Пролог.
28 августа 1998 год
Тишина.
Единственное, что так приятно наполняет стены книжного обителя, смешиваясь в расслабляющую какофонию звуков бьющих в окна капель дождя и тихо тлеющих свечей, что приветливо располагаются буквально на каждом втором шагу книжных стеллажей. Гермиона приходит сюда уже шестнадцатый раз за неделю в неистовой надежде найти здесь что-то стоящее, что хоть на немного, но все же позволит продвинуться дальше в разработке реституции памяти её родителей. И хотя сейчас Грейнджер искренне понимает, что этот вечер тоже не даст особых плодов успешного результата времяпровождения в школьном книгохранилище, она все же не отступает. Потому что слепо верит в путеводные карты и предсказания. Верит, что однажды сможет отыскать все потерянные ответы в пыли книг. Нет, в перстах.
Так звучит лучше.
Она давно не плачет, оставив это дело другим. Ибо у неё буквально не остается на это времени. А если и выходит так, что появляется мимолетная возможность отдохнуть от бесконечных поисков, то Гермиона лишь уподобляет это время прикосновению скальпеля к обнаженной коже, что не щадя ни кровеносные сосуды, ни сухожилия болезненно впивается в мягкую кожу безвольного тела, вырезая из него остатки ее самой.
Боль...
На душе царит собранное в тугой ком спокойствие с сосредоточенностью, что тесно граничат с безумием и отчаянием. Она медленно проходит вдоль темного стеллажа запретной секции, плавно скользя тонким пальцем по корешкам старинных книг, вдыхая в себя запах столетнего слоя пыли. Запах отрешенности и скорби. Здесь нет громких замечаний слизеринцев, что даже после войны стараются придерживаться стереотипу о чистой крови, нет безгранично долгих взглядов, что едва не впиваются в ее хрупкую спину острыми ножевыми и нет места для полного правления тьмы. Здесь есть лишь пыль в скрипучем полу, на деревянных полках и пожелтевших от времени страницах книг.
Гермиона мысленно обещает себе убраться в этом месте на следующей неделе, и осторожно очищает обложки книг от пыли, получая открытую возможность лицезреть названия фолиантов. И снова понимает, что это не то, что ей нужно. В этот же момент ей кажется, что это «снова» и послужит верной причиной ее морального самоуничтожения.
* * *
28 августа 1998 год
Малфой-Мэнор был уже не тем, каким был раньше, до войны. Это место буквально загнило после очередных собраний Пожирателей смерти, от убийственных пыток Лестрейндж и от чудовищных смертей, что были за стенами огромного мрачного замка. Больше это место для Малфоя младшего не считалось домом.
Одна лишь боль, погружалась в Мэноре.
Драко и Нарцисса остались совершенно одни без какой-либо помощи от сторонников и даже собственного мужа. После всех ужаснейших поступков, Люциус Абраксас Малфой был заключен в Азкабан, взявший всю вину на себя, тем самым защитив свою семью. Нарцисса Малфой была в глубочайшей депрессии, тем самым была заражена смертельной болезнью. Медицина существует, как в мире маглов, так и в мире волшебников, хотя между ними и существуют большие различия.
Все, что могла делать Нарцисса – это лежать. Она была ужасно слаба, без посторонней помощи женщина не могла подняться с кровати. Им несказанно повезло, что домовые эльфы были очень преданны своим хозяевам и не могли бросить их, даже если они были ужасными людьми в прошлом или настоящем.
Драко остается один, у него есть только он. Помощи было просить не у кого, и тем более помогать Малфоям — бывшим Пожирателем смерти — никто не собирался.
— Что теперь мне делать, Мэрлин? — сказал Драко, глядя в свое отражение в мутном зеркале. — Что стало с нашим домом? — все так же стоя возле зеркала, он уже обращался не к себе, а к матери, которая лежала позади него на кровать, смотря в потолок.
— Больше такого не повториться, — повернув голову в сторону зеркала, она взглянула уставшим больным взглядом на темный силуэт Драко.
Руки непроизвольно сжались в кулаки, он ничего не понимал, громкий звон разбитого стекла больно ударил по барабанным перепонкам.
Не совладал с эмоциями вновь.