сказала правду, которую я не понимала до этой секунды.

Нервно зарываю руки в волосы, пытаясь отогнать миражи перед глазами. Ощущение такое, словно я приняла сильный наркотик, от которого до сих пор не могу отойти.

― В любом случае, он должен заплатить за то, что случилось на лестнице. ― Уже неуверенно возражает друг, на что я только усмехаюсь.

― А что было на лестнице? Разве он толкнул тебя? Нет! Ты сам полез наверх, сам подскользнулся и... ― Я вспомнила, как все это случилось, отчего дышать становилось куда тяжелее. ― Упал. Еремеев здесь ни при чем.

Богдан сделал шаг назад, потом вновь приблизился ко мне, заглядывая прямо в глаза.

― Ты оправдываешь его?

Отворачиваюсь от него, предпринимаю глупые попытки встать, но ничего не выходит. Оправдываю. Сама не понимаю ― зачем. Но тебе об этом знать не нужно.

― Я просто хочу все исправить, ― жалко отвечаю. Богдан помогает мне встать, после чего осторожно придерживает за талию, чтобы я не рухнула обратно.

― А есть ли в этом толк? ― Разумно. Я ищу ответа на этот вопрос в собственный голове, которая отчаянно пытается донести до меня слово "нет". Фотографии уже разосланы в интернете, и этот поток не остановить. Ни один школьник не забудет этой истории. Она не уляжется, что бы я не делала. История о блестящей ученице, гордости школы и примера для подражания, которая, как вдруг узнается, является истинной подстилкой, будет существовать еще многие десятилетия.

Мне кажется, что он стоит возле угла, смотрит на меня. А я смотрю на него в ответ. И вновь, как вчера, меня обуревает невообразимая ярость.

― Нет. ― Четко произношу я в слух, резко останавливаясь. Богдан удивленно взглянул на меня, не понимая значения этого слова. ― Ничего уже не исправить... Теперь они будут издеваться надо мной до конца жизни.

― Я не позволю. Буду всегда рядом. ― Я ласково взглянула на него, потрепала волосы. Друг. Настоящий друг. А я чертова предательница. Но я должна разобраться во всем сама, не должна включать в этот водоворот вендетты близкого мне человека. ― Все обязательно будет хорошо.

― Конечно, конечно...

Но я не верила его словам. Уже тогда я понимала, что этот процесс насилия не остановить.

В коридоре появляются люди в форме, явно разыскивающие нас.

― Что они здесь забыли? ― Напряженно задаюсь вопросом, видя, как они приближаются все ближе и ближе.

― Вот они, ― указывает наша классная, находящаяся в некотором замешательстве.

Полицейский откашлялся, после чего четко произнес.

― Харитонова Мия Олеговна и Павлов Богдан Вячеславович! Вы должны будете пройти с нами в местное отделение полиции.

***

Сначала в комнату к следователю вошел Богдан, меня же попросили остаться в коридоре и дождаться своей очереди. Я глупо разглядывала потолок, вытянув ноги. В голове продолжали звучать усмешки учеников нашей школы, а восьмиклассник будто бы все время вновь бил меня по спине и убегал. Я не могла выкинуть эти образы.

Возле меня неожиданно оказались родители Богдана.

― Хорошо, что ты здесь одна. ― Осторожно произнесла его мать, присев рядом со мной. Я даже не смогла взглянуть на меня, потолок, почему-то, казался мне намного интереснее. ― Нам бы хотелось поговорить с тобой лично, без Богдана. ― Женщина кивнула мужу, который присел с другой стороны от меня. Меня будто бы зажали, чтобы я точно не сбежала. ― Мия, ты же знаешь то, что произошло той ночью, но все равно не говоришь нам. Почему? ― Голос вдруг ее сорвался, я задержала дыхание. ― Почему ты прикрываешь преступника?! Нашего сына, твоего друга чуть бы не убили, а ты молчишь!

― Я не прикрываю преступника, ― осторожно отвечаю им.

― Тогда ты дашь показания, да? ― Тетя Аля буквально молит меня, держит за ладонь, слегка сжимая ее.

Из кабинета следователя выходит Богдан. Я слышу, как вызывают меня, поэтому скоро встаю и захожу, чувствуя на себе взгляды его родителей.

И вдруг я встречаюсь прямо с ним, с моим реальным кошмаром. Он ждал меня, однозначно. Потому что стоило мне перейти порог, как его взгляд уже направлен только на меня. Я не понимаю его чувств, но челюсть сжата настолько, что скажи ему хоть одно грубое слово ― он прикончит меня на месте.

― Простите, я... ― Меня страшно затошнило. ― Мне нужно в туалет, иначе я вырву здесь же.

Следователь вскочил, указал мне направление, после чего я выбегаю из кабинета, прижимая ладонью рот. Буквально врываюсь в кабинку, после чего меня рвет в унитаз. Желч прожгла горло, даже вода не помогает. Меня рвет вновь.

И этого человека я чуть бы не убила! Этому человеку я готова была проломить череп топором!

Вновь тошнота. В пустом желудке и без того ничего нет. Тело содрогается, я хочу сбежать отсюда.

В женском туалете открывается дверь, после чего в мою кабинку заглядывает Толик. Я угадываю его по одной едкой парфюмерной воде.

― Проваливай отсюда!

Он оглянулся, немедленно вывел меня из кабинке, заставив сесть на на подоконник.

― Нельзя, Мия! Нельзя! ― Быстро протараторил он, давая мне легкие пощечины по лицу. ― Не смей давать показания Германа, иначе он окончательно превратит твою жизнь в Ад.

Я истерично расхохоталась Толику прямо в лицо.

― Ад? Он уже превратил ее в Ад! Мне нечего терять!

― Ты так в этом уверена? ― Мое тело наклонилось вперед, но Толик вовремя удержал меня за плечи. ― В твоей жизни еще много света, а Герман может сделать так, что будет одна темнота. И это не пустые слова! Не пиши на него свидетельские показания. Или ты хочешь, чтобы он окончательно отобрал у тебя Стешу?

Я тут же выпрямилась.

― О чем ты говоришь?

― О том, в чем уверен больше всего. Если ты напишешь эти показания, то Стешу больше не увидишь. Понятно?

― Более чем. ― Я оттолкнула его, спрыгнула с подоконника, после чего тут же умылась.

В кабинет следователя я входила уже спокойнее. Герман несколько секунд поглядел на меня, ухмыльнулся, после чего с веселым настроением отвернулся к окну. Не удивлюсь, если Толика подослал он.

― Итак, Мия, вы знаете этого молодого человека? ― Я осторожно кивнула, стараясь выглядеть непринужденно и равнодушно. ― В каких вы отношениях с Германом Еремеевым?

― Мы учимся с ним в параллельных классах. Все.

Следователь однозначно ожидал большего. Он порылся в некоторых документах, после чего достал один из них.

― Ваш близкий друг, Павлов Богдан, утверждает, что Еремеев Герман спровоцировал несчастный случай на него в ночь школьных танцев... ― Следователь продолжил читать заявление Богдана, но я отвлеклась, замечая на запястье Еремеева серебристый браслет, который мама оставила Стеше. У меня был точно такой же. О нет, она не могла отдать его ему. Еще в детстве мы поклялись с ней в том, что сохраним эти вещи. Больше от мамы ничего не осталось. А теперь он носит ее браслет. ― Вы подтверждаете данные показания?

Мы были еще детьми, но уже тогда поклялись в том, что передадим эти вещи только самым близким и любимым. Я сглотнула. Стеша не могла его любить, но что если... Она возненавидит меня, если Герман пойдет по этапу. И тогда я точно ее потеряю.

― Нет. ― Вдруг прерывисто ответила я. Еремеев злорадно ухмыльнулся, скрестив руки на груди. ― Нет, я ничего не подтверждаю. Богдану почудилось участие Еремеева в этом происшествии. Богдан просто упал на лестнице, а его сознание, чтобы преодолеть боль, выдумало образ Еремеева...

― Вы уверены в этом?

― Абсолютно. А теперь я могу идти? ― Я вскочила на ноги, молниеносно преодолела расстояние до двери. ― Дела не будет, ведь так?

― Боюсь, что здесь нет состава преступления. ― Пожал плечами следователь.

И я кивнула. Не знаю, кому именно. Самой себе ли, полицейскому или же Еремееву. Но я сделала это, после чего вышла вон. На меня тут же нацелились взгляды всего семейства Павловых. Тетя Аля потянулась в мою сторону, но я отскочила от нее.

― Простите, ― только и прошептала я, тут же ринувшись как можно скорее к выходу.

***

Я нагло прогуливала школу, ничего не говоря Людмиле. Я даже не оправдалась перед ней, просто поставила перед фактом, прося оставить меня одну. Стеша же, наоборот, регулярно посещала уроки, но по вечерам больше не выходила, отчего ходила безумно раздраженная по всей квартире. Мне казалось, что порой она стояла возле двери в мою комнату, желая сказать что-то едкое, но все было тихо.

Практически одна, я убивала собственное время, решая, как же жить дальше. Сердце отчаянно подсказывало: это был не последний удар Еремеева, и я ждала худшего. Больше сообщений не было. Оно и понятно. Чем ему меня шантажировать? Моя репутация уничтожена, сообщения в социальных сетях были полны пошлых шуток. Меня зарегистрировали во многих интернет ресурсах, в которых девушки торговали своим телом. Пришлось отключить телефон.

По вечерам, за эти три дня, звонил отец. И я, сжимая в руках что-то твердое, отчаянно твердила: "У нас все замечательно. Не беспокойся, папа". И отец верил этой бесподобной лжи.

Боль меняет человека. И я почувствовала это собственной кожей. Отношение к людям изменилось ― я не доверяла никому. Даже Людмилы сторонилась, не позволяя себе выходить при домочадцах из комнаты. Стеша презирала меня, открыто ненавидела, называя завистливой сумасшедшей.

Историю с фотографиями Людмиле, разумеется, преподнесли не со справедливой стороны. И родная бабушка отделилась от меня. По вечерам, когда я сидела в собственной комнате и беспощадно ревела в подушку, слышались их голоса.

― Мия становится невыносимой. Заметила, что стало с ее лицом? Когда я случайно зашла в ванную, клянусь, она как волк оскалилась на меня.

―Знаю, знаю... Я подумывала о клинике...

― Какой клинике?

― Это что-то вроде санатория, но с психиатрическим уклоном.

И я ревела в подушку еще сильнее.

Эти три дня показались мне настоящим адом, который длился целую вечность. Я ненавидела каждого, презирала саму себя и становилось такой, какой мня отныне представляли.

― Эй, сестричка! ― Стеша стала тарабанить по двери, которую я резко распахнула, напугав ее. ― Выглядишь ужасно, ― надменно сообщила она.

Впервые мне захотелось жестоко ударить ее лицо несколько раз по стене, до тех пор, пока я не вышибла бы все ее мысли о Германе из головы.

― Учителя тебя в школе ищут. Бояться, что наша золотая девочка не окончит школу. Что мне им сказать?

― Проваливай отсюда нахер, ― я не ожидала подобной грубости от самой себя. Лицо Стеши вытянулось, она отступила на шаг, прикусив губу. ― Чертова предательница. ― Ткнула я ее в грудь, позволяя себе высказать все, что накопилось в моей душе за эти долгие дни, проведенные в одиночестве. ― Ты не только меня предала, но и нашу маму. Память о ней. А сейчас свали отсюда, пока я не достала топор!

Девушка взвизгнула, тут же исчезая из моего поля зрения.

Но я почувствовала такой странный прилив сил. От сказанных слов что-то высвободилась, я почувствовала себя чище. В жилах будто бы забурлило что-то. Я медленно подошла к зеркалу, разглядывая собственное отражение.

Лицо похудело, появились острые скулы, о которых мечтают все современные девушки. Волосы были грязными, я собрала их еще три дня назад в противную косичку. Теперь же мне это перестало нравится. Я схватила ножницы, повертела их, после чего одним лишь движением состригла волосы под самые плечи. Мне показалось этого мало, и я, как маньячка, стала все яростнее и яростнее управляться с ножницами. Кончики волос только слегка касались моих открытых плеч.

Стало еще лучше.

Подводкой для глаз рисую стрелки, которые кажутся мне боевой раскраской. Так разгораются мои глаза.

Схватываю рюкзак, после чего тут же выхожу из дома под тяжелый вздох Людмилы.

Все будто бы и ждали моего появления в школе, чтобы вновь вдоволь посмеяться. Меня узнают даже в черной толстовке и глубоком капюшоне. И вновь. Вновь тот самый восьмиклассник, который стал всеобщим любимцем, подходит ко мне с ехидной улыбкой. Я медленно движусь в отдаленное школьное крыло. Они рассчитывают на то, что я запугана, но я только дожидаюсь удобного момента.

― Эй, ну куда ты? Не уходи! Смотри! У меня такие классные фотографии! ― Кричит мне восьмиклассник. Я упираюсь в конечную стену, он подходит все ближе. И довольно-таки большая толпа уже вытащила свои телефоны, переговариваясь: "Сейчас будет настоящий взрыв Ютуба!"

Перед глазами мелькают распечатанные фотографии, которые я тут же выхватываю, отбрасывая их подальше. Тут же ловлю хилого восьмиклассника, поворачивая его к себе спиной, и начинаю медленно, сладко сдавливать его горло. Мой капюшон спадает, многие не верят в то, что перед ними действительно я. Я больше похожа на остервенелую собаку, которую загнали в угол. Но собака больше не боится.

Паренек что-то кричит, пытается меня поцарапать, чтобы высвободиться, но я сжимаю его горло еще сильнее, отчего, спустя минуту, он наконец-то не противиться, понимая, что иначе сделает хуже. Уроки, данные мне отцом еще в детстве, когда я практически жила в казармах, не прошли даром.

― Позовите Еремеева! ― Заорала я. ― Сейчас же притащите его на это место!

Я не ожидала, что половина толпы тут же побежит за ним. Но многие, кажется, искренне испугались. Он появился через несколько секунд, словно все время был рядом. Сначала, как и многие, не поверил, что перед ним действительно я, отчего долго вглядывался в мое обезумевшее лицо.

Он оттолкнул всех от себя, вышел вперед.

― Давно не видел тебя в школе, Харитонова, ― парень делает осторожный шаг в мою сторону, но я внимательно слежу за ним, не позволяя себя обдурить.

― Соскучился? ― С сарказмом выплевываю я. ― А я, как видишь, пришла. Ты, наверное, и не ждал меня... Эх, как же жаль, а я ведь надеялась. ― Покачиваю головой, замечая, как он удивляется все больше и больше таким переменам. ― Кстати, не твой пасынок? ― Я резко давлю на горло, отчего парень хрипло вскрикивает. ― Он просто так активно лез ко мне. Ну? Не твой? Да-а... А ты там живой еще, да? ― Обратилась я к жертве. ― Тоже, наверное, не ожидал того, что грязные шлюхи способны постоять за себя.

― Меня-то ты зачем позвала? ― Еремеев, которого явно не волновала участь мальчишки, собирался уже уйти, как я остановила его только одной пущенной на ветер фразой.

― Наша война выходит из подпольных нор, не находишь?

Парень обернулся на мгновение. Оглядел меня. Весело ухмыльнулся. После чего скоро ушел. Мои слова не были понятны всем, кроме него. И эта мысль забавляла обоих.

Я отталкиваю с трудом дышавшего мальчишку, который тут же рухнул на пол, прося медицинской помощи. С презрением оглядев его, собравшуюся толпу, я перешагиваю через его тело и направляюсь куда глаза глядят.

***

В коридоре мне не давали прохода все ученики. Каждый считал своим долгом подкинуть мне подлую бумажку, исписанную пошлыми стишками и шуточками. После второго урока в собственном пенале я обнаружила сразу несколько листовок. Удивительно, но мой класс упрямо молчал, стараясь меня игнорировать. Все это напоминало хорошо слаженный бойкот.

Богдан тоже молчал. То ли был в обиде на меня, то ли просто старался не лезть, пережидая опасное время волнений. На одном из уроков он тихо произнес в знак поддержки.

― Тебе идут короткие волосы.

Я весело ему улыбнулась, после чего впихнула прилетевшую новую записку в грудь отправителю.

Мне это нравилось. Нравилось видеть раздражение на лицах людей, нравилось то, что я чувствовала себя выше всех. Нравилась эта жизнь, эта маска.

Но такая я не нравилась учителям, которые с подозрением относились к моим действиям. Только за один этот день я получила около десятка замечаний просто за то, что отвечала всем, кто пытался меня унизить. Даже в коридоре меня отсчитали за то, что я толкнула какую-то девушку. Почему-то факт того, что за секунду до этого она прилюдно обозвала меня ободранкой, никто не учел.

Это был мой первым день, когда я не заботилась ни о чьих чувствах, когда я не позволяла себя оскорблять безнаказанно. И как бы это не приносило удовольствия, мне все равно было тяжело. К конце дня, когда я стояла в раздевалке, желая, чтобы никто на меня наткнулся, я услышала жалобный плач.

Мои стрелки уже практически стерлись, уверенность куда-то улетучилась вместе с ними же. Мне стоило сидеть на подоконнике и упрямо думать о собственных проблемах, но я не сдержалась и заглянула в уголок, откуда исходили тихие голоса.

― Не понимаю, что же я ему сделала, ― открыто плакала на вид четырнадцатилетняя девушка перед своей подругой. ― Он просто сказал, что теперь не будет общаться со мной. И, знаешь, почему? Ему, видите ли, запретили!

― Кто?

― Не знаю... Хозяин его компании, черт! ― Девушка стерла слезы, но с тем и размазала туш.

― Это Еремеев? ― Неслышно пропищала подруга ревущей, на что та кивнула.

― Не понимаю, ― покачала та в ответ головой. ― Все было хорошо. Мы практически уже готовы были встречаться, а потом он сказал мне... Знаешь, что он мне сказал?

Я затаила дыхание, сжимая кулаки.

― Он говорил, что я слишком плоха, чтобы быть его подругой. А потом подошел этот Еремеев. Он посмотрел на меня так, словно я ничтожество. Но это пусть... Он всегда такой... Но он позволил себе это произнести в слух. "Ты до сих пор не закончил с этой малявкой? Погляди: она же сейчас расплачется! Ха-ха! А мне казалось, что дурные шлюшки плакать не умеют". ― Девушка спародировала его тон, и я безошибочно узнала в этих словах Еремеева.

― Это еще ничего, ― подруга успокаивала ее, но все было без толку. Девушка плакала еще сильнее. ― Только вчера, мой брат пошел за школу, ну, туда, где они курят обычно. А там оказался Еремеев. Так он так избил брата, что я насчитала около шести синяков по всему телу!

Это не помогло. Четырнадцатилетняя стала трястись еще больше.

― Он ― зло!

Я знала это, но не замечала в собственной жизни до тех пор, пока Еремеев не ворвался в нее. Я была эгоисткой. Не обращала внимания на других, жизни которых он портил. Только сейчас мне вспомнилось то, что из-за него из школы ушло еще в том году два человека.

― Перетерпи. Я думаю, к тебе он больше не подойдет. Не за чем же. Год остался ― и все мы вздохнем полной грудью.

― А как нам всем выжить этот год?!

В том-то и дело, что мы все только и выживаем. Еремеев держит под контролем практически весь наш район, всех людей. Его бояться, сторонятся, потому что на каждого у него есть нечто постыдное.

Я схватила куртку и выбежала из школы, надеясь на то, что найду выход.

***

Если раньше дом был домом, то теперь это поле молчаливого боя.

Еремеев перестал звать Стешу на свидания, в чем она винила меня.

― Его машина вдребезги! Психопатка с топором!

Я молча выслушивала все это, после чего попросила ее заткнуться. Стеша обиженно ушла ванну, где ее зачем-то ждала одна из подружек.

В кухне Людмила тоже молчала. Не знала, что мне сказать. И поэтому, когда я появилась, она поспешила уйти к соседке будто бы по важному делу.

В этой самой кухне когда-то курил Еремеев. Помню, как тогда я наивно его терпеть не могла. Сейчас же все это перешло в ненависть. Я взглянула на свое отражение в кружке чая. Он меняет его. По его влиянием течет моя жизнь. И я собственной жизни больше не хозяйка. 

Холодной водой беспощадно умываю лицо, размазывая остатки косметики еще больше. Меня раздражает все это. Я понимаю, что все, что происходит сейчас со мной ― сугубо его вина, и мне не следует гнуться под его линию, но состояние просит быть меня сильной, боевой. Раздраженно фыркаю в зеркало. 

― Вот до чего ты докатилась, ― шепотом произношу, видя во всей этой картине больше театр абсурда, чем реальность. 

В дверь позвонили. Я выпрямилась, ожидая, что Стеша сейчас рванет к двери, так как в гости в наш дом заглядывают только к ней, однако ничего подобного не случилось. Стали звонить более настойчиво. Я выхожу в коридор и с полной решимостью открываю дверь, почему-то думая, что это пришел он. 

Но я ошиблась. 

Первое, что я заметила ― отеки по всему лицу, заживающие синяки, которые уже приобрели блекло-желтый оттенок. А потом неизвестный поднял свой взгляд на меня, и я узнала его, резко сделав вдох и сжав ручку двери. 

― Думаю, мне стоит представиться.

― Я видела тебя. ― Выдохнула я, чувствуя жуткое волнение перед этим человеком. ― Тебя Еремеев...

― Не хотелось бы вспоминать, ― болезненно произносит парень. ― Хотя, я здесь по одному важному делу, и оно прямо касается Еремеева. 

― Кто еще там? ― Из двери в ванную показалась голова Стеши. Мне даже не сразу получилось узнать ее. Теперь это уже не была моя сестра. Ее блондинистые волосы, бывшие всегда предметом зависти всех ее подружек, сменились на черные. Я буквально ахнула, сжав дверную ручку до предела. ― Что? Нравится? Не только же тебе изменять свой стиль. ― И высокомерно ухмыльнувшись, она исчезла.

"Как же я ненавижу блондинок... Как же я ненавижу блондинок... Как же я ненавижу блондинок..."

Я болезненно сжала дверную ручку до предела. Она все это делает не ради себя, а ради него единственного. 

― Знаешь, я буду краток. Есть такая пословица... ― Напоминает о своем присутствии гость, которого я все еще держу на пороге. Медленно перемещаю на него свой полный ненависти взгляд, который вовсе не должен был быть адресован ему, но эмоции так и вырываются из меня. Я больше не желаю ничего скрывать. Да, я ненавижу его. Ненавижу всем сердцем. И пусть люди видят это. В чувствах нет ничего постыдного. ― Враг моего врага...

― Мой друг, ― прерывисто выдохнула сквозь стиснутые зубы, не дав ему договорить. 

Парень уверенно кивнул, криво улыбаясь. Было в его глазах что-то зловещее, практически до чертиков пугающее. Но меня это не испугало. Между нами установилось странное взаимопонимание. 

Я отхожу в сторону, пропуская его в квартиру. Дверная ручка буквально плавилась в моей ладони.

Я желаю восстать из Ада, в который меня загнал Еремеев. 

***

Некоторые просили меня скинуть свой Инстаграм. Если вы читали "Мы Убиты Космосом", то в конце, в одной из глав, были все ссылки. Но я оставлю их и здесь. 

Я создаю новую страницу в Инстраграм по определенным причинам. (Подписавшись, вы поймете почему). Там будут мои "песни". Я буду вас ждать. Первые два дня я оставлю аккаунт открытым, чтобы вы не дожидались ответа на подписку.

PESNYAPLANETYPLUTON

Я вас жду.

Другой аккаунт:

NEVSKAYAANN

Будет также продолжен, однако больше вы обо мне узнаете в новом аккаунте. Если захотите, то я проведу прямой эфир (о котором постараюсь заранее уведомить), где объясню некоторые моменты связанные с книгами. Объясню сюжетные линии, расскажу пару фактов и просто отвечу на ваши вопросы.

И еще один важный момент. Я удалила книгу "Алые Небеса". Прочитать ее на Ваттпад больше не получится. Надеюсь, что скоро у меня появится время, и я смогу отправлять эту книгу в Вконтакте по личным просьбам. Куда-то подписываться, где-то голосовать, платить будет не нужно. Вы просто просите "АН", я вам отправляю. НО не сейчас. Когда смогу начать отправлять ― напишу в одной из глав. 

Люблю!