Четыре слова про любовь

Седьмой раскололся. Раздался противный хруст, я машинально зажмурил глаза, но боли не последовало. Тело накрыло тревожным промозглым ознобом. Стальные лапы щипцов разомкнулись и осколок корня с лязгом упал между двумя побратимами, с которыми некогда составлял одно нерушимое целое. Экзекуция, наконец, закончилась.

Я отрешенно наблюдал за неуклюжей возней дантиста, скрывавшего «место преступления» широкими плечами, и пытался свыкнуться с новым, доселе незнакомым чувством невосполнимой утраты. Онемевший язык скользил по краю бездонного провала, образовавшегося на вершине челюсти, но возбужденный разум никак не хотел признавать очевидного: раньше на этом месте был зуб, теперь его нет. Для кого-то всего лишь часть плоти, для меня - половина жизни, которую нельзя было заменить ни металлом, ни пластмассой.

Тридцать седьмая зима была самой холодной в моей недолгой и почти счастливой жизни. Я впервые не злился на пронизывающий февральский ветер и не бросал проклятий в серое небо. Мне было известно, по ком звонит колокол, но я заткнул уши горьким самообманом, чтобы протянуть еще один день. Так я брел по скользким тротуарам города и бережно прикрывал шерстяным шарфом воспаленную сквозящую дыру: остатки праздной, беззаботной жизни медленно, но верно покидали истощенное тело.

Поначалу я себя жалел. Но жалел не ту жалкую тень, которая шла по обледеневшей набережной и безустанно утирала соленые слезы. Не эту истощенную пародию на человека, которая самонадеянно боролась со встречным ветром и упрямо верила в свою исключительность даже тогда, когда левая подошва отвалилась на пороге чужого дома, в котором ее когда-то называли родной.

Мне было жаль доброго кареглазого мальчика, который всегда улыбался с маленького потускневшего портрета, стоявшего на тумбочке рядом с кроватью матери. Он и сейчас стоит на том самом месте. Женщина всегда ставила его в изголовье, чтобы сынок был первым, кого она увидит после долгих тревожных ночей. Однажды мальчик оторвался от материнского сердца и ушел гулять дальше, чем было дозволено. И сколько же там было всего интересного! Дорога эта так увлекла мальчика, что он заигрался допоздна и пропал. Триста двенадцать ночей мать не выходила из комнаты и самоотверженно искала блудного сына. За это время волосы ее стали белее снега, а глаза навсегда потеряли свой блеск. Теперь матери оставалось покорно дожиться сына в вечности, до которой мальчику оставался один миг.

Поэтому мне было жаль его. Наверное, он до сих пор бродит по темным лабиринтам моей души и изо всех сил пытается верить, что эта бессмысленная игра ему до сих пор нравится. Я знаю, он все еще там. Значит и душа тоже на месте. Ведь если ее нет, то как объяснить тот факт, что я еще жив?

Мальчика, заблудившегося в темном лабиринте, рассмотрела златовласая красавица с голубыми раскосыми глазами. В семнадцать лет девочке хватило мудрости указать заблудившемуся путь: но в отличие от матери, она не стала хватать беглеца за руку и сразу тащить к выходу. Вместо этого, красавица поверила в его игру, а затем ненавязчиво изменила правила. Тридцать девять дней и ночей играли они, пока однажды не вышли на свет. И свет ослепил мальчика.

Я очень хорошо помню день нашего знакомства. Однако чувство пришло к нам не сразу. Ко мне - так и вовсе без приглашения. Ему даже не пришлось стучаться - дверь редко запиралась. На тот момент я перестал бояться непрошеных гостей и уж тем более не верил в таких сказочных персонажей, как верность или бескорыстие. Ровно как и в справедливость, совесть, самопожертвование, а также во все искусственные качества, которые обычно приписывали лгущим существам, венчавшим светлую голову природы. Любовь... Признаться, это слово мы вообще не произносили. В свои тридцать семь я слишком хорошо знал женщин, чтобы давать опрометчивые обещания. Но и она в свои семнадцать не бросала слов на ветер. При этом ей лучше всех удавалось отыгрывать роль идеальной девушки: иногда мне казалось, что все белые платья в мире были созданы только для нее одной. И пусть она и не была идеальной, но в сказку эту я верил охотно.

Мы держались за руки. Вам, наверное, покажется смешным, но это все, на что у нас хватило смелости после семи дней знакомства. А когда красавица скинула с себя платье и бесстрашно шагнула навстречу соленому морскому ветру, я в один миг почувствовал себя маленьким, ничтожным и старым. Ее стройное тело, золоченое закатным солнцем, погружалось в искрящиеся черные воды, а мой возбужденный разум упорно гнал прочь непристойные мысли. Мне не хотелось топить ее светлый образ в своем нездоровом воображении, ведь я точно знал, что она была выше плотских развлечений. И, надо признать, она ежедневно подтверждала эту догадку.

Это сейчас вы смело забавляетесь телами друг друга, не пренебрегая ни возрастом, ни полом; бросаетесь словами, значения которых вам никто не объяснил, ровно как и не научил отвечать за их последствия. А нам тогда это было не доступно. О, скольких горестей вы могли не узнать, если бы любопытство не подсунуло спички в ваши неокрепшие холеные ручки. Бедные продолжатели рода несчастных людей: наследники вечно молодых отцов и дети одиноких матерей - не умирайте так рано! Постарайтесь сохранить в себе чувство драгоценной робости. Сохраните в памяти тепло первого прикосновения. А когда придет миг неизбежного расставания, не обжигайте друг друга раскаленными словами, ведь шрамы от них остаются на всю жизнь. Любите друг друга и молчите об этом.

Моя избранница стала для меня незаслуженным подарком. Она была слишком хорошей, чтобы быть осязаемой и ни один мужчина, если он оставался таковым с рождения, не поверил бы этой иллюзии. Но я верил, хоть и знал, что судьба не преподносит подобные презенты безвозмездно. И чем дольше мы были вместе, тем выше становилась плата. А платить, кроме любви, мне было нечем.

Не смотря на то, что между нами простиралась двадцатилетняя бездна, ей на удивление легко удавалось прокладывать мосты. Она знала обо мне все и безошибочно угадывала мысли, роящиеся в моей голове, подобно стае загнанных квезалей. И настолько ей понравились эти птицы, что она начала ухаживать за каждой из них, бережно врачуя раны на растерзанных грудках. Она пела им песни! Разве можно такое представить в наше-то время? Она читала им сказки: о верности, целомудрии и червивых яблоках, ставших причиной гибели последнего единорога.
Через какое-то время птицы и вправду пошли на поправку, успокоились и дали здоровое потомство.

Но крепче всего нас связало море. Во время очередного побега от прозаичной реальности два отъявленных мечтателя оказались на теплом песчаном берегу. Тем июльским вечером солнце не оставило им шансов: светило заливало горизонт пятью оттенками нежности и упрямо не хотело тонуть в прохладном багровом море. Пляж опустел и даже чайки перестали кричать. Казалось, эту сцену готовили только для них двоих. И как тут не влюбиться в друг друга? А потом губы сомкнулись и у обоих началась лихорадочная бессонница.

Когда на город опускалась ночь и в окнах уютной однушки на Объездной гасли свечи, она становилась поистине неподражаемой актрисой. Я же завороженно наблюдал за спектаклем и никак не мог понять, кто обучил ее этому непростому ремеслу. В каждом слове, в каждой ноте угадывался почерк злобного гения и я был готов поклясться, что уже смотрел это кино. Это был еще один фильм про разлуку и мы оба об этом знали. И оба, по молчаливой договоренности и вопреки воле сценариста, приняли решение переиграть финал. Но воля режиссера оказалась сильнее. От одного его слова задрожали стены, а окна сковало льдом. Нас разлучили, когда я крепко спал. В театре «Все как у людей» не терпят импровизаций. Меня отправили в неоплачиваемый отпуск, а ее в бездушное закулисье - удалять из чрева пробившиеся ростки бескорыстия и разучивать новую роль, подрезав на всякий случай и без того короткие крылья.

Пришлось собрать воедино весь свой цинизм, чтобы на следующее утро выкорчевать из памяти ее образ - почти детский в своей невинности. А вместе с ним изрезать и пустить по ветру черно-белую ленту совместных мгновений, хранившуюся прямо у сердца в зеленой коробке с пометкою «сжечь». К тому времени я уже обладал довольно искушенным театральным вкусом и не собирался лить слезы после окончания очередного посредственного спектакля. Уверен, вам знакома эта история: двое безумцев осмелились воскресить останки вечной любви. Думаю, конец ее вам тоже известен. Вот и мы с красавицей не стали исключением, с той лишь только разницей, что не стали убивать друг друга на прощание. В ее юном сердце и без того хватало стрел, моя же грудь успела обрасти непробиваемым слоем хитина.

Когда родители забрали ее домой, мысли обогатились двумя оттенками серого. Тело стало легче на девятнадцать целых и восемьдесят четыре сотых фунта, а голод стал моим неразлучным спутником. Как же я ненавидел это чувство! Но опускаться до жалости к себе, ровно как и проклинать Создателя не решался - Он был единственным, кого я по-настоящему боялся и кого неустанно молил о возвращении утраченной мудрости. В первый день весны подул встречный ветер и в мою дверь постучали.

На этот раз ее нарядили в черное, но она по-прежнему была отчаянно красива. Нас разделяло не более метра: я бы даже мог прикоснуться к ее золотистым локонам. Но вместе с тем она была так далеко, что с таким же успехом я бы мог дотянуться Луны. И пусть мы не успели выяснить, кто из нас был более виноват, мне пришлось самолично связать себе руки после всего, что случилось.

Когда она вошла в нашу просторную уютную кухню, еще одна лампочка перегорела. Экран за спиной вспыхнул красным, но я машинально отключил его: телевизор давно не работал. Соседские молотки перестали стучать, детские крики смолкли. Длинные тени сгустились на потолке и устремились к своей сладкоголосой создательнице.

- В мечтах начинаются обязанности, - сказала она, смерив опустевшую комнату глазами из самого синего льда.

Тем вечером она в последний раз покормила меня, оставив перед уходом зыбкую надежду. Красавица стала звездой и теперь, чтобы добраться до нее, мне предстояло пройти три тысячи световых лет. Человек с одним яблоком в кармане, не спавший семь ночей подряд, в любое мгновение мог преодолеть куда большее расстояние. Поэтому я бесстрашно распахнул окно, высмотрел балкон знакомой квартиры и, как только за темными стеклами загорелась сверхновая, отправился в межзвездный полет.