I. ОКСЭР (ЗАВЕРШЕН)

Слова автора: Чтобы в полной мере понять эту экстру, лучше читать её после новеллы «Список моей злости» и трёх экстр, написанных в «Чёрном бархате».

Речь пойдёт о сыне Раяна и Кенмина — Минхене.

***

Много лет спустя, Южная Корея

Минхен

— Поздравляю!

— Молодец!

Я спрыгнул с лошади — колени на секунду отозвались тяжестью, грудь вздымалась быстро, сбито. Лёгкие как будто не успевали за сердцем.

Я глубже втянул воздух, задержал на мгновение, пытаясь выровнять пульс.

Горло пересохло. Лицо горело.

Не успел выдохнуть, как на меня тут же накинулись со всех сторон.

Конюх. Помощник. Ребята из команды.

Кто-то хлопнул по плечу. Кто-то потянул за рукав. Кто-то уже что-то говорил — быстро, наперебой.

Я кивнул. Улыбнулся.

Шагнул за ограждение.

Лютик был рядом — всё ещё взвинченный, дышал тяжело, прерывисто. Бока ходили быстро, пар поднимался от тёплой шерсти.

Я провёл рукой по его шее — горячей, влажной — коротко, почти машинально. Под пальцами ещё чувствовалась работа.

Чисто. Без сбитых. Двойной барьер — взят.

(Автор: всадники всегда выступают в шлеме. Но тут для картинки, я нарисовал без)

Я знал. Даже не глядя на табло.

Вокруг уже кричали моё имя. Публика хлопала. Соперник у выхода с поля неловко хмурился.

Я обошёл их всех.

Снова.

— Ты в сборной! — сказал главный тренер.

Папа Раян и папа Кенмин отступили, давая ему пройти.

Он подошёл ближе. Улыбаясь. Обнял.

Я опустил глаза. На секунду. Как положено. Как от меня ждут.

Смутился. На этот раз — по-настоящему. И тут же заставил себя поднять взгляд.

Улыбнуться.

Им.  Всем троим.

Мужчинам, стоявшим рядом. Смотрящим на меня — с гордостью. С любовью. И снова — с гордостью.

Я выпрямил спину, стянул перчатки. Потянулся снять шлем — но руки плохо слушались. Дрожали. От нервов. От напряжения. От всего сразу.

Тренер заметил. Хмыкнул. Подошёл ближе и коснулся ремешка под моим подбородком.

— Давай помогу. Вечно ты так сжимаешь поводья, что до судорог в пальцах доходит.

Я кивнул.

Его пальцы коснулись кожи. По спине прошли мурашки. Я поёжился. Сдержался. Не дёрнулся. Не отступил.

— Твой последний прыжок был великолепен, — произнёс папа Раян.

— Я думал, ты не возьмёшь, — добавил папа Кенмин. — Копыто почти коснулось барьера.

— Нет. Лютик бы меня не подвёл.

Я сказал это спокойно, почти ровно — как факт, который не требует подтверждения. Тренер сделал шаг назад и одобрительно кивнул.

— Вы идеальная пара.

Я благодарно улыбнулся, снял шлем, зажал его под мышкой и с любовью посмотрел на свою лошадь.

Не кобыла — мерин.

Гнедой.

От Принца и Стар — лошадей моих родителей.

Я провёл рукой по его шеи, медленнее, ласковее. Он фыркнул, повёл ухом, будто отвечая. Красивый. Умный. Послушный.

Идеальный.

Я позволил себе короткую улыбку — только ему.

Не просто лошадь. Друг.

— Теперь отдых, — сказал папа Раян. — Ты заслужил.

— Недолгий, — добавил тренер. — Следующий старт уже через месяц.

Он похлопал меня по плечу. Я поднял взгляд и спокойно улыбнулся — как умею.

Он уже смотрел на моих отцов.

— На следующий турнир вы приедете? — спросил он.

— Я постараюсь, — сказал папа Раян. — Но сейчас много работы в клинике. Не уверен.

— Я точно поеду, — сказал папа Кенмин. — Кубок Азии я не пропущу.

Они продолжили говорить — о графике тренировок, о стартах, о моих соперниках. Слова шли мимо, цеплялись краем слуха и тут же исчезали.

Я сделал шаг назад. Почти незаметно.

Шум остался тут же — трибуны, топот лошадей, шаги, хлопки, чей-то смех. Но внутри стало тише.

Я устал.

Ещё на волне — с адреналином в крови, с бьющимся сердцем. От победы. От той радости, что она приносит.

Нужно взять. Выиграть. Быть первым.

И в тот самый момент, когда это происходит — всё начинает ускользать.

Медленно. Почти незаметно. Как будто держишь в руках шёлковую ленту — гладкую, невесомую, почти неощутимую.

Она скользит между пальцев, не сопротивляясь, просто уходит.

И вот её уже нет — только лёгкое движение воздуха, и где-то вдали она растворяется над морем.

Я выдохнул.

— Я пойду отдохну перед награждением, — сказал я.

Папа Раян кивнул. Тренер повернул ко мне голову.

— После награждения клуб хочет сделать пару фотографий для сайта. И журналисты тебя уже ищут. Всё-таки сборная Кореи.

Он кивнул в сторону. Я проследил за его взглядом. У ограждения стояло несколько человек с камерами.

— Хорошо, — сказал я.

Я не спорил. Направился к раздевалкам, ведя Лютика за собой. Конюшни были в той же стороне, что и помещения для спортсменов.

— Не забудь написать бабушке и дедушке, — донеслось мне в спину от папы Кенмина. — Они уже поздравили тебя.

— И ребятам сообщи, — добавил папа Раян. — Мы тоже сейчас подойдём.

Я кивнул.

— Конечно.

Проходя мимо трибун, ко мне сразу потянулись руки — попросить фото. Я улыбнулся, соглашаясь.

Две девушки. Быстрое селфи.

Я пошёл дальше, но меня снова остановили — на этот раз парни.

Один попросил номер. Я улыбнулся, почти извиняясь.

— Родители не разрешают пользоваться телефоном.

Короткая пауза.

— А так... я бы дал.

Он посмотрел на меня с тем самым выражением. Девушки рядом — тоже.

Я к этому привык. Почти не замечал. Просто позволял этому быть.

Внимание. Интерес. Я брал его — и отпускал.

Журналисты уже звали меня, просили посмотреть в камеру, улыбнуться. Я сделал это. Как надо.

— Сядьте на лошадь! — крикнул один из них.

Я легко, одним движением, вскочил в седло.

По трибунам прокатился одобрительный гул, кто-то восхищённо вскрикнул.

Я выпрямился. Взгляд — вперёд.

Как учил меня отец. Раян.

Умный. Образованный. Воспитанный.

Это было видно во всём — в том, как он держался, как говорил, как смотрел. Даже когда просто работал в клинике. Даже когда стоял в конюшне, рядом с лошадьми. Даже когда обращался к персоналу.

Спокойно. Ровно. С этим... внутренним достоинством.

Я всегда это замечал. И невольно повторял.

Папа Кенмин тоже был не прост. Но иначе. В нём было больше резкости. Больше земли. Порой — прямоты, почти на грани.

А у Раяна — линия. Аура.

Чистая. Выверенная. И я тянулся к ней. Пытался соответствовать.

Мне это нравилось. Быть тем, на кого смотрят. Тем, чьего взгляда ждут.

Вспышки. Пара восхищённых голосов.

Я чуть приподнял подбородок, кивнул — спокойно, без спешки.

Через пару минут спрыгнул с лошади. Подвёл Лютика к конюшне, передал поводья конюху, на секунду задержал ладонь на его шее.

— Спасибо... — тихо сказал я и коснулся губами тёплой кожи.

Он дёрнул ухом, мотнул головой. Я щёлкнул языком.

— Кокетка, — усмехнулся я.

И уже развернулся, направился к раздевалкам.

Возле них стояли мои отцы и тренер. Пока я фотографировался, они успели подойти.

Разговаривали.

Говорил в основном папа Раян. Папа Кенмин что-то просматривал в телефоне, время от времени коротко вставляя реплики.

Я подошёл. Встал рядом с тренером. Он сразу посмотрел на меня и улыбнулся. Я ответил тем же.

— Я пойду во внутрь, — коротко сказал я.

— Давай, чемпион, — хмыкнул он.

Папа Раян сделал шаг ко мне. Тренер чуть отступил.

Раян, обняв меня за плечи, повёл к раздевалкам.

— Тебе нужно отдохнуть. Не слушай тренера, — тихо сказал он. — С такой нагрузкой ещё заболеешь. Сегодня поедем в твоё любимое кафе. За мороженым.

— Спасибо.

Я не стал говорить, что это кафе давно уже не любимое.

И что мороженое мне нельзя — от него появляются прыщи, и я быстро набираю вес.

Но... если ему так хочется.

Он довёл меня до раздевалки, снова поздравил, обнял— и ушёл.

Я выдохнул. Сел на лавку.

Спина наконец сгорбилась. Плечи опустились.

Достал телефон из сумки. Сообщений было много. Слишком много.

Я даже не стал читать все.

Два — от Ната и Тавина. Друзья из Таиланда. Братья. Старше меня на год.

Я невольно улыбнулся, пробегая глазами текст на английском .

Они желали удачи. Писали, что едут в Альпы — с семьёй друзей, на день рождения Алании.

Я тихо хмыкнул. Терпеть её не могу.

Высокомерная. Избалованная. Ревнивая.

И думает, что этого не видно.

Смешная.

Особенно то, как она смотрит на одного из братьев.

Я быстро ответил. Коротко.

Они — хорошие друзья.

Не больше.

Хотя им хотелось бы другого.

Обоим.

Я криво усмехнулся.

Нет уж. Я не для вас. Не доросли, ребята.

Я убрал телефон обратно в сумку.

И в этот момент дверь раздевалки открылась.

Я поднял голову.

Улыбнулся — шире. По-настоящему.

И сразу забыл о Нате, Тавине или Алании.