Сквозь лёд и пламя.
Квиддич стал для Элис настоящим спасением. Выходя на поле, она забывала обо всём — о боли, предательстве, взглядах, которыми обменивались Тео и Дафна, и даже о самом Седрике. Мётла в её руках слушалась её с такой лёгкостью, будто они были единым целым. На трибунах её называли «королевой квиддича», и это прозвище не было преувеличением — ловкая, сильная, сосредоточенная, она словно парила над всеми.
После очередной тренировки под серым небом октября, она устало опустилась на траву. Вокруг шумели её товарищи по команде, но Элис сидела в стороне, будто отделённая невидимой стеной. Никто не решался подойти — её холод стал привычным.
Даже Пэнси, обычно самая настойчивая, теперь старалась говорить мягко и осторожно:
— Ты снова с ним говорила? — тихо спросила она, имея в виду Седрика.
Элис кивнула.
— Он пытался... быть прежним. Заботливым. Внимательным. Но я больше не могу ему доверять, Пэнси. Я не та девочка, которой была.
Пэнси вздохнула, сев рядом:
— А он... пытается вернуть тебя?
— Каждый день. Находит предлог, чтобы поговорить, спрашивает, как прошёл день. Но внутри я будто пустая. Я слишком хорошо запомнила, как он стоял в башне с Анджелиной.
В Большом зале было оживлённо: гриффиндорцы громко обсуждали планы на выходные, слизеринцы переговаривались вполголоса, иногда бросая взгляды на Элис. Седрик подошёл к ней прямо за ужином.
— Элис, можно тебя на минуту? — спросил он, не обращая внимания на пристальные взгляды.
Она подняла на него спокойные глаза.
— Только минуту, — ответила и встала.
Они вышли из зала, в коридоре было тише. Седрик остановился и заговорил:
— Я... знаю, что ты всё ещё злишься. И ты имеешь на это право. Я поступил подло, глупо. Но я клянусь, Элис, это не значило ничего. Ни для меня, ни для неё.
Она молчала.
— Я каждый день думаю о тебе. О том, как ты смеялась, как злилась на меня. Я потерял всё это. Я просто хочу знать... есть ли ещё шанс?
Она посмотрела на него, в глазах не было ни слёз, ни гнева.
— Шанс?.. Ты действительно хочешь знать?
Он кивнул.
— Тогда знай: я больше не та. Та Элис умерла в ту ночь. Я могу быть рядом. Могу даже снова улыбаться. Но я уже не твоя.
Седрик хотел что-то сказать, но она уже разворачивалась и уходила.
С Тео всё тоже изменилось. Они почти не говорили. После его бурной сцены в комнате отдыха, когда он, как рассказывали, в ярости разбил зеркало и признался друзьям, что влюблён в Элис с третьего курса, их разговоры стали короткими, формальными.
Но однажды утром, на уроке зельеварения, он всё же решился:
— Элис... — начал он, когда профессор Снегг вышел за ингредиентами. — Я знаю, ты не хочешь это обсуждать. Но... мне больно видеть, как ты теряешь себя. Я скучаю по тебе. По тебе настоящей.
Она посмотрела на него, медленно, будто сквозь лёд.
— А я скучаю по тем, кто не предаёт.
— Я не предавал, — выдохнул он.
— Нет. Но ты тоже ушёл. К Дафне. Вместо того чтобы быть рядом.
Он опустил взгляд. Ничего не ответил.
Позже в тот день, в их общей гостиной, когда уже все разошлись по спальням, Элис сидела одна у окна. В руках — письмо тёти. Она перечитывала одну строку снова и снова:
«Ты будешь сильной, потому что мир не оставляет тебе иного выбора. Но не позволяй себе стать камнем, дорогая. Камни не чувствуют — а значит, не живут.»
Она вздохнула. Всё внутри сжималось от усталости.
Но она всё ещё помогала первокурсникам. Всё ещё шутила с Джинни за обедом. Всё ещё вызывалась вести стратегию команды по квиддичу. Она была. Только другой.
И когда она наконец легла в постель, свернувшись калачиком под тёплым одеялом, глаза её оставались открытыми долго. Между мыслями о Седрике и Тео не было выбора. Были только раны.
Но она научилась не плакать.