Территория Холода

СПАСАТЕЛЬ

После ужина соседи решают устроить разъяснительно-воспитательную беседу. Они незаметно разбегаются от меня по пути от столовой и умудряются оказаться в комнате раньше. Когда я прихожу, они встречают меня, сидя на моей кровати со сложенными на коленях руками, как прилежные ученики на приеме у директора. При этом глаза каждого из них будто сообщают мне, что им не нравится, как я себя веду.

— Вы чего? — хмурюсь я.

— Спасатель, нам надо поговорить, — осторожно начинает Сухарь.

Нумеролог опускает глаза, и я понимаю: настучал остальным про мое намерение посетить директорский кабинет. Я, правда, не озвучивал, что действительно туда собираюсь, но догадаться было несложно.

Складываю руки на груди и ядовито ухмыляюсь. Возможно, будь я в более спокойном настроении, я даже сумел бы оценить по достоинству их заботу, но в последнее время находится все больше явлений, выбивающих меня из колеи, и я чувствую, как и без того напряженные нервы готовы сдать от малейшего вмешательства.

— Понятно. Интервенция, значит? Решили воспитывать?

Далай-Лама внимательно смотрит на меня.

— Ты станешь отрицать, что в последнее время нервный и дерганный?

— Не стану, — передразниваю его интонацию. — Я даже добавлю: я всегда таким был, с самого начала. Просто вас это только сейчас допекло.

— Нас не допекло, — не соглашается Далай-Лама. — Нас это взволновало. Мы думали, что это через какое-то время пройдет, и ты успокоишься, но ты только сильнее идешь вразнос.

— И вы хотите сообщить мне, что я должен стать прилежным мальчиком, иначе вам некомфортно? — елейно выцеживаю я.

— Ты почти не спишь, — тихо говорит Стриж. — Постоянно уходишь ночью... в смысле, каждую ночь. Ну почти. — Он тушуется. — Мы просто волнуемся!

— А какое вам дело до моего сна? — огрызаюсь я, и Стриж вздрагивает. — То, что мы соседи, не означает, что вы можете указывать мне, по какому распорядку жить!

— Зачем ты так? — качает головой Сухарь. — Никто не пытается тебе указывать.

— А что вы пытаетесь сделать? Помочь? Я разве вас просил помогать?

— Не кипятись, пожалуйста, — спокойно просит Далай-Лама.

— А то что? — рявкаю в ответ. — В Казарму меня сдадите? — Резко смотрю на Нумеролога. — Понравилось тебе в Казарме? Хочешь отправить туда соседа, который сомнительно себя ведет?

Нумеролог поднимает на меня расстроенный взгляд.

— Если у тебя трудный период, то да.

Готовлюсь выдать целый поток ругательств в ответ, но на меня ушатом холодной воды обрушивается реплика Сухаря:

— Старшая за тебя волнуется.

Во мне на миг все застывает, а затем начинает закипать с новой силой. Волнуется она, стало быть? И говорит об этом с моими соседями, чтобы они научили меня уму-разуму? Шикарно.

Где-то на полпути к тому, чтобы излиться на ребят шквалом ругательств, волна моего негодования рассеивается, и я просто чувствую опустошение. Внутри будто ничего нет. Не отвечая соседям, я разворачиваюсь и направляюсь к двери.

— Спасатель, погоди! — Сухарь поднимается и движется в мою сторону.

Я не вижу, что происходит, но, судя по звуку, кто-то ловит его за руку.

— Оставь его. Мы сказали достаточно, — рассудительно говорит Далай-Лама.

Я не оборачиваюсь, выхожу из комнаты в коридор, хлопнув дверью, и просто желаю потеряться во времени. В голове и на душе у меня рыхлая пустота — изборожденная земля без посевов, осыпающийся песочный карьер. Кличка Старшей призраком всплывает в мыслях и тут же пропадает, утянутая в болото из непереваренных ощущений. У меня не хватает сил разозлиться, как я привык. Не хватает сил кричать, потому что топливо из бешенства перегорело. Не хватает сил заплакать, потому что я не ощущаю законной для этого боли.

Мне ничего больше не хочется — просто идти, не выбирая направления. Переставлять ноги и не ощущать времени.

Раз-два, раз-два...

Ученический корпус исполняет мое желание, и я не замечаю, как вечер плавно перетекает в ночь. Путешествие по лестницам и коридорам чудесным образом умудряется занять несколько часов. Мысли снежными вихрями закручиваются у меня в голове, и я не успеваю поймать ни одну из них за хвост — все они ускользают в темноту и возвращаются рассыпавшимися на мелкие льдинки.

Замечая опустившуюся ночь, я приникаю к окну и несколько минут всматриваюсь в темноту. Сам не знаю, зачем, но решаю выйти на улицу. Учитывая, что во время интервенции я не успел ни снять куртку, ни разуться, можно выходить прямо сейчас, не тратя время на возвращение в тридцать шестую.

Спускаюсь на первый, замираю в тени, куда не дотягивается свет настольной лампы. У места коменданта царит великолепная гармония, несмотря на общий декаданс обстановки. Катамаран, не завершивший смену, храпит над скрипучим радиоприемником. Из динамика — треск помех и призрак старой песни.

Усмехаюсь про себя: умудрился же хоть кто-то найти здесь свою тихую гавань. Хотя при ближайшем рассмотрении можно усвоить печальную истину: тихую гавань здесь находят многие. Почти все. Только я малахольный.

Понурой тучей бреду к входной двери. Выплываю в тихую лунную ночь, сыплющую снегом, который все никак не ляжет. Здесь как будто навечно поселилась наглая, откормленная осень, не желающая отступать перед робкими знаками зимы.

В сторону Казармы идти совсем не хочется, и я убираю руки в карманы кутки, нахохливаюсь, как замерзший воробей, и бреду к корпусу младшеклассников. Ветер иногда толкает меня в грудь, как если б ему не нравилось, куда я иду, и он пытался развернуть меня. Шелест деревьев и треск лысых веток, шуршание пожухлой мокрой травы — все это сплетается в потревоженный призрачный шепот, в котором при должном желании можно даже расслышать речь. Царство болотистого леса доносит до меня человеческие слова.

Слышишь?

Сильнее кутаюсь в куртку и сбрасываю наваждение. От «поэтично» до «жутковато» один шаг, и делать его у меня желания нет.

Корпус младшеклассников с потухшими глазницами-окнами навевает тоску и кажется мертвым, хиленькая детская площадка выглядит заброшенной, приобретая облик, характерный для сна-бродуна. Мне делается не по себе, и я ускоряю шаг, двигаясь по петляющей каменной артерии к воротам.

Посреди тишины меня настигает чей-то смех. Это мог быть заигрывающий звук, врывающийся в учебные будни, но здесь, посреди ночи, у самых ворот — это звук раззадоренного зла и хищной тьмы, принявший облик девочки в белом с длинными черными волосами.

— Пришел спасать, Спасатель?

Я замираю недалеко от ворот и вглядываюсь вдаль, чтобы различить, кто эта девчонка, узнавшая меня в темноте. И вспоминаю. Мы виделись во время расклада Нумеролога в коридоре.

— Дриада? — зову я.

Она в ответ только хохочет и отдаляется от ворот, ступая спиной вперед.

— Поймаешь?

Ветер набрасывается на меня озверевшим порывом, я замираю и съеживаюсь под ним. Дриада продолжает заигрывать со мной смехом — слишком уверенная в этом царстве ночи, слишком бесстрашная, словно ее материализованная часть.

— Куда ты собралась? — Я двигаюсь к воротам и выскальзываю за них, игнорируя немое предупреждение забора. За воротами ветер гуляет сильнее, чем на территории интерната, и его холодные взмахи отрезвляющими пощечинами хлещут меня по замерзшим щекам. Я наполняю легкие свежим воздухом и чувствую пьянящий прилив бодрости, какого не испытывал уже давно. Уж и не вспомнить, когда это было в последний раз.

Дриада стоит от меня шагах в двадцати и улыбается. Я ее улыбку не вижу, но чувствую ее обжигающий жар.

— Дриада! — зову ее, и жар становится сильнее. — Куда ты? Там опасно!

— В огромном мире за территорией вашего пристанища? — игриво переспрашивает она. — Конечно, опасно! Пойдешь со мной?

Делаю шаг к ней, толком не разобравшись, действительно ли этого хочу. Сама девчонка меня, скорее, пугает, чем нравится мне, но меня неумолимо тянет за ней в ночное царство гравийной дороги.

— Куда? — кричу ей.

Дриада снова начинает пятиться от меня. Она не хочет, чтобы я ее поймал. Пока не хочет, я это ясно чувствую. А еще я чувствую, что ввязываюсь в игру, правил которой не знаю.

— Зачем ты спрашиваешь? Твои ноги уже говорят, что ты пойдешь!

Она хихикает, разворачивается и припускается прочь от интерната.

— Стой! — кричу ей вслед. Миг спустя замечаю, что мои ноги и вправду начинают набирать скорость. — Ты сбегаешь?!

Хохот снова становится мне ответом. Эта девчонка — настоящая дикарка! Не удивлюсь, если она сейчас растворится среди деревьев, заведет меня в болото, и я умру под шелест облетевших веток и шуршание ночных обитателей леса...

Слышишь?

Молния боли пронзает правую ногу, и я падаю на колени с коротким вскриком. Беспорядочный шелест леса оглушает, и я не понимаю, закрывать мне уши или баюкать капризную ногу.

— Не знала, что у тебя с собой якорь! — усмехается Дриада. — Значит, на твою компанию не рассчитывать?

Мычу от боли и пытаюсь встать.

— Стой ты... — выдавливаю. — Какой еще якорь? Куда ты собралась? Тут кругом пустошь...

— Для кого пустошь, а для кого — дорога в большой мир. Нумеролог мне дорогу нагадал, помнишь?

Чокнутая девчонка!

По-хорошему, отпустить бы ее, пусть идет, куда ей вздумается. Мой внутренний голос не перестает предупреждать, что с этой Дриадой что-то не так, что она опасная. Но цепкие клещи совести воскрешают перед глазами образы Пуделя и Принцессы. Сердце противно сжимается, выбрасывая в тело импульс виноватой, горьковато окрашенной энергии, позволяющей все же подняться на ноги и заглушить боль.

— Стой! — кричу вслед и снова набираю темп.

Дриада, раскинув руки и дико хохоча, несется вперед. Ее намерения для меня загадка: у нее с собой для побега ни вещей, ни даже подходящей одежды. Холод ночи будто не касается ее. При этом мне почему-то кажется, что она здесь не пропадет, и я не знаю, чем объяснить эту нелогичную догадку, потому что с тем, что я вижу, это никак не вяжется.

— Догони, Спасатель! — зазывает Дриада, и мы мчимся по гравийной дорожке, а впереди маячит поворот на заброшенное шоссе.

В какой-то момент я вдруг понимаю, что слышу позади себя топот еще одной пары ног. Это ноги, привыкшие к бегу, летящие за мной и явно нагоняющие.

— Спасатель, остановись! — слышу знакомый грубоватый голос.

Я не знаю, как сейчас реагировать на появление Старшей. Меня греет забота, нервирует контроль и обжигает обида. Я не представляю, как с этим быть, поэтому просто продолжаю бежать.

— Догоняй, герой! — зовет Дриада. Она почти недосягаемо отдаляется, поворачивая на ночное шоссе.

Я стараюсь ускориться, но Старшая настигает меня, толкает в спину, и мы вместе валимся на гравийную дорожку, рассаживая руки, колени и в моем случае, наверное, еще и подбородок. Мир делает перед глазами оборот оттенков темного, останавливается, и шелестящая лесная тишина обступает нас.

Старшая поднимается первой: во время падения мы, кажется, сделали кувырок, и теперь я понимаю, что она тоже могла серьезно пораниться. При подъеме ее слегка пошатывает, она тяжело дышит. Ее редкие взгляды в сторону пустынного шоссе кажутся беспомощными и опасливыми.

Смеха Дриады больше не слышно.

Прислушиваюсь к телу, чувствую удивительную невредимость и встаю на ноги. Тоже пытаюсь отдышаться и буравлю глазами Старшую. В моей голове куча обидных вопросов и обличительных высказываний, но я почему-то давлю их в себе. Интереснее услышать, что скажет она сама.

Не дожидаясь комментариев примерно в течение минуты, начинаю медленно двигаться в сторону шоссе.

— Надо вернуть эту чокнутую в школу, — небрежно бросаю в воздух. — Она ведь когда-нибудь устанет бежать.

Старшая ловит меня за локоть и разворачивает к себе.

— Не надо! — умоляюще стонет она.

Смотрю на нее со злостью и осуждением.

— Что ты творишь?! — шиплю я, вырываясь из ее хватки. — Тебе то все равно, то нет! Ты готова наплевать на судьбу Дриады, но меня умоляешь не рисковать! Ты выходишь на ночные дежурства, чтобы защищать учеников от Холода, но готова отпустить любого в его объятия, когда дело доходит до реального спасения! Чего тебе надо, Старшая?! Чего ты хочешь?

Вместо ответа она резко подается в мою сторону. Мне даже кажется, что она собирается драться, но секундой позже до меня доходит, что она просто пытается прижаться. Это движение комка нервов, яростный импульс и жадный протест. Она заключает меня в объятья, которые говорят: делай со мной, что хочешь, но не отпущу!

— Можешь ненавидеть меня, — шепчет Старшая, всхлипывая. — Только... не ходи туда. Не ходи за ней. Пожалуйста. Не надо.

Меня пробирает дрожь. Не только от небывалой искренности и напора слов Старшей, но и от шока: я вообще не был уверен, что она способна что-то такое сказать.

Она — мой якорь, — звучит у меня в голове. И я понимаю, что спорить бесполезно. Что бы ни сделала эта безумная девчонка, какую бы ни вытворила гадость, меня будет тянуть к ней, как якорной цепью. Если разобраться, я понял это с первого дня, как только ее увидел.

— Хорошо, — надтреснуто отвечаю я. — Я не пойду.

Старшая всхлипывает, зарывается лицом в мою куртку и начинает заунывно и тягуче подвывать. Я ловлю в этом плаче слишком взрослую усталость. Тяжесть, которой не должно быть у моей сверстницы. Я позволяю своей чуткой интуиции разыграться и раскинуться, и она начинает сообщать мне все больше. Во всхлипах и дрожи Старшей — страх и сизифов груз, в ее стонах — отчаяние и обреченность. Все это смешивается в ней и выливается наружу из-за огромной дамбы, которую она выстраивала очень долго. Сильная, бойкая девчонка, которая никому и никогда не показывает своих слабостей, доверяет мне свои слезы. Будь я проклят, если не придам этому должного значения.

Глажу ее по спине, пока ее тощее тело сотрясается от рыданий. Она терзает руками мою куртку и, кажется, хочет ударить меня, но у нее не хватает на это сил. Я жду, пока она немного успокоится, затем обхожу ее, обнимаю одной рукой и веду в сторону интерната.

Мы ни о чем больше не говорим. Старшая боится моих вопросов, а я почему-то заранее знаю каждый ответ, который получу. Я знаю, что Дриада больше никогда не вернется в школу. И, скорее всего, никто из учеников о ней не вспомнит, даже если они успели пообщаться.

Я почему-то уверен, что о судьбе Пуделя и Принцессы Старшая мне нагло лжет, и это успокаивает меня. Пока — мне этого достаточно.

Я принимаю решение, что разбираться в происходящем теперь стану осторожнее. Мне все еще хочется выяснить, что за дела у Майора с директором, почему в школе нет личных дел учеников и откуда берется Холод, но я больше не хочу волновать Старшую и своих соседей.

С моей совести сегодня сошел болезненный груз, и я хочу позволить себе насладиться этим — хотя бы недолго.