Слет под знаменем Эдельвейса.
Июль сорокового в Кёльне выдался невыносимо душным. Город жил в лихорадочном триумфе: Франция капитулировала, и улицы были забиты флагами и марширующими отрядами. Юрген, запертый в прохладном полумраке Мариенбурга, чувствовал, как этот ликующий гул за окнами давит на него, лишая кислорода.
Ему нужно было исчезнуть. Не на вечер, а на несколько дней, чтобы добраться до лесного лагеря «пиратов». Но в доме фон Эренфельсов ничего не происходило без ведома Хозяина. Юрген знал: отец признавал только два состояния - дисциплину или подготовку к ней. Любая «прогулка» должна была иметь цель, одобряемую Рейхом.
В кухонных сумерках, где пахло лавандой и свежевыпеченным хлебом, Юрген нашел Марту. Она полировала фамильное серебро, и ритмичный звон ложек казался Юргену тиканьем бомбы.
—Марта... мне нужно уехать на несколько дней, - прошептал он, оглядываясь на дверь. - В Айфеле организуют «летнюю школу выживания» для подростков нашего округа. Картография, ориентирование на местности... Это важно для Гитлерюгенда. Если я не поеду, куратор в гимназии задаст вопросы.
Марта замерла. Она медленно подняла взгляд. В её глазах не было веры в его слова, но была глубокая, материнская тревога. Она видела, как он прячет запрещенные листовки, знала о его ночных побегах. Она понимала, что «школа выживания» - это лишь ширма для чего-то гораздо более опасного.
—Картография, значит? - тихо переспросила она. - Вильгельм будет доволен. Он считает, что ты слишком много времени проводишь за книгами и слишком мало - в грязи полигонов.
Вечером, когда Вильгельм, расстегнув ворот парадного мундира, изучал сводки из Парижа, Марта вошла в его кабинет с подносом кофе.
—Вильгельм, я подготовила вещи Юргена, - произнесла она буднично, словно речь шла о закупке угля. - Его класс отправляют в Айфель на дополнительные занятия по топографии и полевой дисциплине. Это распоряжение из школы. Три дня на свежем воздухе под присмотром инструкторов.
Вильгельм даже не оторвал взгляда от карты. Для него это была досадная мелочь, не стоящая внимания на фоне падения мировых столиц.
—Топография? - он хмыкнул. - Хорошо. Мужчина должен уметь читать карту своей земли. Пусть едет. Проследи, чтобы он взял походную форму и не забыл про дисциплину.
—Всё под моим контролем, Вильгельм, - Марта поставила чашку. - Я сама проконтролирую его сборы.
Вильгельм лишь небрежно махнул рукой, отпуская их обоих. В его мире Марта была такой же незыблемой частью дома, как дубовые панели. Ему и в голову не могло прийти, что эта тихая женщина только что выковала для сына ключ от его собственной клетки.
Юрген слушал этот разговор из тени коридора. Сердце колотилось о ребра. Это была его первая большая победа - он использовал ожидания отца против него самого.
Встреча с Конни состоялась на закате, у старой заброшенной мельницы на окраине города. В воздухе витал запах нагретой земли и сладковатый аромат полевых цветов. Путь лежал за город, к месту, которое "пираты" облюбовали для своих встреч - поляне у небольшого, заброшенного озера, скрытой от посторонних глаз густым лесом. Грузовик, видавший виды, но крепкий, вез их сквозь пыльные дороги, под раскаленным солнцем. По мере того, как асфальт сменился грунтовой дорогой, а города остались позади, воздух становился все более свободным, наполненным ароматом диких трав.
На самой поляне, среди деревьев, стены мельницы и окружающих холмов, были видны следы их присутствия: повсюду были нарисованы различные символы - кто-то изобразил стилизованный эдельвейс, кто-то - антивоенные лозунги, кто-то - просто абстрактные, бунтарские узоры. Это было место, где они чувствовали себя в безопасности, где могли быть самими собой. Здесь не было лицемерия высшего общества, не было фальшивых улыбок и скрытых мотивов. Все было настоящим, откровенным, искренним.
Когда они прибыли, там уже царила атмосфера настоящего, дикого праздника. Юрген почувствовал, что ему здесь рады. Его провели к небольшой палатке, где уже лежала приготовленная для него одежда - свободная рубашка яркого цвета, несколько потертые, но удобные штаны и прочная куртка. Он переоделся, почувствовав, как новая одежда ощущается на коже, как она освобождает его от привычной скованности. Потрепанные, но живые гитары, самодельные барабаны, даже какой-то самодельный духовой инструмент - музыка звучала повсюду, перекрывая шепот ветра и пение птиц. На поляне уже разожгли большой костер, несмотря на дневную жару, и вокруг него собрались другие "пираты" - еще больше людей, одетых в самую разную, но явно неформальную одежду. Лотте, с распущенными рыжими волосами, теперь была в яркой, вышитой бисером жилетке поверх рубашки. Фриц, вместо своей рубашки, был в выгоревшей на солнце футболке, а на его запястье красовался браслет из кожаных шнурков. Грета носила простую, но практичную майку, а на ее плечах лежала старая, но аккуратно подшитая куртка. Шпац, в своей мешковатой одежде, был украшен несколькими разноцветными перьями, торчащими из волос. Руди, с пятнами масла на одежде, теперь был в цветастой рубашке, которая, казалось, была ему велика. Эльза, обычно в скромной одежде, сегодня была в легком, цветастом платье, а на ее шее висел серебряный кулон в форме листа. И даже Франц, обычно молчаливый, сегодня надел темную рубашку, украшенную несколькими блестящими металлическими вставками, которые отражали свет костра.
Сам Юрген, в своей новой одежде, чувствовал себя преображенным. Его светлые, уже не зализанные, а пушистые и растрепанные волосы свободно развевались на ветру. Он больше не стеснялся своего глаза, который раньше всегда старался прикрыть.
Музыка звучала повсюду, но то, что Юрген услышал впервые, поразило его до глубины души. Лотте, с ее гитарой, затягивала ритмичную, зажигательную мелодию - это был американский джаз, смешанный с местными ритмами. Он был запрещен, объявлен декадентским, но в нем была невероятная энергия, страсть, которая заставляла тело само собой приходить в движение, а душу - петь. Юрген не понимал, как что-то столь прекрасное, столь жизнеутверждающее могло вызывать гнев правительства. Он смотрел на танцующих - уже знакомых и тех, кого видел впервые - их движения были полны свободы и радости.
Но внезапно мир вокруг Юргена начал вибрировать не в такт музыке. Слишком много цвета, слишком много света от пляшущего костра и слишком много жизни, к которой он не привык. Багровый туман, старый знакомый его бессонных ночей, начал медленно вползать в «здоровый» глаз.
Юрген пошатнулся, чувствуя, как внутри черепа просыпается тупая, пульсирующая боль. Она отозвалась на этот взрыв эмоций. В какой-то момент лица друзей расплылись: рыжая грива Лотте превратилась в огненное пятно, а радостные крики Шпаца стали доноситься словно из-под воды. Его повело в сторону.
—Опять? - низкий, бархатный голос Конрада прозвучал совсем рядом.
Конни, который, казалось, видел всё, даже не оборачиваясь, мгновенно оказался рядом и подставил плечо. Он не стал звать на помощь или поднимать шум - он просто отвел Юргена в глубокую тень раскидистого дуба, подальше от слепящих искр костра.
—Все будет нормально, - прошептал Конрад, усаживая его на прохладную траву. - Тебе всю жизнь говорили, что радость - это грех, вот твой глаз и бунтует. Конни привычным движением достал из кармана флягу с холодной водой, смочил чистый платок и прижал его к пылающему глазу друга.
Холод был блаженным. Юрген сидел, прижав ткань к лицу, и чувствовал, как пульсация в виске затихает под мерным, успокаивающим голосом Конрада.
Потом, когда музыка на мгновение стихла, Конрад поднялся. Юрген видел его только левым, слезящимся глазом, и этот нечеткий, дрожащий в сумерках образ казался ему прекрасным видением. На импровизированную сцену у костра вышел совсем другой Конрад - не тот мягкий опекун, что только что прикладывал воду, а харизматичный лидер, удерживающий взгляды сотен людей. Его темно каштановые волосы волосы были лишь слегка растрепаны ветром а голубые глаза, подверженные черными тенями стали еще более выразительными, привлекая взгляды всех присутствующих. На нем была простая, но стильная рубашка яркого цвета, украшенная несколькими блестящими металлическими вставками - это были модные в их кругу декоративные элементы,. На шее висел кулон из металла, напоминающий лист эдельвейса, а на пальцах - несколько тонких колец. Он взял гитару, и в наступившей тишине, среди потрескивания костра и шепота леса, зазвучала совсем другая музыка.
Это была иностранная песня, исполненная на английском, с той самой джазовой меланхолией, с тем самым надрывом, который пробирал до костей. Юри было интересно, о чем же была та песня - о потерянной любви или о несправедливости мира, или, может, о надежде, которая теплится даже в самых темных уголках души. Его голос, глубокий и бархатистый, заставлял сердца слушателей замирать. Юрген смотрел на него с восхищением. Конрад был воплощением всего того, к чему стремился Юрген: свобода, мудрость, сила духа. Песня звучала шикарно, и вновь посещали мысли о том, как красив был Баум в этот момент.
Когда песня закончилась, на поляне воцарилась тишина. А потом раздались аплодисменты, крики одобрения.
Именно тогда, наблюдая за ним, Юрген подумал: почему нацисты считают эти песни плохими? В них не было ничего плохого, но они были исполнена в стиле, который открыто презирался режимом. И Юри, слушая ее, думал о том, как же несправедливо, что за это могут наказать. Ведь если бы отец узнал, что он слушает такое. Он злился, не понимая, почему отец или его соратники, считает его, Конрада, или других его друзей, "недочеловеками" просто из-за того, что в их жилах течет другая кровь, что они не соответствуют их стандартам.
«Разве это делает тебя хуже? Разве это лишает тебя права жить, любить, мечтать?» - эти вопросы крутились в голове Юргена.
Потом, когда вечер становился глубже, а костер горел ярче, начались танцы. Лотте, Фриц, Руди - они кружились в ритме музыки, их движения были полны энергии и радости. Юрген, сначала нерешительно, присоединился к ним. Подталкиваемый Лотте, он почувствовал, как его тело отвечает музыке. Он танцевал, забыв обо всем, забыв о страхе, о своих долгах, о своей другой жизни. Он был просто ребенком, который танцует под летним небом, окруженный друзьями.
В какой-то момент, когда музыка стихла, а люди просто сидели у костра, обсуждая, кто что будет петь дальше, Фриц, который всегда имел доступ ко всему "нелегальному", подошел к Юргену.
—Попробуй, - сказал он, протягивая ему заграничную сигарету "Lucky Strike", которую достали не пойми как. Юрген, немного поколебавшись, взял ее. Это был его первый опыт курения. Он сделал первую затяжку. Дым приятно обжег горло, а затем разлился по телу теплом. Это было совсем другое ощущение, чем он ожидал. Когда он сделал вторую затяжку, он почувствовал, как напряжение покидает его, как мир вокруг становится ярче, а звуки более отчетливыми.
—Ну как? - спросил Фриц, улыбаясь.
—Хорошо, - честно признался Юри, удивленный своим собственным ощущением.
—Я знал, что тебе понравится, - сказал Келлер, его улыбка стала еще шире.
—Держи, это тебе. - И, к удивлению Юргена, он протянул ему целую пачку сигарет. - Чтобы было. Не стесняйся, если что.
Он сидел у костра, глядя на звезды, на лица своих новых друзей, и чувствовал, как в нем что-то меняется.
Именно тогда, когда разговор коснулся символов их группы, Конрад, заметив задумчивый взгляд друга, решил рассказать ему о главном.
—Знаешь, Юри, - начал Конрад, его голос звучал мягко, но с отчетливой уверенностью, - Почему эдельвейс - наш символ? Почему его называют звездой Альп»?
Юрген внимательно слушал. Он слышал это название много раз на этом празднике, но не понимал его значения.
—Леонтоподиум, или же Эдельвейс, - продолжил Конрад, - растет высоко в Альпах, на скалах, там, где холодно, где мало солнца, где другие растения не выживают. Чтобы добраться до него, нужно быть смелым, сильным, нужно преодолеть страх перед высотой, перед опасностями. И когда ты находишь его, этот маленький, белый цветок, он кажется тебе настоящим сокровищем, упавшим с неба. Как звезда. Вот почему его называют "звездой Альп'". Он символ стойкости, символ красоты, которая рождается в борьбе.
Он взглянул на Юри, на его светлые, растрепанные волосы, на его открытый взгляд, на его новую одежду.
—А мы, мой друг, - сказал Конрад, - мы тоже стараемся найти свою «звезду» в этой жизни. В этом мире, который пытается нас сломить, который пытается заставить нас быть другими. Мы тоже растем в суровых условиях, преодолеваем трудности, находим силу там, где другие сдаются. Эдельвейс – это символ нашей надежды, нашей свободы, нашей веры в то, что даже в самых трудных обстоятельствах можно найти красоту и смысл.
Баум обвел взглядом собравшихся вокруг костра, своих друзей, свою семью.
—Ты сам только что нашел свою «звезду», Юрген. Свою свободу. Свою возможность быть самим собой.
Эренфельс слушал, и в его душе росло новое понимание. Он чувствовал, как эти слова, эти символы, эта атмосфера проникают в него, меняя его. Он больше не желал быть тем робким, послушным мальчиком, который боялся собственного отца. Он был частью чего-то большого, чего-то настоящего. И он знал, что это только начало его пути.