Часть 13
Июльский воздух был тёплым и сладким, наполненным ароматом цветущего сада Мичиру. Розы, жасмин, лаванда — всё смешалось в единый, пьянящий коктейль, который ветер разносил по всему дому. Прошёл почти месяц с тех пор, как Харука уехала в свой гоночный тур по Европе, и каждый день в их общем доме ощущался чуть легче, чуть тише без её заразительной, взрывной энергии. Тишина была уютной, но в ней чего-то не хватало.
Сегодня всё изменилось.
Дверь распахнулась с характерным для Харуки размахом — так, что маленький колокольчик над входом жалобно звякнул и закачался. На пороге возникла ОНА — загорелая, с рассыпавшимися по плечам светлыми волосами, выгоревшими на южном солнце, улыбающаяся до ушей. Дорожная сумка была небрежно переброшена через плечо, а в глазах горел тот самый огонь, который делал её Харукой.
— Я дома! — прогремел её голос, наполнив собой всё пространство, ворвавшись в каждую комнату, заставив стены буквально вибрировать от радости.
Первой, как всегда, к ней бросилась Мичиру. Она вылетела из кухни, забыв про полотенце в руках, и через секунду уже висела на шее у Харуки. Их объятие было долгим, крепким, до хруста в костях — безмолвный диалог, в котором каждая клеточка говорила на языке, понятном только им двоим.
— Скучала по тебе, глупышка, — прошептала Мичиру, уткнувшись лицом в её плечо, вдыхая родной запах кожи, смешанный с бензином и дорогой.
— Не так, как я по тебе, — так же тихо ответила Харука, целуя её в макушку, в висок, в щёку. — Никто не скучает так, как я.
Сецуна стояла чуть поодаль, прислонившись к косяку. Её обычно строгое, невозмутимое лицо смягчила редкая, но искренняя улыбка — та, что появлялась только в самые счастливые моменты. Хотару и Гарри, услышав шум, выбежали из гостиной и теперь окружили вернувшуюся плотным кольцом, перебивая друг друга вопросами.
— Харука-сан! Харука-сан! — Хотару подпрыгивала на месте, пытаясь обнять её поверх Мичиру. — Ты привезла нам что-нибудь?
— Эй, мелкая, дай хоть вздохнуть! — засмеялась Харука, но всё же нашла момент, чтобы притянуть к себе и Хотару, и Гарри одновременно, сгребя их в одну большую кучу-малу. — Ну что, привезла вам кое-что! — объявила она наконец, сбрасывая куртку прямо на пол (Мичиру укоризненно покачала головой, но поднимать не стала) и принимаясь раскупоривать свою безразмерную сумку.
Она доставала подарки с торжествующим видом фокусника, вытаскивающего кролика из шляпы.
Для Мичиру — изящная коробка с парфюмом из Грасса, того самого, который пахнет лавандовыми полями Прованса, и набор косметики от парижского бренда, который та коллекционировала годами, но никак не могла найти в Японии.
— Чтобы ты стала ещё прекраснее, — подмигнула Харука, — хотя, казалось бы, куда уж больше? Ты и так затмеваешь всех.
Мичиру вспыхнула, прижимая подарки к груди, и в её глазах заплясали благодарные искорки.
Для Сецуны нашлись тяжёлые фолианты, перевязанные бечёвкой. Один — по передовой хирургии из Швейцарии, с подробными иллюстрациями. Второй — по истории костюма, роскошное издание с цветными гравюрами. И третий, самый ценный, — теоретический трактат по хронофантастике, который, как знала Харука, Сецуна разыскивала по всему миру уже несколько лет.
— Спасибо, Харука, — коротко кивнула Сецуна, но по тому, как бережно она прижала книги к груди, как её пальцы любовно погладили корешки, было ясно: подарок пришёлся в самое сердце.
Хотару получила изящную шкатулку из тёмного дерева, инкрустированную перламутром. Внутри, на бархатной подушечке, лежало серебряное кольцо в виде тонкого стебля плюща, обвивающего палец. Рядом — пара мягких плюшевых сов, элегантных и милых, с большими глазами, похожими на глаза самой Хотару.
— Они такие красивые! — выдохнула девочка, тут же нацепив кольцо и прижимая к себе игрушки. — Спасибо, Харука-сан!
И наконец, очередь дошла до Гарри.
Харука протянула ему длинную, узкую коробку, обтянутую чёрной матовой бумагой. Её глаза плясали от возбуждения — она явно ждала этого момента больше всего.
— Держи, парень. Особенный сувенир. Не как у всех.
Гарри осторожно снял крышку. На чёрном бархате, поблёскивая хромом и лакированным пластиком, лежала изумительно детализированная модель гоночного мотоцикла. Каждая деталь, каждый винтик были проработаны с ювелирной точностью — точная копия того самого байка, на котором Харука выступала в Европе.
Но это была не просто игрушка.
Когда Гарри взял её в руки, модель на мгновение вспыхнула мягким золотистым светом, и ему явственно послышался отдалённый, мощный, вибрирующий рев двигателя — тот самый, от которого захватывает дух и сердце уходит в пятки.
— Это не просто модель, — пояснила Харука, довольно наблюдая за его реакцией. — Это талисман. Настоящий. Я попросила одного старого знакомого, который разбирается в таких вещах, зарядить его на удачу. С капелькой гоночной магии. Чтобы ты всегда был быстр и удачлив, Гарри. Где бы ты ни был и что бы ни делал.
Гарри был потрясён до глубины души. Он не ожидал ничего столь личного, столь значимого. Он смотрел на модель, сжимал её в руках и чувствовал, как по спине бегут мурашки.
— Спасибо, — выдохнул он и, не сдерживаясь больше, бросился обнимать Харуку. — Это лучший подарок! Самый лучший!
Харука рассмеялась, обняла его в ответ и привычным жестом взлохматила волосы.
— Ты это заслужил, мелкий. Ты мой сын, забыл?
Вечер прошёл в шумных рассказах, смехе и общей радости. Харука тараторила без умолку, перескакивая с темы на тему — о трассах, о соперниках, о победах и поражениях, о городах, которые она посмотрела мельком из окна гостиничного номера. Её слушали, затаив дыхание, и дом снова наполнился тем живым, пульсирующим теплом, которого так не хватало все эти недели.
***
Когда ночь окончательно вступила в свои права и дом затих, погрузившись в сон, Харука и Мичиру остались вдвоём в своей спальне.
Лунный свет серебристой дорожкой струился сквозь кружевные занавески, ложась на пол мягкими бликами. В комнате пахло лавандой и чем-то ещё — тем неуловимым ароматом, который появляется только когда двое очень долго ждали встречи.
— А это… для тебя, — тихо сказала Харука, протягивая Мичиру маленький свёрток, который она берегла напоследок.
Мичиру удивлённо подняла бровь, но взяла подарок. Её тонкие пальцы осторожно развернули шёлковую бумагу.
Внутри лежал старинный серебряный медальон. Овальный, чуть тронутый патиной, с изящной гравировкой в виде переплетённых стеблей роз. Мичиру открыла его и замерла.
Под стеклом с одной стороны была крошечная, написанная на заказ миниатюра — они с Харукой, смеющиеся, запрокинув головы, счастливые до невозможности. Художнику удалось передать не просто черты, а самую суть — их любовь, их свет.
А с другой стороны лежал высушенный лепесток розы. Того самого, неповторимого оттенка аквамарин, который был точь-в-точь цвета волос Мичиру.
— Я нашла его в маленькой лавке в Венеции, — прошептала Харука, и в её голосе не было привычной бравады — только тихая, трепетная нежность. — Старик-мастер делал их на заказ. Я подумала… это как наша любовь. Вечная. Прекрасная. Хрупкая, но такая сильная. Как этот цветок, застывший во времени.
В глазах Мичиру блеснули слёзы. Но это были не слёзы грусти — это было безмерное счастье, распиравшее грудь изнутри. Она была тронута до глубины души этой хрупкой и одновременно прочной красотой, этим символом всего, что они значили друг для друга.
— Он идеален, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Как и ты. Как всё, что ты для меня делаешь.
Она не нашла больше слов. Да и не нужны были слова. Вместо них она притянула Харуку к себе, и их губы встретились в жарком, долгом, всепоглощающем поцелуе.
Это был не просто поцелуй. В нём выплеснулся весь месяц разлуки, вся тоска, все бессонные ночи, все мысли друг о друге. Вся накопившаяся страсть, которую они так долго сдерживали. Это было обещание, молитва и утверждение одновременно. В нём было всё.
Они медленно опустились на кровать, и ночь наполнилась тихими шепотами, нежными прикосновениями, прерывистым дыханием. Руки Харуки, сильные и мозолистые от руля, сейчас были удивительно нежны, гладя кожу Мичиру, как самую дорогую ткань. Пальцы Мичиру перебирали светлые волосы, лаская, успокаивая, даря тепло.
За окном плыла Луна — большая, серебристая, свидетельница тысячи таких ночей. Её свет окутывал двух воительниц, нашедших в объятиях друг друга свой настоящий, вечный дом. Тот, который не нужно защищать от врагов. Тот, который строится из любви, доверия и нежности.
Их тела говорили на языке, понятном только им двоим — языке, который они учили годами, и на котором теперь говорили бегло и страстно, без единой фальшивой ноты.
***
Воздух на гоночном треке был густым и звонким, как натянутая струна. Он состоял из оглушительного гула мощных моторов, который вибрировал где-то в груди, из терпкого запаха жжёной резины и бензина, щиплющего ноздри, и из электрического предвкушения, которым были пропитаны тысячи зрителей, заполнивших трибуны до отказа. Солнце палило нещадно, но никто не обращал на это внимания — все взгляды были прикованы к асфальтовой ленте трассы, изгибающейся опасными поворотами.
Среди этого моря лиц, на самых лучших местах — прямо у самого ограждения, откуда было видно каждую мелочь, каждый градус наклона мотоцикла на вираже, — сидела их группа. Харука постаралась на славу: первый ряд, центр, идеальный обзор.
Гарри и Хотару держали в руках огромный, яркий плакат, который они всей семьёй рисовали полночи. На нём красовалось стилизованное изображение Харуки на мотоцикле, окружённое молниями и языками пламени. Крупными, чуть корявыми, но такими искренними буквами было выведено: «ВПЕРЁД, ХАРУКА! НАША ГОНЩИЦА №1!».
— ДЕРЖИ ИХ КРЕПЧЕ, Я НЕ ВИЖУ! — Усаги вскочила с места, подпрыгивая и чуть не выбив плакат из рук Гарри. Её золотистые пучки тряслись в такт прыжкам.
— Усаги-чан, успокойся, они же сейчас только стартуют! — пыталась образумить её Ами, но её собственные щёки горели румянцем волнения, а в руках она нервно теребила программку. — Всё будет хорошо, Харука-сан профессионал!
Минако не уступала Усаги в энтузиазме ни на йоту. Она размахивала самодельными помпонами из золотистой фольги и скандировала, как заправская чирлидерша: «Ха-ру-ка! Ха-ру-ка! Ха-ру-ка!». Рей и Макото, хоть и вели себя внешне сдержаннее, тоже не сводили глаз с трассы. Рей то и дело поправляла волосы, выдавая волнение, а Макото машинально сжимала в руках пакетик с печеньем, которое сама же и испекла, забыв о нём.
Мамору, Тайки, Ятен и Сейя расположились чуть поодаль, но их спокойные улыбки и одобрительные кивки говорили сами за себя. Сейя даже попытался завести волну, но его поддержали только ближайшие соседи.
И вот настал решающий момент.
Гонщики заняли свои позиции на стартовой решётке. Сердце Гарри забилось где-то в горле, когда он разглядел среди них знакомую фигуру. Харука, в своей сине-белой кожаной форме, сидела на мотоцикле с той особенной, уверенной позой, которая не оставляла сомнений — она здесь, чтобы побеждать. Шлем она держала под мышкой, и даже на таком расстоянии было видно, как блестят её глаза.
Она медленно повернула голову, нашла глазами своих на трибуне, увидела огромный плакат, и её лицо озарила та самая, знакомая всем до мурашек, дерзкая ухмылка. Харука подняла руку в их направлении и сжала кулак в жесте победы.
— Она нас видит! — закричала Хотару, подпрыгивая и чуть не роняя плакат. — Гарри, она нас видит!
— Я знаю! — заорал Гарри в ответ, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Рёв моторов взорвал тишину, превратившись в оглушительный, всепоглощающий рёв, от которого, казалось, вибрировали сами трибуны. И группа мотоциклов сорвалась с места, как стайка хищных птиц, выпущенных на свободу.
Харука с первых же секунд вклинилась в лидирующую группу. Её машина была словно продолжением её воли — точная, быстрая, бесстрашная. Она не просто ехала, она танцевала на трассе, выбирая идеальные траектории, проходя виражи в опасной близости от ограждений.
Гонка была долгой, напряжённой и выматывающей. Мотоциклы сражались на каждом метре, обгоняли друг друга в опаснейших моментах, и от зрелища захватывало дух. Группа на трибуне то замирала в едином порыве, когда Харука шла на обгон, то вскакивала с оглушительными криками, когда ей едва не отрезали путь на повороте.
— ВОТ ТАК ДАВАЙ! — орал Гарри, сорвав голос, забыв обо всём на свете. — ДАВАЙ, ПАПА!
— ОНА МОЛОДЕЦ! — даже сдержанная Сецуна, обычно сохранявшая невозмутимость, не выдержала и сжала кулаки, подавшись вперёд.
На последнем круге Харука и её основной соперник — мрачный тип на чёрном мотоцикле — шли буквально нос к носу. Казалось, они связаны невидимой нитью, и любое движение могло стать решающим. Трибуны замерли.
И на заключительном повороте Харука совершила невозможное. Она заложила свой мотоцикл в вираж под таким немыслимым углом, что, казалось, вот-вот коснётся асфальта коленом, высекая искры. Ещё секунда — и она вышла из поворота с минимальным, но решающим преимуществом.
Финишная прямая. Рёв мотора на пределе возможностей. И она первая пересекает черту!
Трибуны взорвались ликующим рёвом, который, наверное, было слышно за несколько километров. Их группа погрузилась в хаотичное, невероятное празднование. Объятия, крики, смех — всё смешалось в единый клубок счастья.
Усаги и Минако прыгали, как сумасшедшие, обнявшись и визжа так, что закладывало уши. Ами и Рей хлопали друг друга по плечам, забыв о своей обычной сдержанности. Макото наконец вспомнила про печенье и теперь раздавала его всем подряд, салютуя. Мамору, Тайки, Ятен и Сейя одобрительно кивали и улыбались, переглядываясь с гордостью.
А Гарри и Хотару размахивали своим плакатом с такой силой, что тот вот-вот грозил разорваться на части.
— ОНА ПОБЕДИЛА! — кричала Хотару, прижимаясь к брату. — НАША ХАРУКА-САН ПОБЕДИЛА!
— Я ЗНАЛ! — орал Гарри. — Я ЗНАЛ, ЧТО ТАК И БУДЕТ!
***
Спустя некоторое время Харука, уже без шлема, с сияющим от пота, слёз и счастья лицом, стояла на высшей ступени подиума. Светлые волосы растрепались, прилипали к вискам, но она была прекрасна в этот момент — настоящий воин, завоевавший свою победу.
На неё сыпался золотистый конфетти, сверкая на солнце, и она поднимала над головой огромный, тяжёлый, блестящий кубок. Оркестр заиграл национальный гимн, но Харука в этот момент смотрела не на флаг, поднимающийся над трассой. Её взгляд был прикован к трибунам, где над толпой выделялось знакомое полотнище с её изображением.
Она поймала взгляд Мичиру. Та стояла, прижав руки к груди, и смотрела на неё с такой гордостью, с такой безграничной любовью, что на глаза Харуки навернулись слёзы. Она не стеснялась их. Это были слёзы счастья.
Харука подмигнула ей, а затем послала воздушный поцелуй — сначала Мичиру, а потом и всем остальным. Своим самым главным болельщикам. Своей семье.
***
Они спускались с трибун — оглушённые, счастливые, переполненные эмоциями до краёв. Гул толпы всё ещё стоял в ушах, но в душе царил покой.
— Я знала! Я абсолютно, стопроцентно знала, что она победит! — щебетала Усаги, подпрыгивая на каждом шагу. — У неё такой характер, что она не могла проиграть!
— Она была великолепна, — с восхищением констатировала Рей. — Эта техника прохождения поворотов… Я никогда такого не видела.
Ликование на подиуме уже стихало, но когда они подошли ближе, их встретила всё ещё сияющая Харука. Кубок стоял у её ног, а Сейя, Тайки и Ятен с церемонной вежливостью вручали ей огромный, шикарный букет алых роз — таких же ярких, как её победа.
Мамору стоял чуть поодаль с одобрительной улыбкой на губах, скрестив руки на груди.
Внезапно к Харуке подбежали Гарри и Хотару. Они врезались в неё с двух сторон, обнимая так крепко, что она слегка покачнулась.
— Ты была просто потрясающей! — выдохнул Гарри, уткнувшись лицом в её кожанку, пахнущую бензином, резиной и потом победителя. Этот запах сейчас казался ему самым лучшим на свете. — Ты самая быстрая! Ты лучшая!
— Да, папа! — добавила Хотару, сияя глазами. — Мы так гордимся тобой! Поздравляем!
Харука расхохоталась — тем самым, своим фирменным, громким и заразительным смехом. Она обняла их обоих в ответ, прижимая к себе, и похлопала по спинам.
— Спасибо, мелочь! Без вас я бы не справилась!
В этот момент Усаги и Минако с криками «Мы знали! Мы верили!» почти сбили её с ног своим совместным прыжком. Харука, смеясь, едва удержала равновесие, но даже не думала отпускать детей.
— Эй, потише! — крикнула она сквозь смех. — А то уроните чемпионку!
— Ни за что! — заверила Минако, повисая на ней с другой стороны.
Сецуна подошла и, положив руку на плечо Харуки, коротко кивнула. В этом кивке было всё: и гордость, и уважение, и любовь.
— Ты сделала это, — сказала она просто. — Молодец.
Харука посмотрела на свою семью, собравшуюся вокруг неё. На Мичиру, которая смотрела так, будто видела в ней весь мир. На Гарри и Хотару, светящихся от гордости. На всех остальных, таких разных, но таких родных.
— Нет, — сказала она, сжимая кубок в руке. — Мы сделали это. Все вместе.
Идиллическую картину семейной радости, раскрашенную золотом заката и блеском конфетти, нарушил ледяной, знакомый до боли голос.
— Поттер? Что ты здесь делаешь?
Гарри обернулся. Драко Малфой стоял в нескольких шагах, его бледное, аристократичное лицо выражало смесь искреннего изумления и брезгливого недоумения. Он выглядел не в своей тарелке — дорогой, безупречно сшитый костюм сидел на нём идеально, но был явно не для спортивного мероприятия, скорее для светского раута. Рядом с ним, чуть поодаль, маячила высокая фигура его отца, Люциуса Малфоя, с неизменной тростью с серебряным набалдашником в руке.
Остальные члены семьи тоже заметили незваного гостя. Веселье на их лицах мгновенно сменилось настороженностью. Усаги перестала прыгать, Минако замерла с помпонами в руках.
— Малфой, — спокойно, даже с лёгкой ленцой ответил Гарри. — Я здесь со своей семьёй. А ты? Заблудился по пути на балет?
Драко дёрнул щекой, но нашёлся быстро. Он окинул взглядом ярко одетую, шумную, абсолютно не соответствующую его представлениям об элитарности группу, и на его губах заиграла привычная язвительная усмешка.
— С семьёй? — фыркнул он. — Это и есть те самые «чудаковатые японцы», о которых ты трещал всю дорогу? Выглядит… — Он сделал паузу, смакуя слово, — …дешево. Просто дешево и безвкусно. Неудивительно, что ты так вырос, Поттер. С таким окружением…
Он не успел закончить.
Гарри, с самым невинным и простодушным выражением лица, какое только смог изобразить, повернулся к Харуке. Его глаза блестели тем особенным блеском, который бывает, когда вот-вот случится что-то грандиозное.
— Папа, — сказал он громко и чётко, так, чтобы слышали все вокруг, — вот этот парень — тот самый Драко Малфой. Я же тебе рассказывал. Тот, с кем я учусь в Хогвартсе. — Он выдержал паузу. — Он весь год при каждой встрече говорил, что вы — странные, ненормальные, и что мне должно быть стыдно за таких приёмных родителей. Он очень хотел, чтобы я это запомнил.
Эффект был мгновенным и сокрушительным, как удар молнии.
Улыбка, игравшая на лице Харуки, исчезла бесследно. Её глаза, только что сиявшие радостью победы, сузились до опасных щёлочек, в которых вспыхнули самые настоящие молнии. Челюсть сжалась, желваки заходили под кожей. Она сделала резкий, хищный шаг вперёд, и по тому, как напряглись её плечи, как побелели костяшки сжатых кулаков, стало ясно: слова «ненавижу насилие» сейчас для неё — пустой звук. Она была готова разорвать этого наглого мальчишку голыми руками.
— Что ты сказал о моей семье, ты, сопливый… — начала она грозным, низким голосом, от которого у Драко, видимо, кровь застыла в жилах.
Но её моментально схватили под руки с двух сторон. Сецуна, с ледяным спокойствием на лице, и Макото, с напряжённой, но всё ещё доброй улыбкой, перехватили её локти, удерживая на месте. Харука, конечно, могла бы легко от них освободиться, будь она одна, но присутствие семьи действовало отрезвляюще.
— Успокойся, — тихо, но твёрдо сказала Сецуна, и в её голосе прозвучала та сила, перед которой отступали даже катастрофы. — Не здесь. Не сейчас.
— Харука, дорогая, он не стоит твоих нервов, — добавила Макото, поглаживая её по руке, но хватки не ослабляя.
Гарри же, глядя на побледневшего, явно не ожидавшего такой реакции Драко, продолжил с убийственно-вежливой интонацией, которую явно перенял у Мичиру:
— А знаешь, Малфой, я вот смотрю на тебя и думаю. Ты специально подошёл, чтобы лично познакомиться? Или, может быть, хочешь попросить автограф у одной из этих «чудаковатых»? — Он обвёл рукой свою семью. — У моей мамы Мичиру, например. Она играет на арфе так, что сам Флитвик обзавидовался бы. Или, может, у папы Харуки? Ты только что видел, как она выиграла эту гонку. Легендарную гонку, между прочим. Или у мамы Сецуны? Она знает о времени больше, чем все твои предки, вместе взятые. Или у моей сестры Хотару? Она — воплощение света и доброты. Так к кому из «чудаковатых» ты хотел подойти?
Драко открыл рот, чтобы найти колкий ответ, но слова застряли у него в горле, превратившись в жалкое сипение. Он никогда не сталкивался с таким. Его обычные приёмы здесь не работали.
В этот момент он почувствовал, как на его плечо легла тяжёлая, ледяная рука, от которой по спине пробежал холодок.
— Драко, — раздался гладкий, вкрадчивый, опасный голос Люциуса Малфоя. Тот подошёл незаметно, как тень, и его присутствие заставило воздух вокруг буквально похолодеть. Его глаза — холодные, стальные, пронзительные — медленно скользнули по группе, оценивая каждого, как змея оценивает добычу. — Я приношу свои извинения, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли искренности — только ледяная дань формальности. — Кажется, в воспитании моего сына были допущены досадные промахи, позволившие ему столь бестактно и неподобающе выражаться в присутствии дам и… победительницы.
Харука, всё ещё кипя, смерила его взглядом с ног до головы. Она не боялась ни его денег, ни его репутации.
— Вам бы и правда стоило этим заняться, — отрезала она, и её голос звенел сталью. — И побыстрее. Пока ваш сын только позорит вашу фамилию своим поведением. А фамилия, как я понимаю, для вас много значит.
Люциус напрягся. Его пальцы сильнее сжали набалдашник трости, но он сдержался. Он понял, что перед ним не просто толпа «чудаков». Перед ним были люди, которых не пронять ни деньгами, ни угрозами. В их глазах читалась сила, к которой он не был готов.
— Мы ещё увидимся, — процедил он сквозь зубы, разворачиваясь и увлекая за собой онемевшего Драко.
В этот момент Макото, чувствуя, что напряжение достигло критической точки, решительно шагнула вперёд, заслоняя собой Харуку и остальных, и расплылась в самой солнечной, самой искренней улыбке, какую только могла изобразить.
— Ну, а мы не будем терять время на всякие глупости! — воскликнула она звонко. — Пойдёмте все скорее! Праздник только начинается! Мы же для нашей чемпионки настоящий пир приготовили! — Она обняла Харуку за талию с другой стороны, отчасти продолжая её сдерживать, но делая это под видом нежности и заботы. — У меня там пирожки с яблоками, которые ты так любишь, и торт, и ещё куча всего!
Остальные тут же подхватили идею, создав шумный, весёлый, абсолютно непробиваемый заслон между Малфоями и своей семьёй. Усаги и Минако загалдели, перебивая друг друга, Ами и Рей закивали, Мамору и Старлайты начали рассказывать анекдоты.
Они буквально вынесли Харуку с места конфликта, увлекая её к выходу со стадиона, в шум, в смех, в их общий, тёплый мир. Малфои остались стоять в одиночестве среди рассеивающейся толпы.
— Папа, я… — начал Драко, но Люциус резко его оборвал, и его голос был холоднее зимней стужи.
— Молчи. Мы уезжаем. Немедленно. — Он помолчал, глядя вслед удаляющейся группе. — И мы ещё очень подробно поговорим о твоей… неосмотрительности. Дома.
А Гарри, идя в центре своей шумной, любящей, безумной, «чудаковатой» семьи, чувствовал себя так, будто и он одержал сегодня маленькую, но невероятно важную победу. Может быть, даже более важную, чем победа Харуки на треке.
Он посмотрел на неё. Харука уже оттаяла, смеялась над чем-то, что рассказывали близнецы, и сжимала в руке свою награду. Мичиру шла рядом, касаясь её плеча. Хотару болтала с Гарри, держа его за руку. Сецуна замыкала шествие, спокойная и невозмутимая.
Он был дома. В самой лучшей, самой сильной семье на свете. И никакому Малфою никогда этого не изменить.
Продолжение следует…