Руины и воля в движении.
Февраль медленно таял, уступая место предвестникам весны. В районе Бенедиктбойерна, альпийская природа постепенно оживала после долгой зимы. Холодные ветры, приносившие снегопады, сменились влажными, теплыми бризами, приносящими запах тающего снега и набухающих почек. Солнце все чаще выглядывало из-за туч, прогревая землю и заставляя сосульки таять, превращаясь в звенящие ручейки, стекающие с крыш монастыря.
В долине Лойзах воздух наполнялся свежестью и пением птиц. Горные склоны, освобождаясь от снежного покрова, начинали зеленеть. Юрген чувствовал это пробуждение, импульс жизни, проникающий во все вокруг. В его душе, скованной мраком войны и заточения, зарождалось что-то новое, хрупкое, но все же надежда.
Несмотря на строгую цензуру и информационный вакуум, Юргену удавалось получать обрывки сведений о ходе войны. В условиях относительной свободы в монастыре, он мог подслушивать редкие разговоры между охранниками, иногда краем уха слышал радиопередачи, доносившиеся из служебных помещений. Самым же ценным источником информации стали газеты и журналы, которые попадали в библиотеку монастыря, пусть и с некоторым опозданием и подверженные цензуре.
Именно из этих, порой скудных источников, Юрген узнавал о событиях на фронтах. Он понял, что союзники, прорвав линию Зигфрида, неумолимо приближаются к Рейну. Новости о том, что части двенадцатой группы армий США подошли к Кёльну, стали для него одним из самых тревожных, но и самых многообещающих известий. Но даже из этой скромной информации можно было понять, что Кёльн разрушен. Более двухсот шестидесяти авианалетов превратили город в руины. Важность этого города для союзников была очевидна: он был ключевым пунктом, через который можно было переправиться через Рейн. Юрген понимал, что Кёльн станет местом ожесточенных боев. Он знал, что американцы, подойдя к городу, столкнутся с ожесточенным сопротивлением. В газетах писали о больших силах, стянутых к городу, о подразделениях третьей бронетанковой дивизии США и сто четвертой пехотной дивизии, готовых к кровопролитным городским боям. Он представлял, как американские танки и пехотинцы, с поддержкой артиллерии и авиации, будут штурмовать руины, а немцы, укрепившись в развалинах, будут отчаянно защищать каждый дом. Он узнал о силах, которые держали оборону в районе Кёльна. Немецкие части, измотанные и плохо вооруженные, отчаянно пытались сдержать натиск. Из скупых строк газет он понял, что бои шли за каждый дом, за каждый перекресток.
Пятого марта, когда части дивизии прорвались на окраины города, в газетах сообщалось об упорных боях. Скоро в Кёльне начнется настоящая мясорубка.
Сведения, которые Юрген получал, пусть и обрывочные, заставляли его все сильнее чувствовать необходимость вернуться домой. Он понимал, что времени почти не осталось. Он должен был быть там и найти своих.
Во время прогулок зародилась идея о его "монашеском" облачении для побега. Он решил, что для перемещения в Альпах, где ему предстояло скрываться, ему потребуется одежда, которая бы сливалась с местностью и не привлекала лишнего внимания. Взяв за основу простые холщовые ткани, используемые в монастыре для пошива ряс, Юрген с помощью монахов, умелых в ручном труде, смастерил подобие рясы из грубой, серой ткани, напоминающей монашескую, но более практичной для передвижения в горах. Дополнив ее широким капюшоном, скрывавшим его лицо, и простыми, прочными сапогами, он стал напоминать заблудившегося путника или, что было более вероятно, монаха, отправившегося в паломничество.
Настал день, когда он решился признаться в своих планах Теодору.
Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, Юрген постучал в дверь его кельи. Аббат, как всегда, встретил его с теплом и пониманием.
—Отец аббат, - начал Юрген, - я должен вам сказать...На самом деле..Я не могу здесь больше оставаться. Я должен уйти.
Теодор выслушал его внимательно, не перебивая. Он знал, что этот момент неизбежен.
—Я понимаю, - ответил аббат, положив руку на плечо Юргена. - Я знал, что ты не создан для этого места. Ты - человек действия. Но знай, что мы всегда будем помнить тебя.
Юри рассказал аббату о своих планах, о том, как он собирается уйти, как будет двигаться, надеясь присоединиться к союзникам. Теодор выслушал его, дал ему несколько советов, благословил на путь и, главное, снабдил его необходимыми вещами: немного еды, лекарствами, картой местности и даже небольшой суммой денег, которая была собрана другими монахами.
—Господь с тобой, дитя мое, - сказал аббат, обнимая Юргена. - Помни о нас в своих молитвах. И пусть тебя хранит Его благословение.
Ночь шестого марта выдалась сумрачной, облачной. Туман стелился по долине, окутывая монастырь в серый саван. Луна пряталась за тучами, погружая мир в полумрак.
В предрассветном тумане, окутавшем монастырь, Юрген, облаченный в серую монашескую рясу, крался по пустынным коридорам, сердце его отчаянно колотилось. Каждый шаг, каждый вздох был наполнен предвкушением свободы и страхом перед неизведанным. В нем боролись два чувства: облегчение от обретенной воли и тревога перед неизвестным будущим. Узкий, скрытый проход, известный лишь немногим, вел его к спасению. Он миновал спящих охранников, его глаза, привыкшие к темноте, выискивали малейшие детали, которые могли выдать его. Перебравшись через ограждение, он оказался на свободе.
Холодный, влажный воздух обволакивал его, наполняя легкие свежестью. Он был один, вольный, и это, несмотря на все тяготы, рождало в нем чувство глубокого удовлетворения. Юрий шел навстречу весне, навстречу свободе, в туманное, облачное утро. Отныне он сам распоряжался своей судьбой. Направляясь на север, в сторону Кёльна, Юрген ощущал на себе всю тяжесть этого выбора. Путь предстоял долгий и опасный. Ни документов, ни связей, лишь карта, немного еды и решимость, закаленная годами.
Идя через Альпы он стремился избежать основных дорог, кишащих патрулями. Горные тропы, знакомые ему по прогулкам с аббатом Теодором, казались лучшим укрытием. Ночи, проведенные в пути, были холодными и тревожными. Он прятался днем, опасаясь обнаружения, а ночью, под покровом тьмы, шел, чувствуя себя загнанным зверем. Горы, казалось, впитывали его страх, его надежды, его тоску.
Встречи с людьми были редкими. Он избегал прямых контактов, но приходилось просить о помощи, умолять о пище и крове. Его "монашеский" вид, казалось, вызывал скорее сочувствие, чем подозрения. Некоторое время ему удалось путешествовать с фермером, перевозившим продовольствие для фронта. Юрген, чувствуя себя обязанным, помогал ему, и это спасало его от одиночества.
В его голове роились мысли о том, что происходит в стране и было грустно от понимания, что город, где прошло его детство, разрушен, но это давало и надежду. Надежду на скорое освобождение, на мир. Война, охватившая Германию, была для него не просто историческим событием. Он видел, как искалечены судьбы людей, как рушатся семьи, как родная страна погружается в пучину хаоса. Он видел и немецких солдат, обессиленных, деморализованных. В их глазах он читал усталость, страх, а порой - отчаяние.
Ужас, охвативший Кёльн, наполнял сердце тревогой. Бои за этот город стали для него символом борьбы, надежды и, одновременно, огромной трагедии. Он знал, что его ждет тяжелое испытание, но это было его единственным шансом на жизнь, на будущее.
Добравшись до Кёльна седьмого марта, Юрген ощутил, что попал в самый настоящий ад. Город был разрушен. Некогда величественные здания превратились в груды обломков. Улицы были завалены мусором, разбитой техникой и трупами. Дым стоял, застилая солнце и придавая воздуху запах гари и смерти. Бои продолжались. Слышались выстрелы, взрывы, крики. Американские танки, отмеченные белыми звездами, медленно двигались по улицам, ведя огонь по последним очагам сопротивления.
Он шел ,преодолевая препятствия, избегая патрулей, постоянно оглядываясь. Сердце его сжималось от увиденного. Это был не просто город, это был его дом, его мир, превращенный в руины. Он думал о Лизель, о Марте. Живы ли они? Что с ними случилось?
Дорога до Herrenhaus Falkenburg казалась бесконечной. Каждый шаг давался с трудом, но Юрген гнал себя вперед, не обращая внимания на усталость, на боль, на страх.
И вот, издалека, сквозь дымку, Юрген увидел свой район. И тут же его сердце оборвалось. Вместо величественного, старинного особняка, выстроенного из светлого камня, с башенками, эркерами и резными балконами, на его месте зияла огромная черная дыра. Особняк с выгравированной над дубовыми воротами надписью, рухнул под ударом бомбы. От него остались лишь обугленные стены и груда обломков.
"Интуиция не подвела," - выдохнул Юрген, задыхаясь от горя и усталости. Последние дни его невыносимо тянуло сюда, и вот теперь он видел причину. Сквозь слезы, подгоняемый страхом и надеждой, он бросился бежать к развалинам, забыв об опасности, забыв обо всем, кроме своей семьи.
Он проскользнул под покореженными воротами, шагнув в пустоту, где когда-то был его дом. Сердце его бешено колотилось, дыхание сбилось. Он звал, кричал имена:
—Лизель! Марта! Эхо отзывалось в руинах, но ответа не было. Повсюду обломки, пыль, смрад гари и смерти. Стены, казалось, оплакивали прошлое, кричали о трагедии.
Он пробирался сквозь завалы, надежда таяла с каждым шагом, с каждой минутой. Вдруг, что-то блеснуло в куче обломков. Юри нагнулся и увидел пистолет. Старый, но надежный Walther PPK, принадлежавший его отцу. Он осторожно поднял его, проверяя патрон. Смерть витала в воздухе, и этот пистолет, хоть и был символом его прошлой жизни, теперь мог стать оружием защиты. Он спрятал его за пазуху.
В отчаянии Юрген стал искать дальше. И вдруг увидел их. Вильгельм лежал навзничь, его лицо было искажено гримасой боли, глаза широко раскрыты, как будто он до сих пор не мог поверить в случившееся. Рука его была неестественно вывернута, а грудь залита кровью. Юри почувствовал лишь пустоту. Не сожаление, не гнев, а именно пустоту. В этих руинах отец предстал ему таким, каким он его никогда не видел - сломленным, беспомощным, навсегда лишенным власти, которой так жаждал. Он вспомнил, как отец пришел за ним в приют, его первое лицо. В его глазах тогда светилась гордость и надежда, что Юрген будет ему достойной заменой. Теперь же эта надежда была развеяна, как пепел.
Рядом лежала Доротея. Она лежала на боку, ее тонкое лицо было безукоризненно спокойным, словно она просто уснула. Взгляд ее застыл в никуда. Ни страха, ни боли. Лишь вечное спокойствие. Он никогда не любил Доротею, но и ненависти к ней не испытывал. Лишь равнодушие. Их смерть не вызвала в нем каких-либо чувств, лишь сожаление о том, что они были мертвы.
Юрген поспешно обернулся, понимая, что его сестра в доме. Вдруг, тихий, слабый голос прошептал:
—Юри...
Зрелище заставило его похолодеть. Тяжелый дубовый стол, за которым они когда-то ужинали, сослужил последнюю службу, образовав подобие защитной ниши. Марта лежала сверху, живым щитом накрыв маленькую Лизель. На них давил вес обломков стены.
—Юрген, помоги... - прохрипела Марта.
Юри действовал в лихорадочном оцепенении. Он понимал: одно неверное движение, и балки сместятся, раздавив их окончательно. Срывая ногти в кровь, он сантиметр за сантиметром разбирал завал, оттаскивая куски кирпича и щепки. Сначала он освободил Лизель - она была зажата между ножкой стола и обломком стены. Как только она оказалась на свободе, девочка вцепилась в брата, дрожа всем телом.
—Это случилось... когда мы были в подвале... - всхлипывала она, указывая на израненную ногу. - Потом бабах! Все рухнуло... Марта меня собой закрыла... было так страшно...
Когда Юрген наконец смог аккуратно переложить Марту на чистое место, его радость сменилась ужасом. Кровь густо заливала её одежду - глубокое ранение в бок не оставляло шансов. Он лихорадочно пытался зажать рану, но Марта мягко накрыла его ладонь своей рукой.
— Вы живы... -шептал Юрген, и слезы наконец прорвались наружу. - Слава Богу, вы живы...
Он смотрел на неё, понимая, что эта женщина, не имевшая с ними кровного родства, совершила то, что не смогли или не захотели сделать его отец и мачеха, чьи тела остались где-то там, под основной массой завалов.
Юрген сел на землю, прижимая к себе Лизель одной рукой и крепко держа Марту за руку другой.
— Спасибо, - выдохнул он, глядя Марте в глаза. - Ты..Ты - моя семья.
Марта смотрела на Лизель с такой нежностью, какую редко встретишь в этом мире, ставшем холодным и серым. Она знала, что уходит, но в её взгляде не было страха - только покой человека, выполнившего свой главный долг.
В тот вечер среди руин Мариенбурга они плакали втроем. Юрген гладил холодеющую руку Марты, и именно в эти минуты в нем рождался будущий врач. Он поклялся, что больше не позволит смерти забирать тех, кого можно спасти.
—Береги... Лизель... - прошептала она и закрыла глаза.
Юри закричал, весь мир померк. Теперь и Марта ушла. Большинство тех, кого Юргену доводилось знать в своей жизни были уже на том свете.
Лизель заплакала:
—Мне страшно. Где мама и папа? - Юргену стало тяжело. Он не знал, что сказать. Он посмотрел на бездыханные тела отца и Доротеи. Он понимал, что Лизель должна знать правду. Ему пришлось отдать предпочтение честности, на руках он донес ее до них.
—Их больше нет, - сказал он, обнимая сестру. - Их больше нет.
Она заплакала еще сильнее, прижимаясь к нему, а он гладил ее по голове, чувствуя, как в его душе закипает отчаяние. Если бы не сестра, у него бы даже не было причины жить.
Они остались одни, наедине с горем и руинами. Юрген, совсем недавно покинувший монастырь, теперь, несовершеннолетний и терзаемый воспоминаниями, должен был взять на себя ответственность за свою маленькую сестру-сироту.
Он понимал, что оставаться здесь, в разрушенном Herrenhaus Falkenburg, смертельно опасно. Если уж сюда упала бомба, то это место в любой момент могло снова стать целью. Но уходить было жутко. Здесь погибла его семья, здесь осталась часть его души. Пока Лизель безутешно плакала, прижавшись к безжизненным телам Вильгельма и Доротеи, Юрген должен был предпринять хоть что-то.
Стиснув зубы, он принялся за дело. Начал методично осматривать руины, выискивая любые ценности, которые можно было бы продать. Вазы, фарфоровые статуэтки, серебряные подсвечники - все, что уцелело от взрыва, все, что могло принести хоть какую-то прибыль.
Первым делом Юри обнаружил, что на массивной дубовой двери гостиной, чудом не сгоревшей, тускло поблескивал фамильный герб Эренфельсов - тяжелая литая бронза, символ поколений, которые верили в свою неприкосновенность. Юрген сорвал его монтировкой, ощущая, как вековая гордость рода превращается в обычный лом. С мачехи он снял жемчужное ожерелье «Микимото» и тяжелые платиновые серьги с бриллиантами - подарки отца, которые она надевала на приемы в канцелярии. С остывшей руки отца он снял золотой «Patek Philippe» и перстень-печатку с черным агатом. В одном из уцелевших сейфов нашел то, что Вильгельм хранил как «неприкосновенный запас»: швейцарские франки и несколько необработанных изумрудов, спрятанных в старинной шкатулке прабабушки. А так же холсты, снятые с подрамников и бережно упакованные в сукно. Юрген развернул один из них и замер: на него смотрел холодный, пронзительный взгляд кисти Лукаса Кранаха, а рядом поблескивал характерным светом маленький Вермеер. Он знал - эти картины не были куплены на аукционах. Это были трофеи, конфискованные из музеев Голландии и частных коллекций захваченной Европы, присланные отцу «в знак признательности» за поставки стали. Юри понимал: за каждой краской здесь стоит чья-то сломанная жизнь.
Лизель, перестав плакать, бродила среди обломков, похожая на маленькое привидение. Она нашла свою фарфоровую куклу из Мейсена; у игрушки была отбита рука, но лицо осталось идеально чистым.
—Мы тоже умрем? - спросила она, и этот тихий вопрос среди мертвой тишины руин ударил Юргена сильнее любого взрыва.
Он посмотрел на неё своим единственным зрячим глазом, сглотнул комок и ответил с яростью, которой сам от себя не ожидал:
—Нет. Ни за что. Мы выживем. Я обещаю.
Ещё удалось найти. старый кожаный кофр от отцовского дорожного набора и заплечный армейский мешок. Туда, вперемешку с разнообразной одеждой, складывали сокровища. Это было безумие - нести состояние в холщовом мешке.
Только сейчас, когда мешок был завязан, Эренфельс поднял голову и впервые посмотрел дальше своего пепелища.
Мариенбург, этот «заповедник богов», перестал существовать. Соседняя вилла стального магната Шмидта превратилась в дымящуюся воронку. Дальше по улице догорал особняк штандартенфюрера - зажигательные бомбы превратили его в факел, и теперь обгоревшие стропила торчали в небо, как ребра доисторического зверя.
—Проклятые британские «Ланкастеры»! - донесся истошный крик из-за забора. Старый барон фон Лец, в одном шелковом халате, перепачканном сажей, метался по своему саду, прижимая к груди пустую раму от картины. - Они сожгли всё! Сожгли Германию!
Но страшнее криков барона был другой звук - гул сотен ног. Снизу, со стороны рабочих кварталов Эренфельда, в Мариенбург входила толпа.
Это был гнев, копившийся годами. Люди, чьи дома превратились в пыль еще в сорок третьем, люди, чьи дети ели лебеду, пока в Фалькенбурге давали банкеты, пришли за расплатой.
—Смотрите на эти дворцы! - орал мужчина в рваном рабочем комбинезоне, указывая на руины. - Гитлеровские крысы до последнего жрали масло, пока мы дохли в подвалах! Тащите всё, что осталось! Это наше!
Юрген пригнулся, увлекая Лизель за обломок мраморной колонны. Сердце колотилось в горле. Он был в своей черной монастырской одежде, которая теперь выглядела как траурный саван. Лизель, в домашнем платье, разодранном в клочья и запятнанном кровью Марты и её собственной, дрожала от холода. Юри сорвал со стены уцелевший кусок тяжелой бархатной портьеры и плотно закутал в него сестру.
Он смотрел на разъяренную толпу и, к своему ужасу, не чувствовал к ним ненависти. Он не мог злиться на этот плевок в сторону «его рода». В его венах текла кровь матери - простой горожанки. В его голове звучали песни «Пиратов Эдельвейса», воспевающие свободу от таких, как его отец. Юрген понимал: этот огонь, пожравший Мариенбург, был справедливым. Это была жатва.
В гараже, под завалом, он нашел то, на что надеялся - тяжелый мотоцикл BMW R75 с коляской. Плита лишь слегка задела руль. Юрген, используя рычаг, освободил его. Это было опасно: рев двигателя мог привлечь мародеров, но пешком с мешками тяжелых вещей и девятилетней девочкой они бы не дошли и до следующего квартала.
Он завел мотор. Грохот выхлопа разрезал тишину руин.
—Прыгай в коляску и не высовывайся, - скомандовал он.
Они рванули с места, проносясь мимо мародеров, которые швыряли камни вслед «богатому выродку». Юрген гнал мотоцикл через завалы, лавируя между воронками.
Они пробирались к району Ниппес - старой цитадели рабочих, где хаос был чуть более организованным. Юрген бросил мотоцикл в паре кварталов, рассудив, что он слишком притягивает взгляды. Тишину разбитых улиц прорезал резкий, надрывный окрик:
—Стоять! Куда потащил мешок, предатель? Сдавай награбленное рейху!
Из-за угла полуразрушенного кирпичного склада выскочили пятеро. Это были юнцы из Гитлерюгенда, совсем мальчишки, лет по четырнадцать-пятнадцать. Их форма была грязной, знаки различия сорваны, но в руках они сжимали карабины, а в глазах горел фанатичный, почти безумный блеск тех, кому нечего терять. Они видели в подростке, облаченном в черную робу, легкую добычу.
—В мешке золото, я вижу блеск! - закричал самый низкорослый, целясь Юри в грудь. - Ты дезертир? Или церковная крыса? А ну, отдавай, или пристрелим обоих!
Юрген инстинктивно закрыл Лизель собой, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. Он уже потянулся к ножу в кармане, понимая, что против пятерых стволов у него нет шансов, как вдруг за спинами детей возникли тени.
Три фигуры в клетчатых рубашках и рабочих куртках появились словно из ниоткуда. Один из них - рослый парень с тяжелой монтировкой - наотмашь ударил по стволу карабина, отводя его от Юргена.
—Сгиньте, щенки! - рявкнул он. - Ваше время кончилось. Проваливайте в свои норы, пока мы не подвесили вас на ваших же галстуках!
Гитлерюгендовцы, еще вчера наглые и властные, теперь испуганно попятились. Теперь в этих кварталах законом были «пираты Эдельвейса». Почувствовав численное и моральное превосходство взрослых рабочих, ребята бросились врассыпную, исчезая в лабиринте руин.
Старший из спасителей, парень с обветренным лицом и пронзительными серыми глазами, подошел к Юргену. Он уже собирался спросить, что «святоша» делает в таком опасном месте, но вдруг замер. Он всмотрелся в лицо Эренфельса, в его шрам, в этот застывший слепой глаз, который невозможно было спутать ни с чем другим.
На его лице медленно расплылась узнающая, почти братская улыбка.
—Погоди-ка... - он опустил монтировку. - Ты ведь из наших? Помните тот большой съезд в лесах под Ольпе? Названый брат Конрада!
Юрген почувствовал, как в горле застрял тугой ком, а единственный живой глаз внезапно заблестел от слез. В груди заныла старая рана, которая была куда глубже той, что оставила след на его лице. Это было невероятное чувство трепета: его узнали. В этом аду, среди пепла и ненависти, его признали своим. Не по фамилии, не по титулу, а по духу.
—Да, - выдохнул он, едва сдерживая дрожь в голосе. - Да, это я.
Они обступили его, хлопая по плечам. Для них он был легендой, живым напоминанием о временах, когда их сопротивление казалось безнадежным.
Юрген медленно запустил руку в мешок. Он нащупал тяжелую золотую брошь Доротеи с огромным рубином, сверкавшую даже в сером свете пасмурного дня. Он вложил её в мозолистую ладонь того, кто его узнал.
Все трое в ужасе отпрянули.
—Ты чего? Это же... за такое убить могут!
—Возьмите, - твердо сказал Эренфельс, и в его голосе прозвучала та сталь, которую в нем взрастил Баум. - Продайте. Накормите людей в Ниппесе. Пусть знают, что Конни всё еще заботится о них. Вам это нужнее.
«Пираты» стояли, ошеломленные блеском камня и широтой жеста. Они переглянулись с бесконечным уважением. Тот, что был постарше, кивнул:
—Меня зовут Отто, - представился он. - Это Курт, а тот, со шрамом - Герберт. Иди за нами. В центре сейчас делать нечего - там американские патрули и мародеры. Мы проведем вас к фрау Гетце, она своих не выдает.
Они двинулись через лабиринты обрушенных стен. Пока они шли, Отто негромко заговорил, и каждое его слово вонзалось в сердце Юргена острой иглой:
—Мы слышали о той осенней ночи. Слухи по подвалам ползли долго. Говорили, Конрад повел отряд на штурм Гестапо, чтобы вытащить наших из камер смертников... Мы были уверены, что после той перестрелки никто не выжил. А тут ты! Живой!
Юрген почувствовал, как внутри всё заледенело. Он снова услышал свист пуль и почувствовал тяжесть тела Конни.
—Да, это была странная ситуация, - подал голос Курт, оглядываясь на разбитые окна домов. - Я слышал, что легавые были уж слишком хорошо подготовлены. Словно их ждали с пулеметами на каждом чердаке. А как же внезапность? Как же план? Слишком чисто они сработали для простой случайности.
Юрген резко остановился, и Лизель испуганно прижалась к его ноге. Перед глазами, застилая серые руины Кёльна, вновь всплыл образ: истекающий кровью Конрад на мокром асфальте и шепот, которы он хранил в себе как проклятие.
Но Эренфельс быстро совладал с собой. Он сделал удивленное лицо, округлив свой зеленый глаз, словно до этой секунды не понимал, как такое могло случиться.
—Я... я сам не знаю, - глухо произнес он, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Всё произошло слишком быстро. Нас просто зажали в тиски. Наверное, нам просто не повезло.
Он не мог сказать им правду. Не сейчас. Это знание было слишком тяжелым даже для него одного.
Они дошли до двухэтажного дома, сохранившего кусок крыши. Герберт указал на узкую дверь фрау Гетце:
—Скажи ей, что ты от нас. У неё есть каморка на чердаке.
Юрген посмотрел на своих провожатых. Они рисковали собой, ведя их через опасные зоны.
—Почему вы помогаете мне? - спросил он. - Я ведь теперь просто тень.
Отто взял его за руку и слегка сжал ладонь.
—Потому что Конрад отдал за тебя жизнь не для того, чтобы ты сгнил в этих руинах. Увози сестру, kumpel. Беги туда, где нет всего этого. Будь свободен за всех нас. За Ганса, за Лотте...И за него.
Юрген кивнул, не в силах больше говорить.
Гертруда Гетце оказалась суровой женщиной с натруженными руками, которая потеряла на этой войне всё, кроме своей гордости. Услышав пароль, она лишь молча кивнула и протянула Юргену тяжелый железный ключ.
Квартирка, за которую пришлось отдать тридцать рейхсмарок в месяц, была крошечной и пахла застарелой сыростью. Когда дверь закрылась за ними, он опустился на колени прямо в пыльном коридоре и закрыл лицо руками. Знание о предательстве Луизы окончательно выжгло в нем остатки жалости к старому миру.
Лизель замерла на пороге, прижимая к себе куклу. Её взгляд метался по облупленным стенам.
—Brüderchen... здесь темно. И пахнет плохо. Мы правда будем здесь спать?
Юри встал и осторожно поставил тяжелый кофр с драгоценностями в самый темный угол, прикрыв его старым тряпьем.
—Да. Здесь нас не найдут те, кто ищет «фон Эренфельсов». Сейчас это самое дорогое место на свете, потому что оно - наше.
—А кто были эти люди? Почему они нам помогли и почему они так на тебя смотрели? - поинтересовалась Лизель
Брат опустился перед ней на колено:
—Это были последние рыцари этого города, - тихо ответил он. - Мои друзья. Благодаря им мы сегодня будем спать спокойно.
Когда сестра уснула на жестком матрасе, укрытая его старым пальто, достал из чемодана Карстена нехитрый набор: спиртовку, которую он украл в монастырском лазарете, толстую хирургическую иглу и две серебряные сережки - те самые, что он прятал в подкладке куртки всё это время и зажег огонь.
Он подошел к треснувшему зеркалу над умывальником. Из зазубренного стекла на него смотрел «наследник рода» . Вильгельм гнил под плитами Мариенбурга, но его мертвая хватка всё еще чувствовалась в этих затянувшихся, немых шрамах на мочках ушей.
Юрген зажег огонь. Глядя на танцующее пламя, он вспомнил лекции, которые слышал в учебном учреждении: «Твое тело принадлежит не тебе, а Фюреру и народу». В Рейхе личное пространство заканчивалось там, где начиналась кожа. Плоть была государственной собственностью, биологическим юнитом, который должен был быть гладким, чистым и покорным. Любое клеймо, нанесенное не государством, считалось порчей имущества нации. Пирсинг «пиратов» был для Вильгельма не просто мальчишеством - это был акт саботажа, захват государственной территории.
—Ты проиграл, отец, - прошептал Юрген, и его голос треснул, как лед. - Мое тело больше не твой плацдарм.
Он поднес иглу к пламени. Металл покраснел, вбирая в себя жар. Юри не колебался. Он помнил уроки Маркуса: рука должна быть твердой, как у того, кто уже перерезал пуповину с прошлым. Он приставил острие к зарубцевавшейся ткани и резко надавил.
Вспышка боли в глазу синхронизировалась с проколом. Это была ослепляющая, чистая боль. Но, в отличие от ударов Вильгельма или ледяных игл Менгеле, эта боль была легитимной. Она была его собственной.
Горячая кровь потекла по шее - та самая «священная» кровь фон Эренфельсов. Юрген смотрел, как она капает в фаянсовый умывальник, и видел в ней не величие расы, а просто гемоглобин и плазму. Жидкость свободного человека.
Стиснув зубы до хруста, он продел серебро. Сначала в ухо. Потом, чувствуя вкус железа на языке, проколол губу. Каждый щелчок замка на сережке звучал как выстрел, добивающий призрака отца.
Когда он закончил, лицо в зеркале преобразилось. Тени и блеск вернулись на место. Теперь шрамы от побоев Вильгельма превратились из знаков поражения в холст для его личного триумфа. Он вернул себе свое лицо. Он снова стал Юри - тем самым юношей из подворотен Кёльна, который пел запретные песни, пока небо горело.
Он смыл кровь ледяной водой. Кожа горела, но внутри было холодно и ясно. Теперь он был готов. Он лег рядом с Лизель, сжимая в ладони эдельвейс - цветок, который растет только на вершинах, куда не дотягиваются руки диктаторов.
В ломбардах на Юргена смотрели с плохо скрываемой ненавистью. Он приходил туда в своей дорогой, хоть и запыленной одежде, с манерами принца крови, и выкладывал на прилавок вещи, стоимость которых превышала бюджет всей улицы за год. Тертые калачи, знавшие цену каждой каратности, - видели в нем «павшего ангела» старого режима. Они пытались обмануть его, сбивали цену, но Юрген, наученный уличной школой «пиратов», торговался с ледяным хладнокровием.
Он вошел в лавку старого Августа, скупщика, который десятилетиями обслуживал элиту города. На прилавок, покрытый слоем копоти, парень выложил тяжелый золотой портсигар с эмалевым фамильным гербом и инкрустацией из мелких сапфиров. Эту вещь Вильгельм всегда доставал с особым шиком на приемах, и её блеск был знаком каждому, кто хоть раз входил в их круг.
Август замер. Он взял портсигар дрожащими пальцами, поднес к глазам и долго рассматривал гравировку.
—Молодой фон Эренфельс... - прохрипел он, не поднимая головы. - Я помню, как ваш отец заказывал к нему специальные сигареты из Турции. А теперь вы приносите его мне, чтобы купить овес и консервы?
Мужчина поднял взгляд на Юргена. В его глазах не было сочувствия - только злорадство человека, который видел, как рушатся боги.
—На нем кровь и пепел. В нынешнем Кёльне этот герб стоит меньше, чем кусок мыла. Люди плюют, когда слышат вашу фамилию.
Юрген не отвел взгляда. Он стоял прямо, засунув руки в карманы засаленного пальто. В его глазах застыл холод, который был старше него самого.
—Можете плевать сколько угодно. Но вы знаете, что это чистое золото и камни высшей пробы. И вы знаете, что завтра американцы будут искать подарок для своих жен. Либо вы даете мне пятьдесят марок, ящик тушенки, и, желательно, справку о происхождении этих денег, либо завтра я расскажу патрулю военной полиции, в каком подвале вы прячете ту коллекцию столового серебра, которую «купили» у вдовы генерала СС и откуда у вас взялись те золотые коронки в ящике под прилавком.
Август долго молчал, взвешивая портсигар на ладони. Юрген видел, как тот борется с искушением вышвырнуть его вон, но жадность победила.
—Забирайте свои крохи и проваливайте.
Вместе с этим портсигаром старший сын Вильгельма отдал часть той фальшивой гордости, которая душила его в особняке. Он торговался за каждый пфенниг, зная, что эти деньги - кирпичи их будущего дома, где бы он ни был. Каждая проданная вещь была актом освобождения.
Их новое пристанище было издевкой над их прошлым. Стены, оклеенные старыми газетами вместо шелковых обоев, промерзали насквозь. Вместо фаянсовых ванн - цинковый таз с ледяной водой, вместо мягких перин - тюфяки, набитые прелой соломой.
Маленькая Лизель, привыкшая к тому, что мир вращается вокруг её желаний, поначалу попросту не понимала реальности. Она задавала вопросы, от которых у её брата внутри всё переворачивалось:
«А почему тут нет горничных и никто не заправляет постель?»
«Юри, а когда нам принесут горячий шоколад? У меня замерзли пальцы.»
«Почему этот суп пахнет старой тряпкой? Я не хочу его есть.»
Юрген смотрел на её бледное лицо, на куклу с отбитой рукой и чувствовал, как в нем умирает последний ребенок. Ему приходилось быть жестким.
—Шоколада больше нет, Schatzi. И горничных тоже. Теперь мы сами себе слуги. Ешь этот суп, или завтра у тебя не будет сил даже плакать.
Юргена накрывала тоска. В его памяти всплывали воспоминания о беззаботном прошлом, когда он, вместе с пиратами Эдельвейса, путешествовал по горам, смеялся и пел песни. Эти воспоминания были теперь далекими, как сон, но они все еще жили в его сердце.
Восьмого и девятого марта в Кёльне бушевала война. Эренфельс слышал взрывы, вой сирен, крики людей. Ходил на всевозможные подработки, чтобы оплатить жилье, и хоть на что-то купить на еду.
Новый апрель принес с собой надежду, но и новые испытания. Поздний вечер. Юрген возвращался с работы. Сгущались сумерки. Он шел по узкому переулку, чувствуя усталость после тяжелого рабочего дня. Вдруг, он увидел ее. Ее тонкие черты, знакомая походка, эти глаза... Луиза Вайнштейн. Стояла у двери одного из домов, освещенная тусклым светом уличного фонаря.
Ее лицо было бледным, тонким, как будто она была тенью прежней себя. Она работала в какой-то канцелярии, ее глаза были пусты, мертвы. Девушка выглядела так, словно смерть Конрада вырвала из нее душу. Она, казалось, ждала чего-то... конца, наверное.
Юргена охватила ярость, словно кипящий котел изнутри взорвался. Он помнил, как ее показания привели к аресту Конрада, к его мучительной смерти. Ее ложь, её предательство...Юрген вздрогнул от боли. Если бы не она, Конрад был бы жив. Если бы не она, многое в его жизни сложилось бы иначе.
Он шел по тротуару, не веря своим глазам. Юрген хотел закричать, хотел..Он остановился, сжимая кулаки. Но сдержался. Эренфельс чувствовал внутри себя страшную пустоту и крикнул:
—Вайнштейн!
Луиза вздрогнула, словно от удара. Она медленно повернулась, и Юрген увидел ее лицо. Глаза ее были пустыми, потускневшими. Луиза была, исхудалой. В них не было ни следа былой гордости, ни блеска интеллекта. Только глубокая печаль. Ее душа, казалось, была выжжена, как земля после пожара.
Юрген достал из кармана тот Walther PPK, сжав его в руке. Все воспоминания вырвались на свободу, обжигая его душу. Он вспомнил холодное тело Конрада, его простреленную грудь, его последние слова. И ярость закипела в его сердце.
—Это за Конрада, - его голос дрожал от боли и ненависти.
Луиза смотрела на него, и в ее глазах не было ни страха, ни удивления. В них читалось лишь усталое смирение.
—Да. Убей меня.
В этот миг Юрген понял, что он стоит на краю пропасти. Убить Луизу - значило бы стать таким же, как те, кого он ненавидел, как те, кто убил Конрада. Он ощущал ярость, смешанную с чувством невыносимой потери.
В его сознании словно зазвучал столь родной голос Конри, словно шепот, сквозь годы, сквозь боль:
"Не делай этого, Юри. Не уподобляйся им. Не становись одним из них." - он вспомнил, как Конрад всегда говорил о том, что нужно оставаться человеком. Быть добрым, сострадательным, даже к своим врагам. Он вспомнил, как они вместе мечтали о будущем, о свободной, справедливой Германии.
Он вспомнил слова Марты, о милосердии. О том, что месть лишь умножает зло. Он помнил как замаливал как свои грехи, так и грехи отца.
Юрген стоял там, уставившись на Луизу, а его душа разрывалась от противоречий. Месть или прощение? Справедливость или милосердие? Он медлил, взвешивая все "за" и "против".
Медленно, дрожащей рукой Юрген опустил пистолет, он глухим стуком упал на мостовую. Юрген, не верил себе, что смог это сделать.
Он смотрел на Луизу, и в его глазах кроме ненависти виднелась глубокая, всепоглощающая жалость. Она была такой сломленной, в какой-то степени тоже жертвой. И жизнь с чувством вины может быть гораздо худшим наказанием, чем быстрая физическая смерть.
—Конрад не хотел бы этого, - тихо сказал Юрген, подбирая пистолет. - Живи. И помни о том, что ты сделала.
Луиза вскинула голову, ожидая удара или ответного проклятия, но Юрген лишь покачал головой. В этот миг он понял то, что освободило его окончательно: у него больше нет врагов. Не потому, что зло исчезло, а потому, что он отказался впускать его внутрь. Ненависть к Луизе сделала бы её частью его души, приковала бы их друг к другу цепью вечного мщения.
Он повернулся и пошел прочь, оставив Луизу стоять на темной улице, в одиночестве и пустоте. Он знал: если в ней осталась хоть капля человечности, это будет её ад, который она сама себе создала. Но этот ад больше не был его делом.
В этот момент он понял главную ложь, на которой строился их «Тысячелетний Рейх.» Нацизм не мог существовать без врага. Это была идеология, которая питалась ненавистью, как топливом: сначала это были евреи, потом коммунисты, потом «предатели» среди своих, а в конце - весь остальной мир. Система внушала им, что наличие врага оправдывает любую жестокость, что враг - это не человек, а абстрактная угроза, которую нужно стереть.
Юрген осознал: пока он ненавидит Луизу, пока он жаждет её крови, он всё еще остается в их ловушке. Он всё еще играет по правилам, которые установили люди в коричневых рубашках. Убивая «врага», ты не уничтожаешь нацизм - ты впускаешь его в себя, становясь следующим звеном в бесконечной цепи насилия.
—У меня нет врагов, - повторил он про себя, и эти слова стали его личной декларацией независимости.
Это был не акт пацифизма, а акт политического и духовного неповиновения. Отказаться видеть в человеке врага - значило разрушить фундамент, на котором стояла вся диктатура. Нацизм требовал маршировать в ногу и ненавидеть по приказу. Юрген же выбрал идти своим шагом и сострадать вопреки всему.
Смысл этого выбора был глубок: Юрген прервал цикл насилия. Если врага нет внутри, то враг снаружи - лишь заблудшая, несчастная тень, не способная причинить истинного вреда его сути. Доброта и принципы «старшего брата» остались живы в Юри, позволяя ему не стать зеркальным отражением тех, кого он ненавидел.
Посреди этого хаоса Юрген находил силы жить. Медальон, подарок Конрада, он хранил как напоминание о том, кем он был и кем он хотел быть. Эренфельс научился прощать - не ради них, а ради чистоты собственного сердца. Он выбрал путь милосердия, путь, который, как он верил, увековечил бы память Баума, сохранив его мечту о мире, где некому и незачем быть врагом.