Цветы на камнях.
Приступы стали чаще. После каждой вылазки, после каждой бессонной ночи, когда они расклеивали листовки, левый глаз Юргена наливался свинцовой тяжестью.
—Всё, Юри. Хватит, - Маркус буквально за шиворот затащил его в самый дальний угол подвала, отгороженный тяжелой брезентовой шторой. - Ты ослепнешь раньше, чем Гитлер застрелится. Ложись.
Юрген пытался сопротивляться, его молодой азарт требовал действия.
—Маркус, там Ганс принес новости из порта! Мы должны...
—Должны иметь врача, который видит, куда накладывать швы, - отрезал Маркус, надавливая ему на плечи. - Укладывайся. На три часа. Полная темнота.
Юрген ворчал, называл это «тратой времени», но когда Маркус наложил на его глаза холодные компрессы с раствором солей и туго обмотал голову темной мягкой тканью, сопротивление исчезло. Мир исчез. Осталась только вязкая, пугающая пустота.
Первые полчаса Юрген дергался. В темноте его воображение рисовало страшные картины: облавы, лица гестаповцев, холодные глаза отца.
—Мне скучно. Это пытка.
—Скука - это признак того, что твой мозг еще жив, - раздался из темноты спокойный голос Маркуса. Послышался шорох страниц. - Слушай внимательно. Мы будем учиться вслепую.
И Маркус начал читать. Это были старые лекции его отца по микрохирургии и анатомии глаза. Маркус читал на латыни, переводил, заставлял Юргена повторять названия костей черепа, нервных окончаний и сосудов.
—Musculus obliquus superior... - шептал Юрген, лежа в темноте. - Я чувствую, как глаз пульсирует прямо под повязкой.
—Это кровь, Юри. Она приносит жизнь. Представь, как она омывает сетчатку. Успокой её.
В какой-то момент тяжелая занавеска отодвинулась, впустив запах холодного кёльнского дождя и дешевого табака. Юрген узнал эти шаги сразу. Конрад.
Он сел рядом, на край импровизированной кушетки. Юрген почувствовал, как его ладонь накрыла теплая, мозолистая рука друга.
—Как наш главный хирург? - тихо спросил Конрад.
—Капризничает, - отозвался Маркус, не прерывая чтения. - Но латынь учит быстрее, чем я в университете.
Конрад легонько сжал пальцы Юргена.
—Спи, Юри. Я посижу здесь. Если придут - я выведу тебя через черный ход. Твоя задача сейчас - просто видеть темноту, чтобы потом увидеть нашу победу.
В этой защищенной тишине, под монотонный голос Маркуса, читающего об устройстве человеческого сердца, и под охраной Конрада, Юрген впервые за долгое время по-настоящему уснул. В этом сне он не видел Менгеле. Он видел залитый солнцем город, где он, в белом халате, уверенно держит скальпель, и его руки - продолжение его воли - больше не дрожат от боли.
Дома всё было иначе.
В просторной, некогда залитой смехом спальне, он оказался в эпицентре собственного кошмара. Сон, словно зловещее проклятие, затянул его в водоворот чудовищных видений. Он видел себя на трибуне, возвышающейся над морем лиц - лиц, искаженных бездумным фанатизмом. Его собственный отец, облаченный в безупречную форму, стоял рядом, с непроницаемым выражением гордости на лице, кивая в такт звучащей речи. Речь, которую Юрген слышал тысячи раз, но которая теперь казалась ему чудовищным шаржем на реальность: о величии Рейха, о чистоте нации, о необходимости безжалостно уничтожить всех врагов. Внезапно, толпа, словно единый организм, охваченный исступлением, начала скандировать: «Смерть предателям! Смерть евреям!». Юрген чувствовал, как ледяная волна ужаса прокатывается по его телу, как сердце начинает колотиться с бешеной, неистовой силой, грозя вырваться из груди. Он хотел крикнуть, остановить их, вырваться из этого кошмара, но из его горла вырывался лишь слабый, беззвучный стон. Он видел, как его собственные руки, словно подчиняясь чужой, темной воле, сами собой поднимаются в проклятом нацистском приветствии. Страх, отвращение, чувство собственной ничтожности - все это смешалось в непроницаемую, удушающую массу.
Резкий, судорожный вдох, и Юрген распахнул глаза. Сердце бешено колотилось, отдаваясь гулом в ушах, словно внутри головы бился барабан. Дыхание было поверхностным, прерывистым, воздух словно не попадал в легкие. Позади дорогой, тяжелой шторы, отделяющей его от внешнего мира, послышался раскат грома, и на мгновение комната залилась неестественным, холодным светом вспыхнувшей молнии. Он лежал в своей огромной кровати, среди шелковых простыней. Лунный свет, пробиваясь сквозь тяжелые бархатные шторы, рисовал на стенах причудливые, пляшущие тени, которые казались живыми. Он думал с отчаянием: "неужели даже во сне теперь не может найти покоя?"
Казалось, даже стены этого роскошного особняка, стены, пропитанные ложью и лицемерием его семьи, стали частью его кошмаров.
С трудом, ощущая слабость во всем теле, Юри поднялся. Нащупав в ящике прикроватной тумбочки спички и старую, потускневшую свечу, он зажег ее. Мягкий, дрожащий свет пламени разогнал тени, но не страх, который поселился глубоко внутри. Он нашел свои успокаивающие таблетки выписанные семейным врачем и, запив глотком прохладной воды, проглотил одну. Она должна была помочь ему успокоиться, привести мысли в порядок. Юрген был совершенно один в этой огромной, пустой комнате, и тишина, казалось, давила на него, усиливая ощущение одиночества и беспомощности.
Следующий день выдался серым, как шинель патрульного. Небо над Кёльном висело низко, цепляясь рваными краями за шпили собора. Юрген шел за Конрадом, стараясь не отставать. После вчерашнего кошмара и тяжелых рук Маркуса, менявшего повязки, его зрение было зыбким - мир казался нарисованным акварелью, которая еще не просохла.
Они вошли на Мелатен не через главные ворота, а через пролом в стене со стороны старых кварталов. Группа двигалась молча: Лотте прижимала к груди охапку белых цветов, Ганс-Шпац постоянно оглядывался, а Маркус шел ссутулившись, словно неся на плечах невидимый груз.
Это была территория теней. Покосившиеся кресты, выщербленные пулями ангелы и плиты, заросшие агрессивным плющом. Здесь не было почетных караулов. Здесь лежали те, кого Гиммлер хотел стереть из памяти: рабочие-коммунисты, студенты из «Белой розы», тихие интеллигенты из «Красной капеллы» и социалисты, чьи имена теперь шептали только в подвалах.
Юрген замер у одной из безымянных насыпей. Лотте опустилась на колени и положила на серую землю скромный венок. Среди жухлой травы эдельвейсы вспыхнули ослепительной, невозможной белизной.
—Посмотри, Юри, - Конрад подошел сзади, его рука легла на плечо мальчика, тяжелая и надежная. - Видишь, сколько их?
Юрген обвел взглядом бесконечные ряды заброшенных могил. В особняке Мариенбурга ему говорили, что враги Рейха - это недочеловеки, крысы. Но здесь он видел только тишину и достоинство.
—Столько силы... столько ума, - голос Баума вибрировал от сдерживаемой ярости. - Врачи, которые могли бы лечить твой глаз. Учителя, которые открыли бы нам мир, а не расовые таблицы. Наша страна захлебывается в коричневой чуме. Она пожирает лучших, оставляя нам только пепел и руины. Эти люди погибли за ту Германию, которую они любили - не за ту, что марширует на плацах, а за ту, что умеет сострадать.
Юрген смотрел на белые лепестки эдельвейсов. В этот момент он остро почувствовал хрупкость собственного существования. Он, сын Вильгельма фон Эренфельса, стоял на костях тех, кого его отец считал «мусором».
—Конни... - прошептал Юрген. - Почему мы остались одни? Почему дети должны доделывать работу взрослых?
Конрад посмотрел на шпили Кёльна вдалеке.
—Потому что у детей сердце еще не заросло сталью. Мы - последние, кто помнит вкус свободы. И если мы не положим здесь эти цветы, их не положил бы никто.
В ту минуту тяжесть их миссии впервые стала для Юргена осязаемой. Юрген смотрел на бесконечные ряды камней, и ему казалось, что он слышит гул сотен голосов, заживо замурованных под этой землёй. Это был трепет, граничащий с тошнотой: он осознал, что их «пиратство» - это не просто вызов отцу или прогулки после комендантского часа. Это принятие эстафеты от мертвецов. Он вспомнил дядю Карстенa - такого же «неправильного», такого же вычеркнутого. Теперь Юрген понимал: если они, дети, опустят руки, то от этих людей не останется даже пепла.
—Они знали, на что идут, - Ганс-Шпац, обычно такой суетливый, сейчас стоял неподвижно, глядя сквозь покосившиеся кресты. - Они не были самоубийцами. Они просто любили жизнь больше, чем собственную безопасность. И этот выбор сделал их свободными ещё до того, как пуля или петля оборвали их путь.
Конрад почувствовал, как Юргена забила мелкая дрожь, и крепче прижал его к себе, укрывая полой своей куртки от пронизывающего кладбищенского ветра.
— Самое главное, - голос Конни вибрировал у самого уха, - это то, что мы - единая кровь. Не та «чистая кровь», о которой кричат с трибун, а кровь, пролитая за общую правду. Мы никогда не предадим. Слышишь? Даже если в EL-DE Haus нам будут ломать кости, мы останемся немыми. Один за всех - это не просто строчка из книжки. Это наша единственная броня. Пока мы молчим друг о друге - мы непобедимы. Даже если весь Рейх ополчится на нас, они не смогут залезть к нам в души.
Эти слова вошли в Юргена как инъекция морфина - они купировали страх и дали ясную, почти религиозную цель. Он коснулся ладонью руки Конрада, чувствуя грубую ткань его рукава. В этот момент Юргену казалось, что их связь — самая прочная вещь в распадающемся мире.
Он ещё не знал, что верность «пиратов» пройдёт через пытки и эшафот, и что этот «якорь» будет держать его на плаву даже через тридцать лет в далёкой Америке.
Вскоре после этого, во время одной из их вылазок, которая едва не обернулась катастрофой, когда стычка с гитлерюгендовцами разгорелась на узкой, темной улице, один из противников, молодой парень с горящими глазами крикнул Юргену, указывая на него пальцем:
—Ты сражаешься против собственной Родины!
Юри же, внезапно почувствовав прилив сил и уверенности, ответил, и его голос, хоть и молодой, звучал твердо и решительно:
—Наоборот! Это мы сражаемся за свободную Родину, за ту Германию, которую вы, слепые фанатики, разрушаете своей бездумной верностью! А вы...Вы послушные орудия в руках тех, кто превращает нашу страну в гнилую тюрьму, кто планомерно убивает ее лучших сынов и попирает самые основы человечности!
В этот самый момент, когда слова вырывались из его груди, Маркус вдруг упал, схватившись за живот. Юрген, не раздумывая ни секунды, бросился к нему. Несмотря на худобу и внешнюю слабость Эренфельс невероятной силой, которую он сам не ожидал от себя, он подхватил раненого товарища и потащил его к их временному убежищу, преодолевая обломки и препятствия. Вспоминая уроки Маркуса, который стал для него не просто другом, а настоящим наставником в медицинских науках, Юри лихорадочно пытался оказать первую помощь.
—Марк, ради бога, держись! Я не смогу без тебя, нет, мы не сможем. Ты нам нужен! - кричал он, пытаясь остановить кровь, которая хлестала из раны. - Ты должен жить!
Но ранение оказалось слишком тяжелым. Пуля прошла насквозь, задев жизненно важные органы. Маркус, слабым, едва слышным голосом, прошептал, глядя на "ученика" с нежностью и верой:
—Юри...Ты справишься...Я знаю. Я верю в тебя.
С этими словами его взгляд застыл. Юрген смотрел на свои окровавленные руки, на которых теперь алели следы жизни его друга, и слезы хлынули из его глаз, обжигая щеки.
—Я никогда не стану достойным медиком! - рыдал он, чувствуя себя ничтожным, разбитым, потерявшим все.
Конрад, увидев, что произошло, подошел и крепко обнял Юри, который уже схватился обеими руками за голову.
—Не говори так. Не вини себя. Ты сделал всё, что мог. Маркус гордился тобой, поверь мне. И мы все гордимся тобой.
Ранение Маркуса было осколочным, полученным от взрыва гранаты, которую один из гитлерюгендовцев, в пылу схватки, бросил в их сторону. Осколок, словно смертоносный клинок, пробил его насквозь.
Пираты эдельвейса поддерживали сложные, но жизненно важные связи с группой «Ганс-Бомба», отрядом известного в подполье Ганса Штайнбрюка. Они были настоящими героями, чьи имена шепотом передавались среди тех, кто осмеливался сопротивляться. Их отряд базировался в разбомбленных союзниками руинах Эренфельда, одного из районов Кёльна, где среди обломков и пепла они нашли себе убежище. Встречи проходили тайно, в полумраке разрушенных зданий, среди зияющих пустотой окон и провалившихся крыш. Каждый шорох, каждый отдаленный звук мог означать опасность, но они шли навстречу друг другу, объединенные общей целью. Там, среди руин, они обменивались информацией: сведения о передвижении войск, о местах складирования оружия, о тайных маршрутах, о еврейских семьях, нуждающихся в помощи. Ганс-Бомба, опытный подпольщик с выдержкой и хладнокровием закаленного бойца, обучал пиратов основам саботажа, партизанской тактике, искусству выживания в условиях оккупации. Он передавал им свои знания о том, как скрываться, как добывать пропитание, как читать следы и распознавать вражеские патрули.
Пираты эдельвейса брали на себя самую опасную работу: укрытие диверсантов, сброшенных с парашютами, евреев, вынужденных скрываться от преследования, а также тех, кто отказался служить в армии или бежал из нацистских лагерей. Это было невероятно рискованно, но они знали, что каждый спасенный человек - это маленькая, но такая важная победа над системой. Они находили им убежища в самых неожиданных местах: в темных подвалах, на пыльных чердаках, в заброшенных тоннелях и тайных ходах, оставшихся от старых времен. Молодые люди добывали еду, лекарства, одежду, часто рискуя собственными жизнями, чтобы добыть самое необходимое. Помогали им бежать из страны, организуя переправку через границу, часто с помощью тщательно спланированных операций и надежных связных из других подпольных групп.
Однажды, среди хаоса и разрушений, к ним попала шестилетняя еврейская девочка по имени Авигайль Эрлих. Её родители были арестованы, а сама она, потерянная и испуганная, пряталась в развалинах, дрожа от холода и голода. Юрген, увидев ее, почувствовал, как сердце сжимается от боли и сострадания. Он осторожно подошел к ней, стараясь не напугать еще больше. Залечив глубокую рану на ее предплечье, полученную, вероятно, от осколка стекла или кирпича, он перевязал ее чистой тряпочкой. Девочка, дрожа всем телом, посмотрела на него своими огромными, испуганными глазами, в которых отражался весь ужас ее пережитого, и спросила тихим, осипшим голосом:
—Как тебя зовут?
—Юрген фон Эренфельс, - ответил он, произнося свое полное имя, чувствуя себя настоящим доктором. Он видел, как недоверие в глазах Авигайль постепенно сменяется проблеском надежды.
Когда для ее спасения все было приготовлено - тайный маршрут, надежные проводники, небольшой запас еды и денег, - Юрген снял с себя старинный серебряный медальон. Он осторожно протянул его Ави. А медальон... Юрген обожал коллекционировть вещи, у него были разнообразные коллекции и поэтому хранил все, что ему когда-либо дарили. Не так много было таких вещей, но он их очень ценил и придавал им особое значение. Медальон был наследственным, передовавшимся из поколения в поколение. Ещё до начала первой мировой Леонхард фон Эренфельс передал его младшему сыну Вильгельму не смотря на то, что того такие вещи особо не интересовали. Юрген же нашел этот медальон среди старых вещей в кабинете отца. Он часто рассматривал его и размышлял о истории этого украшения. Вильгельм совсем недавно передал эту вещь сыну с некой небрежностью и неприязнью, поэтому Юрген даже предположил, что с родителями у отца отношения были так себе. И теперь, в момент, когда он помогал спасти эту маленькую, беззащитную жизнь, медальон казался единственным, что он мог искренне подарить, как символ надежды, которая не угасла.
—Это от моей семьи, - сказал он, и в его голосе слышалась искренность, которую он сам редко себе позволял. - Пусть он хранит тебя в пути. И помни, Авигайль, что есть люди, которые верят в тебя, в твою жизнь и в твою свободу. И мы не забудем тебя, никогда.