Территория Холода

СПАСАТЕЛЬ

Принцессы больше нет.

Я понимаю это примерно на третьем уроке под рассказ преподавателя по статистике. Этот дикий предмет появился в нашем расписании совсем недавно, ворвался без предупреждения и принес с собой странноватого учителя, которому сразу дали кличку Повстанец — за его манеру вести уроки, напоминающую мотивирующую революционную речь.

Отвлечься от рассказов Повстанца сложно хотя бы потому, что они оглушающе громкие, но я делаю попытку. Все равно статистику я не понимаю, несмотря на тонну брошенных на это стараний.

Именно в тот момент я бросаю взгляд на парту, за которой одиноко сидит Хозяюшка, и не успеваю вовремя отвернуться. Она смотрит на меня, я напрягаюсь, ожидая мечущих осуждающие молнии взглядов, которые я волей-неволей приму близко к сердцу, но... она просто кивает. Хозяюшка, которая готова была в клочья меня порвать за обманутое доверие и за испорченную сказку, даже расщедривается на неловкую улыбку, потом непонимающе хмурится и опускает взгляд в тетрадку.

Я недоуменно толкаю в локоть Сухаря и шепчу:

— Похоже, лед тронулся.

— Какой лед? — уточняет он.

— Только что переглянулся с Хозяюшкой. Похоже, она меня больше не ненавидит. Интересно, с чего бы?

— Да их, девчонок, разве поймешь? — пожимает плечами Сухарь. — То обижаются на что-то, то вдруг оттаивают. То какая-то чепуха их задевает, то сами такое отчебучат!

Киваю, представляя, кому он адресует свое скрытое возмущение. Белка из сорок седьмой — девчонка с характером, хотя на публику пытается казаться образцом правильности. Меня она своей показухой раздражает, но Сухарю я об этом не говорю. Да и не мне раскрывать рот и давать советы на тему девушек: у самого отношения со Старшей напоминают пороховую бочку.

— Ну, думаю, скоро у Белки будет на один повод для капризов меньше, — хмыкаю я.

— Ты о чем?

Сухарь будто против воли обрастает невидимым панцирем, который венчает опасный рог, как у динозавра. Это изменение незаметно для глаза, но ощущается по тому, как вокруг него начинает сгущаться от напряжения воздух, хотя Сухарь по природе совсем не агрессивный. Таким он становится только когда чувствует угрозу от других, а я, похоже, заставил его почувствовать именно это. Ему не нравится, когда с ним заговаривают о Белке, в нем в эти моменты просыпается собственник и ревнивец, подавить которого Сухарю удается только титаническим усилием.

— Ну как... Хозяюшка уже успокоилась, а она меня больше всех считала сволочью из-за Принцессы. Если сорок седьмая отменит свой бойкот, тебе тоже станет легче жить, — поясняю.

— По поводу кого? — переспрашивает Сухарь, мгновенно избавившись от невидимого панциря.

— Третья парта! — призывно восклицает Повстанец, до глубины души оскорбленный нашей болтовней. — Теорию о повторении опытов вы нам рассказывать будете, или позволите мне продолжить?

— Извините, — тут же отзываюсь я.

На некоторое время мы послушно притихаем. Речь Повстанца продолжает сотрясать класс, но я слышу только стук своего сердца. Звуки внешнего мира становятся гулкими и далекими, сливаясь в непонятную какофонию. Время будто замедляет ход, и я поворачиваюсь к Хозяюшке снова. Очень медленно.

Она сидит за партой одна, Принцессы рядом с ней нет, и мне к горлу подкатывает колючий, тревожный ком тошноты. Хозяюшка замечает мой взгляд и кивает, как бы говоря: «в чем дело»? Я тоже киваю на пустующее место рядом с ней, и в ответ вижу только непонимающее потрясание головой.

Опускаю глаза в тетрадку и пишу:

Можешь сказать, сколько девчонок в сорок седьмой?

Придвигаю тетрадку Сухарю. Он несколько секунд недоуменно на нее пялится, затем смотрит на меня. Пальцем у виска не крутит, но видно, что ему очень хочется.

— Напиши, пожалуйста, — умоляю я одними губами.

Сухарь недовольно пыхтит и, опасливо косясь на Повстанца, пишет рядом с моими каракулями:

Белка, Старшая, Хозяюшка, Лень и Игла. Пятеро девчонок. Это вопрос с подвохом?

Забираю у него тетрадь, растерянно гляжу на клички и качаю головой. Сухарь больше ничего не говорит и не спрашивает, но настроение у него испорчено. Разговоры о сорок седьмой его нервируют.

А меня нервирует отсутствие в его списке Принцессы. Если б я недавно не столкнулся с этим явлением, то уже сам себя окрестил бы сумасшедшим. Но я знаю, что не схожу с ума, а еще это знает Старшая. Просто о Принцессе все забыли — вот так запросто, за один день. Это может значить только одно: с ней произошло то же, что с Пуделем — она стала жертвой Холода.

Но как?!

Как такое возможно? Мы же отогнали его, я сам отогнал. Он не должен был добраться до Принцессы!

Я резко ощущаю упадок сил. Все вокруг кажется мне серым — от революционно заряженного Повстанца, до унылой трещины, ползущей к доске от потолка классной комнаты. Я опускаю глаза в тетрадь и беспомощно смотрю на клички обитательниц сорок седьмой, а на душе скребут кошки. Воскрешаю перед глазами кукольный образ Принцессы, позволяя себе опуститься в омут самобичевания. Я поступал с ней мерзко — теперь, когда она исчезла, я отчетливо это чувствую.

Сейчас мне остро не хватает Старшей, хотя я уверен, что идти к ней по поводу исчезновения Принцессы — плохая идея. Особенно сейчас, когда я похож на распластанную по парте сопливую тряпку. Старшая взбесится, а я не смогу остаться к этому терпимым, потому что меня выведет из себя ее эгоизм.

Я прокручиваю это в голове, и мне становится еще паршивее.

Не могу перестать задаваться вопросом: почему Холод до нее добрался? Как будто в школе есть кто-то, кто с ним заодно, кто скармливает ему учеников. Только зачем? Ради каких-то зверских экспериментов, или...

Случайная мысль едва не заставляет меня подскочить. Что, если аппетит Холода можно держать под контролем, скармливая ему учеников мелкими порциями? Если так можно заставить его на время оставить интернат в покое? Это дикость, никто не спорит, но в этой дикости есть и расчет, который кому-то вполне может показаться здравым. Это холодный расчет. Военный расчет.

Мои руки непроизвольно сжимаются в кулаки, а из носа валит невидимый пар гнева. В этой школе есть только один человек, способный на подобное зверство. У него для этого есть все: Казарма, доступ в лазарет, покровительство Сверчка...

К концу урока, когда звонок освобождает нас от пламенной лекции Повстанца, я успеваю прокрутить свой жестокий алгоритм в голове несколько раз. Чем больше я об этом думаю, тем реалистичнее мне кажется эта страшная схема. Я поднимаюсь и направляюсь на поиски Старшей. Она должна узнать, что в интернате помимо нас — двух сумасшедших дежурных, разгуливающих по ночным коридорам, — есть предатель и диверсант.

***

— Это самый безумный бред, который я когда-либо слышала!

Старшая стоит со скрещенными на груди руками, лицо ее пылает от возмущения. На нашей поляне тихо, так что ее реплика, перебившая мою сумбурную теорию, становится настоящим набатом, вспугивающим ворон.

Слова Старшей задевают меня сильнее обычного. Даже хочется послать ее к черту и закончить этот разговор. Бесит, что она с такой яростью готова защищать Майора. Не уверен, что она так же рьяно бросилась бы защищать меня... хотя на меня сейчас никто не нападает, но гипотетически...

На ум сразу приходит ночное спасение Принцессы, и слова Старшей после того, что случилось. Она не была уверена, что смогла бы поступить, как я. От этого на душе становится еще противнее.

Чувствую, что внешне тоже мрачнею, но Старшая демонстративно этого не замечает.

— Да? — Через мой вопрос начинает просачиваться желчь. — А как ты тогда объяснишь, что исчезают именно эти люди?

— Какие? — закатывает глаза Старшая.

— Которых мы выручали!

— Пуделя мы, если ты не забыл, не выручали, — сурово обрубает меня Старшая. — Мы пришли к выводу, что это было бы бесполезно. И были правы. — Она видит мои ошалевшие глаза в ответ на столь черный цинизм, но даже не думает притормозить или поменять тактику. — Что? Мы уже это обсуждали, Холод все равно вернулся бы за ним. То, что с ним случилось, было неизбежно. Ты тоже это признал! Нечего теперь строить из себя невинность!

Она начинает кипятиться, и на этот раз я не в состоянии ее уравновешивать, потому что злюсь не меньше.

— Зачем ты тогда сама ходишь на эти дежурства, если тебе так наплевать?

— Мне не наплевать, — воинственно возражает Старшая. — Просто иногда не получается кому-то помочь. Если циклиться на каждом, можно съехать с катушек. Не получилось, значит не получилось. Отпусти и живи дальше.

— Как у тебя все просто! — ядовито бросаю я, отзеркаливая ее закрытую позу.

— Потому что я не усложняю там, где не надо, — кивает она. Как это ни дико, она даже не сомневается в своей правоте. — Чего ты теперь от меня хочешь?

Чтобы ты не защищала Майора, — звучит в моей голове полсекунды спустя.

— Не знаю! Чтобы ты перестала быть лицемеркой и не делала вид, что тебе не наплевать на людей, если на самом деле тебе все равно!

— Это я лицемерка? — Лицо Старшей вытягивается. — А уж не ты ли вдруг стал таким сочувствующим, когда твое геройство с Принцессой пошло насмарку? — Она ядовито ухмыляется. — Тебе проще обвинить Майора в том, что он скармливает учеников Холоду или любому другому монстру, и притянуть факты за нос, чем признать, что тебе просто обидно потерять свою воздыхательницу!

— Конечно, Майор у нас святой! — картинно тяну я. — Его ты полезешь защищать, даже если за ним придет Холод! Не задумаешься и не испугаешься.

Эти слова на Старшую действуют, но не так, как я хочу. Она не остужает пыл и не задумывается над моими словами, а краснеет от обиды и злости. До нее не доходит, почему я бешусь и что именно меня задевает. Впрочем, в этом горячем споре я и сам начинаю понемногу путаться и раздражаться в ответ на все разу.

— Заткнись! — отчаянно выкрикивает мне Старшая. — Ты ничего не понимаешь!

В ее словах много чувств, но будь я проклят, если сейчас поддамся на них! Она не собирается меня понимать, она сделала даже хуже, чем я предполагал — сказала, что я несу бред, и начала защищать Майора. Извини, Старшая, но после такого понимать тебя я тоже не намерен. Пусть тебя Майор понимает.

— Разве? А чем же ты занимаешься, если не защищаешь его? Даже сейчас, когда единственная опасность для него — моя теория...

— Твой бред — не теория! — восклицает Старшая.

— А твоя собачья преданность Майору граничит с фанатизмом!

По лицу Старшей пробегает тень уязвленной гордости.

— Для начала он не станет подставляться и не поведет себя как кретин!

— Ну конечно, дело в том, что я кретин! А не в том, что моей девушке не плевать только на Майора, а до всех остальных, включая меня, ей нет дела!

Я жду, что она начнет с тем же жаром отрицать мои слова, но она этого не делает.

Ну ясно.

Обычно я люблю свою правоту, но конкретно здесь очень рад был бы ошибиться. Мне хочется, чтобы Старшая начала возражать. Однако Майор ей действительно дорог, и она не отрицает, что полезла бы защищать его любой ценой. А еще он у нас умный, самоотверженный и по всем статьям молодец. Что до меня, то я — просто кретин и лицемер, который потерял воздыхательницу в лице Принцессы. Прекрасно!

— Все понятно, — холодно говорю я, разворачиваюсь и ухожу.

Мне становится противна наша секретная поляна, наши ночные дежурства и в особенности этот разговор. Хочется забыть его, вырезать из памяти и никогда не вспоминать. Злость подогревает меня, и я жалею, что не могу вырвать с корнем все воспоминания о Старшей, начиная с первой встречи.

Иду по территории, толком не разбирая дороги.

Мысль о причастности Майора к исчезновениям учеников где-то в глубине сознания против поли подвергается жесткой критике и не выдерживает ее, но я упрямо не хочу отпускать эту гипотезу. Откровенно говоря, мне хочется уличить этого типа хотя бы в чем-то, чтобы утереть Старшей нос.

***

Единственное, в чем мне удается найти отдушину, это учеба. Задачи по статистике — именно то, на что я с радостью изливаю свои ярость и обиду, выскребая в тетрадке попытки решения. Я вдавливаю ручку в листы с такой силой, что прочерчиваю борозды и ставлю пару дырок.

— Усердие не знает границ, — замечает Далай-Лама, услышав слабый стон рвущейся тетрадной страницы.

Хруст сушек, которые закидывает в себя Стриж, на миг прерывается, и я чувствую затылком его взгляд.

— У вас какой-то сложный урок будет? — спрашивает он.

— Вряд ли, — отвечает ему Нумеролог. — Иначе бы остальные тоже готовились. А готовится только Спасатель.

— Слишком яростно готовится, — буднично замечает Далай-Лама. — Пощади листы, дружище. Они ни в чем не виноваты.

Назидательное спокойствие становится для меня новой красной тряпкой, и я поворачиваюсь к друзьям, окидывая их осуждающим взглядом.

— Слушайте, философы недоделанные, меня одного, что ли, волнует будущее?!

Пару секунд в тридцать шестой висит тишина. Затем Далай-Лама медленно откладывает книжку, которую читает, и проникновенно смотрит на меня.

— Будущее туманно, и никому не дано его знать. Толку о нем волноваться? Случится только то, что должно случиться.

— Случится выпуск, — строго говорю я.

Соседи смотрят на меня пустыми, стеклянными глазами, словно я сказал что-то на незнакомом языке. От выражений их лиц — таких одинаково безучастных и безразличных — у меня по спине пробегает холодок.

— В этом году у большинства из нас должен быть выпуск, — не унимаюсь я. — Экзамены. От того, как мы их сдадим, вообще-то, будет многое зависеть. А вы ведете себя так, будто это вас не касается.

Жду, что провокационные речи возымеют хоть какой-то эффект, но соседи продолжают молчать, глядя на меня тупыми глазами палтуса. Меня уже нешуточно пугает эта реакция, и я медленно поднимаюсь со своего места. Пустые рыбьи глаза провожают каждое мое действие.

— Эээ... — тяну я, стараясь не выдать, насколько перепуган. — Ребят?

Время на миг задерживает дыхание... и запускается снова. Соседи моргают и становятся похожими на живых людей. Мне очень хочется сказать себе, что их остекленевшие глаза мне просто померещились, но слайд с их лицами зависает в моей памяти, и отмахаться от него невозможно.

В комнате становится слишком душно, лицо нагревается, и я сглатываю кислую муть, подступившую к горлу.

Надо подышать.

— Ты куда-то уходишь? — улыбается Нумеролог. — Опять на свои вылазки?

Меня тянет сказать им, что шутка про выпуск получилась не смешная, а жуткая, но заговаривать про окончание школы еще раз страшно. Клянусь, я больше никогда не хочу видеть такие глаза соседей.

— Нет, я... просто размяться. Я скоро приду.

Стремительно выхожу в коридор, прижимаюсь к стене и перевожу дух. Жар откатывает от лица, тошнота унимается. Тишина вечернего ученического корпуса заботливо обнимает и успокаивает меня.

Тебе просто показалось, — убеждает внутренний голос. — Не было там ничего страшного, просто ты сейчас болезненно реагируешь на молчание.

И мне очень удобно в это верить. Сейчас, когда соседей нет в поле зрения, картинка с отсутствующим выражением лиц начинает блекнуть.

Просто показалось. Я произношу эту мысль про себя, как мантру, снова и снова, пока приближаюсь к окну, выходящему на участок плиточной дорожки. Отсюда, из окна, виден с трудом угадывающийся в темноте кусок административного корпуса. Я тоскливо смотрю на него, жалея, что нельзя написать директору жалобу на Майора и отстранить его от преподавания в этом интернате.

Прислоняюсь лбом к стеклу и оставляю на нем легкую туманность своим чересчур тяжелым выдохом. Зачем-то протираю в мутном пятнышке окошко и смотрю через него на мир.

Мне на глаза попадается чья-то фигура. Узнаю ее по походке и выправке.

Что Майор так поздно делает вне своей комнаты? Куда ходит?

Вспоминаю, что во время дежурств уже несколько раз замечал его: Майор всегда двигался по одному и тому же маршруту, минуя ученический корпус. Кого он мог выискивать в темном лесу?

— Ну все, — шиплю я и несусь к лестнице.

На улице холодно, а я без куртки, но сейчас меня это не волнует. Вихрем слетаю до первого этажа, пробегаю мимо Катамарана и выскакиваю в объятия осенней промозглости. Разумеется, пока я бежал, Майора и след простыл, но я не сдаюсь, выхожу на дорожку и несусь по направлению к Казарме.

На пороге самого темного корпуса в интернате уже никого нет, но на крыльце я замечаю мокрые следы его обуви. Не помня себя, влетаю в Казарму и следую за отпечатками до неприметной двери. Она обшарпанная и старая, менее опрятная, чем любая другая в этом здании — по крайней мере, из тех, что я видел.

В щель у самого пола просачивается запах сигаретного дыма. Не знал, что Майор курит прямо в своей комнате. Сколько я его видел, он всегда выходил с сигаретой на улицу.

Заношу руку, чтобы решительно взяться за ручку, и замираю в последний момент. Из-за двери в комнату Майора до меня доносится странный звук, и я притихаю, прислушиваясь.

Несколько секунд проходит в тишине, в которой извиваются призрачные завитки сигаретного дыма, затем звук раздается снова. Это всхлип. И я знаю, что мне не показалось, потому что за ним следует еще один. Майор плачет, и это приводит меня в такой шок, что я не решаюсь ворваться к нему в комнату ради своей гипотезы.

— Прости меня, друг... — разбираю я в тишине между всхлипами.

Делаю тихий шаг прочь, молясь только о том, чтобы не шуметь. Покидаю Казарму на цыпочках и стараюсь как можно быстрее вернуться в ученический корпус. Холод ночи возвращается туда со мной, и, ложась в кровать, я до самого утра не могу согреться. Так и проваливаюсь в полудрему, дрожа от холода под шорох собственного одеяла, под которым я упорно сучу ногами, чтобы их разогреть.