Novus ordo seclorum

Гермиона Грейнджер из две тысячи четвёртого любила море.

Любила мерный шёпот волн и жемчужные рассветы, наполненные южным теплом и сладким ароматом сахарной ваты.

Гермиона Грейнджер из тысяча девятьсот седьмого его ненавидела.

Её море пенилось, бушевало, швырялось мутными волнами, осыпая солёными брызгами каменистый берег. Вместо безоблачной синевы над головой хмурилось сумеречное небо, пленившее небосвод северными оковами, а лёгкий бриз превратился в промозглый ветер, пробирающий до самых костей.

Если на земле существовал ад — она оказалась в его центре.

Вчерашний вечер отпечатался в памяти смазанной картинкой, наполненной тошнотворной вонью кипящего вина, смешанного с чужой горячей кровью.

И такими же горячими прикосновениями Геллерта, при воспоминании о которых до сих пор бросало в жар.

Но даже это не согревало.

Гермиона потёрла ладони друг о друга и подышала на них, но это практически не помогло, а согревающее заклинание, на мгновение окутав её тёплой волной, развеялось, словно его и не было.

Что-то не так с магией. Паршиво.

За спиной что-то треснуло, захрустел гравий, зашелестел осыпаясь песок, и ощущение чужого озлобленного взгляда обожгло затылок.

Гермиона резко повернулась на звук, надеясь, что это Геллерт, но ошиблась. Он по-прежнему спал, закутавшись в спальный мешок до самого кончика носа.

Сердце забилось быстрее. Чувства обострились, превращая окружающий мир в калейдоскоп из звуков и запахов. Липкий холодный пот выступал на висках, скользил по позвоночнику, покрывая кожу мурашками.

За ними следят.

Затаив дыхание она ощупывала глазами каждый дюйм отвесных скал, надеясь уловить хоть какое-то движение. Чёрт. Невидимому наблюдателю негде было укрыться, но она чувствовала кожей, что они здесь не одни. Всё это дикая, первобытная охота. Животная пляска, в которой ты либо охотник, либо добыча.

— Кто здесь? — негромко спросила Гермиона, понимая, что даже её шёпот будет услышан. Хриплый голос показался чужеродным в этом царстве завывающего ветра и шума бьющихся о берег волн.

Ответа не последовало, но иллюзия липкого, похожего на остановившуюся точку оптического прицела, взгляда исчезла.

— Это чёртова западня, — пробормотала девушка, после того как сканирующее заклинание ничего не обнаружило и плотнее запахнула тёплую мантию.

Их выбросило из портала прямо в ледяную воду.

Гермиона долго раздумывала над тем, кому потребовалось создавать такие препятствия для вступления в Орден, но так и не нашла логичного ответа. Во всех их злоключениях абсолютно отсутствовала логика. Разве что таким образом сам Орден пытался избавиться от неугодных ему волшебников.

Не имело смысла изучать местность в темноте, и они решили подождать утра. И раз уже Гермионе больше нечего было скрывать, она выдала Геллерту спальный мешок и одежду Билла, так кстати оставшуюся в её сумочке после последнего совместного рейда, поскольку от рубашки и сюртука Геллерта остались одни лоскуты.

— Это одежда твоего возлюбленного? — полюбопытствовал он, без особого энтузиазма натягивая белую футболку, и уже более заинтересованно ощупал кожаную куртку.

— Его брата. Он ликвидатор заклятий в Гринготтсе.

— В твоём времени все ликвидаторы заклятий выглядят так, словно одеваются на помойке?

Гермионе только и оставалось, что закатить глаза и забраться в спальный мешок, надеясь, что получится уснуть.

Не получилось.

Воспоминания болтались на грани сознания, обращаясь во что-то тревожное, назойливо-душащее, что при всём желании игнорировать не получалось и, проворочавшись до тусклого рассвета, она провела остаток утра сидя на одном из пятнистых валунов.

За спиной захрустела галька, приминаемая подошвами тяжёлых мужских ботинок. За те несколько часов, проведённых наедине с морем и собственными мыслями, Гермиона так и не определилась — готова ли она простить его или нет.

— Как прошла ночь?

Она смотрела как чёрная кожа ложится поверх широких плеч, отмечая лёгкую скованность движений. Ему было неуютно в чужой одежде и она его прекрасно понимала.

— Паршиво.

Геллерт усмехнулся, изучающе скользнув по её лицу.

Больше всего на свете Гермионе хотелось оказаться как можно дальше отсюда. Снова вернуться в свою лондонскую квартиру и сжечь её к чёртовой матери, написать Гарри, зайти в лавку к Рону, выбросить всё, что напоминает ей о прошлом и просто начать заново.

Но она застряла здесь.

— Я бы на твоём месте поспал.

— Ты не на моём месте, — резче, чем следовало, ответила Гермиона.

Геллерт хмыкнул. Запустил пятерню в спутанные волосы, широким жестом зачёсывая их назад. Так привычно, что Гермиону передёрнуло.

Она хотела злиться на Геллерта. Отчаянно желала стать той, кто твёрдой, уверенной рукой направит на него остриё волшебной палочки и произнесёт непростительное. И с холодным спокойствием будет наблюдать, как зелёный луч пронзает его сердце, даруя миру избавление... Но каждый раз воображаемая Гермиона с бессильной злобой опускала палочку и чужое заклинание разрывало её грудную клетку.

От этих мыслей скручивало живот.

Геллерт закурил, выпуская облачко дыма в студёный воздух.

Едкий, животный страх пронизывал каждую клетку тела, тяжело ворочаясь в грудине. Он мешал дышать. Мешал спать. Думать.

У него была целая ночь, чтобы прокручивать в голове увиденное и острое желание помочь, исправить, просто не дать этому произойти — удивляло. Он ведь сам собирался сделать то же самое. Он был готов сжигать города, уничтожать страны и порабощать тысячи маглов ради блага всех волшебников.

Но открывшееся ему будущее было омерзительным.

Сто лет.

Сотню долгих лет Альбус Дамблдор копил в себе ненависть, чтоб выплеснуть её на маленького мальчика, действуя исподтишка, чужими руками, почти как он. Воспитал монстра, который практически стёр с лица земли такой хрупкий волшебный мир.

Ты же не хотел быть похожим на меня, Альбус. Что же изменилось?

Чудовищное осознание выбило из лёгких воздух.

Сколько он был мёртв на тот момент? Десять лет? Двадцать?

Значит, он так и не нашёл Дары Смерти.

Геллерт прикусил губу, чувствуя солоноватый привкус крови. Сигарета выпала из рук и её тут же подхватил ветер, озорно перекидывая красноватый уголёк с камня на камень, пока тот окончательно не погас в мутной пене.

Его будущее ужасало, но благодаря Гермионе он в силах его изменить. Тщательно, скрупулёзно пересмотреть планы, избавиться от некоторых людей и, в конце концов просто хорошо подумать.

Позже.

Он хмыкнул, раскрывая портсигар и закуривая снова.

Гермиона наблюдала как его губы касаются кончика сигареты, как заостряются скулы, когда он медленно затягивается и так же медленно выдыхает. Как ветер треплет светлые пряди, и ей до скрипа зубов хотелось ощутить на коже их гладкость.

Объективно не то, о чём она должна была думать.

— Есть сигарета?

Он усмехнулся, передавая ей портсигар.

Она подумала, что готова простить себе эту слабость.

— Интересно, куда нас занесло?

— Ты знаешь легенду о минотавре? — Геллерт застыл, всматриваясь в бушующую синеву моря. — О чудовище столь страшном и могучем, что единственным вариантом было упрятать его в место, из которого нет выхода.

Табачный дым горечью разлился по языку, проникая в лёгкие.

— Допустим, — пожала плечами Гермиона. — Царь Минос поручил своему придворному архитектору построить для него лабиринт. При чём это здесь?

Геллерт усмехнулся.

— Если ты помнишь, он был столь запутанным, с множеством поворотов, ложных ходов и тупиков, что ни единая душа не смогла бы найти из него выход. Узнав о его пособничестве Тесею, или же, потому что ремесленник был едва ли не единственным, кому были подвластны тайны лабиринта, Минос заключил его вместе с сыном на острове, откуда они в итоге улетели. Ничего не напоминает?

— Легенда о кузнеце?

— Да. Если хорошо подумать, Велунд в его ипостаси божественного кузнеца ассоциируется с греческим Гефестом, который по преданиям тоже был хромой. Кроме того, в одном из древненорвежских текстов знаменитый дедаловский лабиринт называют «Домом Велунда» и находится он в месте таком мрачном и холодном, что первооткрыватель назвал его «страной льдов».

— Значит, Исландия? — Гермиона скептически осмотрела скалы позади себя. — Думаешь, вместо живописного архитектурного ансамбля, нам придётся искать выход среди камней?

— Откуда мне знать? Я лишь высказываю своё предположение. — Геллерт обжёг её свинцовым взглядом, отражающим грозовое небо.

— Ладно, — тихо сказала девушка и он досадливо поморщился.

Ему надлежит быть с ней вежливее. Аккуратнее.

Он должен испытывать благодарность.

— Прости, я дурно спал.

— Я спала не лучше.

— Прости...

Разговор зашёл в тупик. Геллерт перекатил на языке слова извинений.

За всё.

За то, что втоптал в грязь её хрупкое доверие и заставил заново прожить её изуродованную, изувеченную жизнь.

За свою нетерпеливость.

За то, что заставил её быть самой собой.

Но слова будто застряли в глотке и он стоял на пронизывающем ветру, не в силах произнести ни звука.

Он не умел просить прощения за действительно важные вещи.

— Артефакт, — вдруг сказала Гермиона, глядя прямо на него.

Мер-рлин, у неё такие красивые глаза.

— Я думаю нам нужно будет найти какой-то артефакт. На турнире трёх волшебников Гарри должен был найти кубок в лабиринте. Думаю, здесь будет что-то похожее.

— Не выход?

— А смысл? В библиотеке мы нашли дневник и свиток с рунами. Значит, здесь будет или такой же свиток, или артефакт, — она пожала плечами. — Мы ведь должны как-то выбраться.

Вода вдруг забурлила, вздыбилась и крупные волны рванулись к берегу, разбиваясь о него и окатывая Геллерта с ног до головы ледяными брызгами. На мгновение он замер и, медленно выдохнув, провёл перед собой ладонью, высушивая одежду.

— Хорошо. Я готов выслушать любую твою идею, как только мы уберёмся с этого проклятого берега, — процедил он, быстрым шагом направляясь к скалам.

На сборы не потребовалось много времени и вскоре они уже шагали по ущелью такому узкому, что им едва хватало места, чтобы не сталкиваться плечами.

Над головой, обнажая желто-серые слои, громоздились отвесные скалы. Они уходили вверх к далёкому хмурому небу, тянулись бесконечной чередой выступов и трещин, то сужаясь, то расширяясь снова. Иногда приходилось сворачивать в совсем узкие проходы, идти друг за другом, и взбираться на огромные каменные глыбы, покрытые тонким слоем изморози.

Интересно, когда Геллерт начнёт задавать вопросы?

Гермиона подумала, что ни на йоту не поверит тому, кто скажет что ему не интересно, и что он сейчас не изнывает в страстном желании провести ещё парочку сеансов легилименции.

Но он молча шёл вперёд, не проявляя ни малейшей заинтересованности в своей спутнице и насвистывая себе под нос незамысловатую мелодию.

И Гермиона вдруг поняла, что чувствует себя одинокой. До боли знакомое чувство холодом растекалось в груди, словно она и не исчезала из своего времени. Она, ведь, действительно считала, что это была банальная усталость, но теперь понимала, что нет. И ей до зубного скрежета хотелось избавиться от этого гнетущего ощущения.

Она перебирала в голове вопросы, которые ей хотелось бы задать Геллерту. Ответы, на вопросы, которые мог бы задать он. Но его показательное игнорирование выводило её из себя. По крайней мере, он мог попросить у неё прощения за применение легилименции. Хотя бы потому что влезать в сознание человека, не спрашивая его на то согласие, — не самое этичное поведение.

— Так облекитесь же, Богом избранные, святые и возлюбленные, в милосердие и доброту, в смирение, кротость и долготерпение, — нараспев проговорил Геллерт, будто отвечая на её мысли.

Гермиона шла позади, едва не споткнувшись, когда он заговорил.

— Будьте терпимы взаимно и прощайте друг друга, если есть у вас повод для недовольства, — он бросил на нее насмешливый взгляд и снова отвернулся. — Ты католичка?

— Да, — ответила она нахмурившись.

— В твоём времени всё ещё ходят в церковь по воскресеньям?

Они приближались к очередной развилке, и Гермиона сосредоточенно осмотрела два совершенно одинаковых прохода. Они словно зеркально отражали друг друга, вплоть до мелочей: остроугольных камней, покрытых бурыми пятнами мха, изгибами трещин, рисунком сметённого ветром песка. Даже облака в узких полосках неба имели одинаковую форму.

Геллерт коротко пожал плечами и, не прокомментировав увиденное, свернул налево.

— Так что? — снова спросил он. — Ты до Хогвартса жила в семье магглов, и наверняка в воскресное утро тебя наряжали в прелестнейшее платье и вы всей семьёй шли слушать проповедь, я прав?

— Геллерт, к чему этот разговор?

— Ты же хотела, чтобы я у тебя начал что-то спрашивать, — ещё один взгляд, от которого Гермионе захотелось запустить в него непростительным.

— Я этого не говорила.

— Ты плохо контролируешь эмоции.

Гермиона коротко хохотнула, едва сдержавшись, чтобы не захлопать в ладоши.

— И с каких пор ты так хорошо считываешь мои эмоции, чтобы распознать их?

— С тех самых, когда я влез в твою голову, — сухо ответил Геллерт, по-прежнему не оборачиваясь.

Гермиона скрипнула зубами и медленно выдохнула.

Раздражение.

Единственной оставшейся эмоцией было чёртово раздражение, потому что Геллерт вёл себя не так, как она рассчитывала. Для Гермионы, привыкшей с ювелирной точностью предугадывать человеческое поведение, это было невыносимо и она с каждым шагом раздражалась всё больше.

Она бросила ещё один взгляд на светлую макушку и сказала:

— Да, мы ходили в церковь по воскресеньям. Мама наряжала меня в тёмно-синее платье с белым кружевным воротничком, и...

— Oh, mein Gott, — перебил её Геллерт и рассмеялся. — Это лучше, чем я мог себе представить даже в самых смелых фантазиях.

— Я была ребёнком, Геллерт! — вспылила Гермиона, не разделяя его веселья.

— И что? — он обернулся и подмигнул ей. — Ничто не мешает мне представить тебя сейчас в этом же синем платье и, о чёрт, с кружевным воротником.

— А ты? — задала она встречный вопрос, старательно не обращая внимания на то, как быстро забилось сердце от обжёгшего её взгляда. — Твои родители водили тебя в церковь?

Он снова пожал плечами.

— Нет.

— Тогда откуда такие познания в посланиях?

— У отца была прекрасная библиотека, — Геллерт по-прежнему шёл слегка впереди и как бы Гермиона ни пыталась его догнать, у неё не получалось. Так что пришлось оставить эту затею и просто стараться не отстать. — Да и я видел необходимость в том, чтобы как можно больше узнать о мире магглов, прежде чем начинать какие-либо действия по своему плану.

— Разве для порабощения это важно? — Гермиона хмыкнула.

— Важно, мисс Грейнджер, — спустя несколько минут отозвался волшебник. — Маги в большинстве своём не веруют. Магглы же... С их примитивными суевериями, с вечным ожиданием мучительной казни за неправильные, с точки зрения религии, действия... Они уязвимы. Это то, на что можно давить. Религия, Гермиона, — это инструмент.

— Так, значит, ты атеист?

— Скептик. Я не отрицаю наличия высшей силы, и это место тому лишнее доказательство. Но я не уверен, что она выглядит именно так, как мы себе её представляем, — и он ещё больше ускорился, всем своим видом выражая нежелание продолжать диалог.

Дорога уводила их все дальше, виляя среди скал.

Гермионе не хотелось думать о том, что будет, когда они доберутся до центра, потому что ничего хорошего её воображение не рисовало.

Что если это действительно артефакт? И кузнец — действительно мифическое божество, повелевающее временем. Что тогда?

Она просто вернётся домой?

Она закусила щеку, упорно игнорируя мысль, что её будущего уже не существует, и возвращаться ей, по сути, больше некуда.

— Ноябрь девятьсот третьего, — нарушил молчание Геллерт и Гермиона вздохнула, одаривая его спину благодарным взглядом. Ещё получаса наедине с собой она бы просто не вынесла. — Ночная Варна. Шумело море, сизая, промозглая дымка собиралась в подворотнях, скрывая выползающих из сточных канав кошмарных тварей. Где-то кричала женщина, ругались люди. Но мне на это было плевать.

Волшебница хмыкнула, не удивлённая его комментарием.

— Я шёл по лужам, не замечая их, спотыкался, вилял среди узких улиц, натыкаясь на каких-то пьянчуг, словно тоже был мертвецки пьян. Это отчасти было так. Я был пьян, я тонул в чертовски сладком понимании: теперь я владелец Бузинной палочки.

Геллерт наконец замедлился, позволяя ей поравняться с ним.

— Это было счастье в чистом виде. Грубое, природное, вулканическое. Я словно хлебнул Феликс Фелицис, смешав его с эликсиром радости и бокалом доброго огненного виски.

Гермиона нахмурилась.

— Грегорович сказал, что у него её украли.

— Ложь, — быстро ответил Геллерт. — Мне потребовалось около часа, чтобы заставить его открыть тайник. Непростительные оставляют след, но существует масса других способов разжать человеку зубы. Знаешь, сначала он сопротивлялся, — от его улыбки захотелось поёжиться. — Потом умолял оставить ему палочку, чтобы сделать копию. Но зачем мне конкуренты?

— Ты заменил его воспоминания, — скорее подытожила, чем спросила Гермиона, закусывая губу.

— Само собой.

Раздражение достигло высшей точки, и девушка остановилась.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Геллерт остановился. Медленно развернулся к ней и замер, задумчиво приложив указательный палец к губам.

— Понимаешь, Гермиона... Я вдруг понял, что ты совсем ничего обо мне не знаешь. И хотел бы исправить это прискорбное недоразумение

— Хорошо, — Гермиону раздражал его энтузиазм. К тому же она злилась на саму себя за невозможность ответить ему с должным достоинством, словно горло сдавило тисками. — Я полагаю, взамен ты хочешь, чтобы я тебе о чём-то рассказала?

— Вовсе нет.

— Почему?

— Потому что я благодарен тебе, Гермиона, — он подошёл ближе и невесомо провёл пальцами по щеке, убирая за ухо непослушную прядь. — Ты подарила мне настоящее чудо — знание. Я не смею просить тебя о большем, ведь это было бы невежливо.

Тёплая ладонь погладила скулу, и Гермиона тряхнула головой отстраняясь.

— Так не пойдёт, Геллерт. Я понимаю, что для тебя это всего лишь игра под видом нормальной цивилизованной беседы, но я, к сожалению, не знаю правил.

Она рассматривала его, упрямо поджав губы.

Геллерт хмыкнул.

— С каких пор желание выразить благодарность стало вызывать недоверие?

— С тех самых, когда ты влез в мою голову.

Он усмехнулся. Сухо. Одними уголками губ.

— Если ты так хочешь, я спрошу. Каково это — знать будущее? — вопрос неприятно царапнул горло.

— Странно, — честно ответила Гермиона, коротко пожимая плечами. — Всё время приходится общаться с мертвецами.

Она ждала реакции.

Малейшего проявления заинтересованности.

Вопроса, который просто обязан был возникнуть у него в голове.

Но Геллерт лишь покачал головой.

— Это не ответ, — голос прозвучал глухо. — Рано или поздно умирают все. И ты, и я. Мы все мертвы.

— Тогда что ты хочешь услышать? Что мне страшно? — Гермиона прерывисто вздохнула, глядя куда-то поверх его плеча. — Что я знаю, что не могу ничего сделать и от этого бессилия мне хочется забиться в угол? Или, может, что мне нужна помощь, потому что я не в силах справиться с этим одна?

— Нет, я...

— А может что-то о тебе? — не дала договорить ему девушка. — Давай же, спроси это, — она вздёрнула подбородок, упираясь в ледяную тишину его взгляда. — Задай вопрос, который интересует тебя больше всего. Ответ, он... вот здесь, — указательный палец дважды коснулся виска.

— Достаточно, — резко сказал Геллерт. — Мне неинтересны подробности моей или чьей-то ещё смерти, если ты об этом. Твоё будущее уже не имеет смысла. Если за следующим поворотом меня не прикончит какая-нибудь тварь — я сделаю всё, чтобы его изменить.

— Всё сказал?

— Нет, не всё, — прорычал маг, моментально заводясь. — Если уж мы заговорили о смерти... Хочешь, я расскажу тебе как умер впервые? Ты наверняка не читала об этом в своих книжках.

Гермиона поёжилась, скорее шестым чувством ощущая закручивающийся вихрь магии. Вязкой, душной, веющей могильным холодом.

— Пять лет назад я наткнулся на рукописи с описанием весьма привлекательной для меня вещи: бессмертия.

— Крестражи? — зачем-то спросила Гермиона поморщившись.

— Эта грязь? — Геллерт брезгливо скривился. — Ты действительно ничего обо мне не знаешь? Нет ничего хуже, чем расщепить свою душу на части и влачить жалкое полусуществование, убивающее быстрее авады, — его голос опустился до полушёпота, когда он шагнул к Гермионе, заставляя её пятиться. — Стать посмешищем вроде вашего Тёмного Лорда, имя которого вы так боялись произносить.

Гермиона вздрогнула от неожиданности, когда острые каменные грани впились под лопатки и Геллерт навис над ней, расставив руки по обе стороны головы. Она попыталась его оттолкнуть, но жёсткая ладонь припечатала её обратно к камням, вышибая из груди воздух.

— Это была древняя магия. Тёмная магия, — прошипел он и что-то неуловимое вспыхнуло в его взгляде. — Она выжжена у меня на рёбрах рунной вязью, — горячая ладонь скользнула ниже, поглаживая Гермиону по животу. — Я знаю, — его губы дрогнули, в едва заметной усмешке. — Я видел себя изнутри.

Тон его голоса изменился, став лениво-насмешливым и он слегка отстранился, наматывая на палец её локон.

— Для ритуала нужно было совсем немного: заклинание и зачарованная сталь.

— И какова плата?

— Ты уже знаешь ответ.

Уголок его губ снова пополз вверх и слова прозвучали на грани слышимости, растекаясь табачным привкусом на языке.

— Я самолично перерезал себе глотку.

Гермиона сглотнула, ощутив скользящее прикосновение к горлу.

— Я блуждал в вечности, свободный от оков времени. Я был везде и нигде. Я умирал и возрождался снова, раз за разом проживая трансформацию от простейших форм до многослойной системы под названием человек. Всё, и внутри, и снаружи меня было уничтожено, оставляя только чистый стопроцентный хаос.

Он задохнулась от вкрадчивого шёпота, коснувшегося ушной раковины:

— Я ощущал сладкое, почти оргазмическое блаженство. Как заряд морфина в центральную вену. Как первый вдох хрустящего морозного воздуха. Как опьяняющий секс, от которого подкашиваются ноги.

Он говорил, поглаживая длинными пальцами её шею, прочерчивая невесомые дорожки до ключиц, и Гермиона плавилась под этими прикосновениями, превращаясь в податливый воск.

— Я думал, моей смелости хватит, чтобы вернуться. O sancta simplicitas, как же я ошибался. Мне было так хорошо, что это смахивало на безумие. Моё сознание вступило со мной в дикую, кровавую игру, и я хохотал, пронзённый тьмой, обожжённый злобно-амбициозной радостью, словно мне открылся свой персональный путь к сердцу мироздания. И моё тело плавилось от этой экстатической силы, текущей по венам расплавленным свинцом. Я жаждал её так сильно, что был готов променять всю свою жизнь, за одно лишь ощущение этой всепоглощающей энергии.

Геллерт подцепил её подбородок, заставляя посмотреть в глаза, и Гермиона задержала дыхание, загипнотизированная клубящейся в их глубине тьмой.

Густая, живая, завораживающая.

Она обволакивала её, убаюкивала, нашёптывала дивные речи на незнакомом языке, и Гермионе хотелось, до безумия хотелось остаться в ней, раствориться без остатка, лишь бы чувствовать текущую по венам магию.

— Нравится? — хриплый голос вывел её из оцепенения, и тьма вдруг всколыхнулась, выжигая одну радужку чернотой и оседая в другой белёсым пеплом.

Так восхитительно. Так желанно.

Словно глоток воздуха, которого Гермионе перестало хватать.

Что-то шевельнулось в груди. Разлилось по телу волнующей дрожью и она подалась вперёд, касаясь подушечками пальцев его нижней губы и слегка оттягивая её вниз. Он вздрогнул, его учащённое дыхание коснулось её кожи и Гермиона, не выдержав, скользнула по губам едва ощутимым поцелуем в желании снова почувствовать одуряющий карамельный вкус.

И чуть не застонала, когда вожделенная сладость коснулась кончика языка.

Геллерт шумно, в полустоне, втянул воздух, зарываясь пальцами в каштановые локоны и прильнул к ней, сцеловывая прерывистый вздох.

— Но я здесь, — шептал он в её губы, и в следующее мгновение они снова целовались.

— Я проклят, Гермиона, — сминал он руками её плечи, сильнее вжимая спиной в камни, а она тонула в рваных прикосновениях его губ.

Геллерт отстранился, и она разочарованно выдохнула. Наваждение исчезло, сменяясь в его взгляде лазурным серебром.

— Ритуал не даровал мне бессмертие. Он связал меня с тёмной магией неразрывными, дьявольскими узами, от которых нет избавления.

Он видел жгучий интерес, отражающийся золотистыми вспышками в её глазах и что-то отозвалось под рёбрами, удовлетворённо заурчало, словно признавая её своей.

Такая красивая, чистая энергия.

То, что произошло в погребе приковало их друг к другу крепче звеньев одной цепи. Геллерт чувствовал, как в его жилах течёт тьма, как она зовёт его, вынуждает подчиниться, и понимал, что рано или поздно это сведёт его с ума.

И Гермиона отправится с ним.

Кровь к крови, грязь к грязи.

Несмотря на то что он малодушно радовался шансу разделить эти ощущения с кем-то ещё, глубоко в груди разгоралось мрачное раздражение.

Идиотка. Решила помочь, рискнув собственной жизнью.

Благими намерениями, чёрт побери.

— Откуда... — голос Гермионы сорвался и она снова сглотнула. — Откуда ты это знаешь?

Геллерт отвёл взгляд и рассеянно провёл рукой по светлым волосам.

— Скажем, впредь я пообещал себе внимательнее читать рукописи.

Гермиона подавила нервный смешок.

Магия рассеивалась, возвращая земле ласковое тепло и всё вокруг словно подчинилось ей. Затянутое тучами небо посветлело и влажный воздух, пропитанный солнечными лучами, сгустился, застывая среди могучих скал.

Геллерт обернулся, присматривая плоский камень, но не обнаружив ничего подходящего, просто уселся на землю.

— Я не буду просить прощения за то, что копался у тебя в сознании, — проговорил он, чётко выделяя каждое слово. — Потому что нет смысла извиняться за то, что я был самим собой.

— Это твоё оправдание? — хриплым голосом уточнила Гермиона. Ей никак не удавалось сбросить наваждение, до сих пор ощущая на языке ставшую приторной сладость.

Волшебник хмыкнул:

— Я не ищу себе оправданий.

Тогда почему грудную клетку сдавило тошнотворное чувство вины?

Гермиона помедлила, подбирая слова:

— Ты меня разочаровал, Геллерт.

Ты меня разочаровал, Геллерт, — далеким эхом прозвенел голос отца и Геллерт сжал ладонь в кулак, впиваясь ногтями в кожу.

— Но я тебя понимаю, — и взгляд такой, всепрощающий, что желудок скрутило в спазме. — Ты не должен просить у меня за это прощения. Я не злюсь на тебя и не буду мстить, пусть мне и неприятно то, что ты сделал со мной, и что я сделала с тобой.

Гермиона подошла к нему, поправляя светлые волосы, и в лучах солнца она показалась ему ангелом, спустившимся с небес лишь для того, чтобы даровать ему искупление. Геллерт перехватил ее руку, прижимаясь к ней щекой, и подумал, что еще никогда ощущение пропасти под ногами не было таким сильным.

— И будь я на твоём месте, сделала бы то же самое, — добавила она, и Геллерт в ответ тихо рассмеялся.

— Никогда, — прошептал он, целуя её ладонь.

Хорошая девочка Гермиона Грейнджер, у которой на счету смертей больше, чем у него. Умелая лгунья, которая сумела обвести его вокруг пальца. Самое прекрасное и самое жуткое творение создателя, которым он, чёрт побери, восхищался. Но, несмотря на все пережитые ужасы, она сумела сохранить в себе частичку внутреннего света, который сам Геллерт старательно в себе уничтожал.

— Ты бы никогда не поступила так, потому что чёртова добродетель не дала бы тебе это сделать. Прости, meine Liebe.

Он хрустнул костяшками, и она вздрогнула от этого звука.

— Я голоден. В твоей чудо-сумочке не завалялось какой-нибудь еды?

Гермиона прикрыла глаза, медленно считая до десяти.

Этот день нравился ей всё меньше и меньше.

Наверняка и продукты, что передала миссис Фламель, испортились. Гермиона достала свёрток и с сомнением открыла его, не сдержав вздох удивления: яблочный пирог и запечённая утка выглядели так, словно их только что вытащили из печи. От них исходил пряный аромат, отзываясь урчанием в животе.

Некоторое время они жадно поглощали пищу, пока, наконец, угрюмое напряжение не сменилось благодушным расположением духа. Было что-то волшебное в блюдах Пернеллы. Приятное спокойствие разливалось теплом по телу, стирая ощущения от разговора.

— Чудесно, — протянул Геллерт, вытирая пальцы платком. — Напомни мне по возвращении навестить мистера Фламеля. Хочу выразить ему соболезнования.

Гермиона отпила глоток из фляги и передала ему.

— Я думаю, он обойдётся и без них.

— Пожалуй, ты права.

Она сощурилась:

— В чём подвох?

— Почему ты всегда думаешь, что есть какой-то подвох? — удивился Геллерт, являя собой воплощение невинности.

Гермиона наградила его красноречивым взглядом, сулившим страшную кару, если он вдруг решит спросить это ещё раз.

— Чёрт, я даже благодарен Альбусу за нашу встречу, — протянул он, растягивая на губах улыбку. — Кем он был для тебя? Там, в твоём будущем. Школьным директором?

Она кивнула.

— Директор Альбус Дамблдор, — по отдельности произнёс Геллерт, смакуя каждое слово. — Насколько хорошо ты его знала, чтобы попросить помощи?

— Достаточно, чтобы понимать, что получу её, — огрызнулась Гермиона.

— И как тебе? Нравится?

— Не то, на что я рассчитывала.

— Не ты первая, — Геллерт кивнул своим мыслям и закурил, глядя, как сужаются её глаза. — В июне девяносто девятого меня вышвырнули из Дурмстранга и я отправился по следам Певереллов в Годрикову Впадину. О чём ты, конечно же, прекрасно осведомлена, — он шутливо подмигнул.

Гермиона закатила глаза, прикусывая язык, чтобы не съязвить.

— И каким же сказочным везением было в этой чёртовой глуши обнаружить бриллиант, имя которому Альбус Дамблдор. Я был очарован им, — Геллерт запрокинул голову, опираясь на скалу позади себя.

На мгновение его взгляд застыл где-то над головой Гермионы, словно он вспомнил что-то очень важное для себя. Горькое, тоскливое, сжимающее диафрагму прерывистым спазмом, но он тряхнул головой, сбрасывая наваждение, и с прежней лёгкостью продолжил:

— Мой золотой мальчик, такой талантливый, блестящий маг, не уступающий мне практически ни в чём. Он понимал меня, как никто другой, дарил мне всего себя, а я благодарно принимал его дар. Для меня это время пахнет травяными отварами и горьким табаком. Я чувствую его на языке терпкостью красного вина и спелых яблок. Он был влюблён в меня, а я был влюблён в жизнь. Это было чертовски хорошее время.

Гермиона молчала, размышляя над тем, как несправедливо устроен мир.

Она знала эту историю из бездарного пасквиля Риты Скитер, в котором та, не жалея чернил, облила Альбуса грязью с головы до пят. Геллерту Гриндевальду в нём была отведена целая глава, где он предстал во всей красе: чудовищной, опасной и невероятно притягательной.

Тогда Гермионе показалось, что Скитер боготворит его.

Сейчас она понимала почему.

— Альбус научил меня сдерживаться. Подарил мне идею «общего блага» и надежду, что Дары Смерти не просто сказка, а реальность, которая может стать нашей. А затем предал. Даже после этого, — Геллерт порывисто взмахнул рукой, демонстрируя тонкий белёсый шрам поперёк ладони.

— Он считал, что ты убил Ариану.

— Он так считал, потому что я ему это внушил, — он горько усмехнулся. — Я был слишком глуп для того, чтобы заставить братьев ненавидеть друг друга, потому что думал, что в мире нет ничего важнее семьи.

— О чём вы поклялись? — Гермиона подобрала под себя ногу, упираясь спиной в подёрнутый трещинами камень. — Все считали, что это был своеобразный пакт о ненападении, но потом была дуэль, в которой погибла его сестра.

— Чушь, — протянул Геллерт, ласково очерчивая взглядом её лицо. — Мы пообещали спасти друг друга. Даже если один из нас будет повержен рукой другого. Эта связь, она, — он потёр ладонь, словно шрам до сих пор болел, — она гораздо глубже, чем любовь. Она отпечатывается на подкорке, как вечное напоминание о том, что ты теперь несвободен. Тогда я поклялся себе, что не подпущу никого так близко, как подпустил Альбуса, — презрение скользнуло в его голосе, кривя уголки губ.

— Почему?

Геллерт посмотрел на неё и усмехнулся, отравляя болезненным холодом голубых глаз.

— Чем шире твои объятия, тем проще тебя распять.