Дождь не прекращался.
Я помню день, когда все началось. Не то, чтобы мог выделить какой-то конкретный момент, когда что-то щелкнуло, и я вдруг осознал. Нет. Это было скорее как восход солнца. Сначала — едва заметный отблеск, намек на свет за горизонтом, который ты едва ли замечаешь. А потом — постепенно, неумолимо — свет становится все ярче и ярче, пока не ослепляет тебя.
Сначала были просто взгляды. Украдкой. Незаметно. В коридорах Министерства. В зале суда. В общей приемной, где нам приходилось ждать аудиенции у кого-нибудь из начальства. Я ловил её взгляд. Она — мой. Иногда. Чаще — я просто видел, как она смотрит в другую сторону, делая вид, что меня нет. Но я знал. Чувствовал. Это было как статическое электричество в воздухе. Невидимое, но ощутимое.
Потом — общие дела. Совместные расследования. Необходимость обсуждать детали, согласовывать стратегии. Сначала — сухо, официально. Потом — чуть теплее. Легкая ирония в голосе. Улыбка, мелькнувшая на губах. Один раз — она даже рассмеялась над моей шуткой. Я помню это до сих пор. Этот звук. Легкий, искренний, живой. Он как будто пробил броню, которой я себя окружил.
И затем — тишина. Долгая, мучительная тишина. После того как дело было закрыто, после того как все отчеты были подписаны и сданы, после того как мы больше не были вынуждены видеть друг друга — тишина. Я знал, где она работает. Я знал, в какой отдел её перевели. Я мог бы... Что угодно мог бы. Но я не делал ничего. Просто ходил по коридорам, надеясь случайно столкнуться с ней. Просто читал её статьи в «Еженедельном Пророке», анализируя каждое слово. Просто... ждал.
И вот теперь — дождь.
Дождь не прекращался. Он не лил стеной, не хлестал по лицу. Он просто... падал. Монотонно, размеренно, будто время остановилось, и не осталось ничего, кроме этой бесконечной, холодной сырости. Я стоял чуть в стороне от остальных, на краю кладбища. Под чёрным зонтом, который трещал на ветру, как будто пытался сорваться из моих рук и улететь прочь — так же, как всё остальное. Я не стоял рядом с ними. Я не имел на это права.
У самой могилы — Гарри Поттер. Его лицо, обычно полное жизни и решимости, теперь было застывшей маской. Он не плакал, но смотрел на гроб, как будто не верил. Как будто ждал, что она сейчас выпрыгнет оттуда, отряхнется и скажет что-то остроумное. Он не верил. Рядом — Джинни, молча держала его за руку. Её лицо бледное, глаза красные от слез. Она пыталась быть сильной ради него. Я видел, как она сжимает его руку, стараясь передает ему часть своей силы.
А за ними — Уизли. Рон. Он не пытался скрыть слёзы. Его плечи дрожали от сдерживаемых рыданий, а руки сжимались в кулаки, в явном желании ударить кого-то. Или себя. Или этот проклятый мир. Его лицо покраснело, вены на шее вздулись. Он казался готовым взорваться от горя. Я помнил его смех, его шутки, его преданность Гермионе. Я видел их вместе — неразлучных, спорящих, любящих. А теперь... только боль.
Чуть дальше — Луна Лавгуд. Невилл. Дин Томас. Парвати. Падма. Те, с кем мы делили когда-то замки и войны. Их лица были бледными и скорбными. Они стояли рядом, поддерживая друг друга. Они были частью её жизни, частью её истории. Они помнили её смех, её ум, её доброту. Я видел в их глазах отражение её света. Света, которого больше не будет.
И ещё — люди из Министерства. Кто-то из Отдела Тайн, кто-то из Правового департамента. Люди, которые работали с ней, говорили о ней на перерывах, завидовали её уму, просили совета, уважали, обожали, иногда — тихо любили. Они стояли молча, опустив головы. Я видел в их глазах искреннее горе. Они потеряли не просто коллегу, они потеряли друга, наставника, вдохновение.
Я стоял снаружи этого круга. Наблюдал. Слушал. Чувствовал себя лишним. Чужим. Предателем. Я не заслуживал быть там. Я не был частью их мира. Я был всего лишь наблюдателем, тенью, призраком из прошлого.
Гроб был простым. Темное дерево, белые цветы поверх. Маггловская скромность в сочетании с волшебной тишиной. Ни фейерверков. Ни светящихся чар. Только дождь. Только сырость. Только она — там. Внутри. В тишине и темноте.
Я смотрел на гроб и не мог поверить. Она была слишком живой, слишком яркой, чтобы вот так просто исчезнуть. Видел, как она спорит с Поттером, как она закатывает глаза на выходки Уизли, как улыбается Луне. Слышал её смех, её голос, её шепот. Она была здесь. Она всегда была здесь.
Когда кто-то заговорил — я даже не слушал. Слова терялись в звуке дождя, в биении сердца. Они казались лишними. Потому что... Что можно сказать о Грейнджер, кроме того, что её уже нет? Что она была лучшей из нас? Что она изменила мир? Что она заставила меня...
Заставила меня поверить.
Поверить в себя. В возможность перемен. В то, что даже у такого, как я, есть шанс.
Я почувствовал движение рядом. Женщина. Я её не узнал. Какая-то помощница из Министерства, наверное. Она тихо приблизилась ко мне. Будто боялась потревожить даже мои мысли.
— Мистер Малфой? — голос был мягким. Почти извиняющимся.
Я кивнул. Не мог говорить. Даже простое приветствие застревало в горле. Она протянула мне небольшую коробку. Тонкую, деревянную. Завязанную простой белой лентой.
— Она просила передать это вам. После... после всего.
Я не знал, что сказать. Просто взял коробку. Молча. Она была тёплой. От её рук? Или от воспоминаний? От энергии, которая ещё оставалась на ней?
Женщина ушла. Так же тихо, как и появилась.
Я остался стоять один. Среди чужих лиц. С этой маленькой вещью в руках. С частью Гермионы, которая почему-то всё ещё была жива. Частью, которая каким-то чудом избежала смерти.
Дождь капал с зонта. Кап-кап-кап.
Я не плакал. Я не умел. Никогда не умел.
Но внутри... внутри было тихо. Так, как не было никогда раньше. Как бывает только после последнего слова, которое ты не успел сказать. После последнего вздоха, который ты не успел услышать. После последнего прощания, которое ты не успел произнести.
Я не пошёл сразу домой. Просто брёл по улице, не разбирая дороги. Люди проходили мимо, кто-то бормотал извинения, задевая плечом, но я не слышал. Слова, звуки — всё это было далеко, за толстой стеклянной стеной. Я существовал в каком-то вакууме, где было только одно — пустота. И мокрая деревянная коробка в руках. Она казалась тяжёлой, хотя весила, наверное, не больше пары пергаментов. Но это был вес её решения. Её прощания.
Я сел на скамейку возле площади, где когда-то стояли киоски с кофе. Помню, как мы однажды сюда забрели, случайно. Она тогда вылила на себя почти весь стакан, смеялась, а я ворчал, но потом тоже не выдержал и засмеялся вместе с ней. Сейчас всё было закрыто. Темно и мокро. Капли стучали по металлическому козырьку, редкие прохожие спешили спрятаться. А я остался под дождём. Пытался смыть с себя эту реальность. Надеялся, что это всего лишь кошмар, от которого можно проснуться.
Я держал её — эту коробку — и чувствовал, как внутри всё сжимается. В горле стоял ком, от которого хотелось выть. Она действительно оставила мне что-то. Не Поттеру. Не Уизли. Мне. Почему? Что это значит? Я не заслужил этого. Я не заслужил её внимания, её заботы, её прощального дара. Я думал, что всё закончилось давным-давно, когда мы разошлись разными дорогами после войны. Но, видимо, для неё это не было концом. Или, может быть, я сам отказывался это признавать.
Открыл коробку только вечером, когда снова оказался в своей квартире. Там было темно. Я не стал включать свет. Зажёг камин. Слабое пламя отбрасывало дрожащие тени на стены. Комната задышала прошлым. Здесь пахло пылью, старыми книгами и... ею. Этот тонкий, едва уловимый аромат остался в моей памяти навсегда.
Внутри коробки — аккуратная стопка писем. Без конвертов. Просто свёрнутые, перевязанные лентой. Часть — уже пожелтевшие от времени. Некоторые — написаны совсем недавно. Я видел её почерк. Узнавал каждую букву, каждый наклон. Они всегда были такими... целеустремленными, как и она сама.
Все письма начинались одинаково. «Драко...».
Я не прикасался к ним сразу. Просто сидел на полу перед камином и смотрел. На эту коробку, на эти письма, на языки пламени, которые пожирали дрова. Вокруг меня была тишина, нарушаемая только потрескиванием огня. И эта тишина давила. Давила так сильно, что казалось, ещё немного, и я просто задохнусь.
Я взял первое письмо. Самое старое. Пожелтевшее. Развязал ленту дрожащими руками. Развернул. Вдохнул еле уловимый запах старой бумаги и её духов.
«Драко...
Я не знаю, зачем я это пишу. Наверное, просто не могу молчать.
После всего случившегося, после войны... я часто думаю о тебе. Не о том Драко, которого я знала в школе, а о том, которого увидела потом. В твоих глазах был страх. И боль. Я знаю, что тебе пришлось пережить. И мне жаль.
Возможно, это глупо с моей стороны. Возможно, я должна просто забыть. Но не могу. Что-то внутри меня не позволяет этого сделать. Что-то говорит мне, что ты не такой, каким кажешься.
Я не жду ответа. Просто хотела, чтобы ты знал.
— Г.Г.»
Первое письмо упало на пол. «Я знаю, что тебе пришлось пережить. И мне жаль. Что-то говорит мне, что ты не такой, каким кажешься.»
Грейнджер. Что ты вообще знала? Война. Ад. Темнота. Выбор, которого не было. Боль, которую не стереть. Ты, Грейнджер, не понимала ничего.
Второе письмо лежало в руке, измятое, словно его долго держали, перечитывали, мучили.
«Драко...
Не знаю, зачем пишу это. Может быть, чтобы не забыть. А может, чтобы сохранить.
Ты снова назвал меня сегодня «зубрилкой», проходя мимо в коридоре. Я должна была бы злиться. Даже попыталась. Но потом заметила, как ты остановился за углом и посмотрел, усмехаясь. Думаешь, я не заметила?
Я заметила всё.
Как ты поправил мантию, когда увидел меня. Как нарочно громко разговаривал с кем-то, чтобы я обратила внимание. Как сделал вид, что не узнал меня в лифте, а потом весь путь стоял слишком близко.
Ты доводишь меня до бешенства. И всё же...я улыбаюсь. Каждый раз. Что со мной?
— Г.Г.»
Улыбаюсь. Грейнджер... Улыбалась из-за меня. Меня передёрнуло. В памяти всплыли фрагменты наших встреч. Я вспомнил наши случайные пересечения и короткие взгляды. Вспомнил, как она хмурилась, когда я проходил мимо. Помню, как отворачивалась в мою сторону. И еще помню ее редкие улыбки, которые она, казалось, берегла для других, и только иногда, совсем слабо, улыбалась мне.
Я отбросил письмо на пол. Резко встал, так, что пол заскрипел. Подошел к барной стойке. Схватил бутылку виски, налил в стакан щедро, до краев — плевать. Глухой глоток обжег горло. Оперся руками о стойку, вцепился в нее, как будто она могла удержать меня от падения. Внутри все сжималось от боли и злости. Злости на нее, на себя, на этот проклятый мир. Схватил стакан, замахнулся и со всей силы швырнул в стену. Виски брызнуло, осколки стекла разлетелись по комнате.
Вечером я заснул в кресле. Прямо там, одетый, с коробкой у ног. Правая рука стискивала одно из писем, скомкав край.
Проснулся утром от дикой головной боли. Свет бил в глаза, птица противно пищала за окном. Первой мыслью было: сжечь их все. В этом было что-то неправильное. Я держал в руках то, что она никогда не собиралась мне показывать. Часть ее, настолько личную и интимную, что это казалось воровством. Но вместо этого я просто снова взял коробку, развязал ленту. Это превратилось в ритуал.
Каждое утро начиналось с одного письма. Садился в кресло, разворачивал его к окну. Наливал кофе, крепкий, черный. Улицы просыпались, внизу начиналось движение. Там, за рекой, высилось Министерство. Представлял себе, как оно заполняется шумом, голосами, магией. А я — открывал ее мысли.
«Драко...
Ты сегодня спросил у меня, не забыла ли я папку с протоколами. Забыла. Конечно, забыла.
После твоего взгляда я вообще забыла, как дышать. Это была ерунда. Случайность. Но мне казалось, ты сделал это нарочно. Чтобы просто сказать хоть что-то. Чтобы задержаться возле меня еще на пару секунд.
Если это не так — не говори. Не хочу знать.
— Г.Г.»
Она замечала все. Даже то, чего не было. Или было? Я отставил кофе, потер переносицу. В голове всплыло то утро. Действительно, она ушла без папки. Я это заметил. Даже, кажется, специально побежал за ней. Окликнул ее как бы невзначай. Помню, она обернулась. Солнце светило ей в лицо, и в глазах был какой-то растерянный блеск. Когда она подняла на меня глаза... Я просто хотел посмотреть на нее еще немного. Пять секунд. Не больше. Или больше? Я не знал. Тогда не знал. И сейчас не знаю.
Я сидел в кресле, обтянутом темной кожей. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены. Комната была погружена в полумрак, лишь настольная лампа освещала пергамент в моих руках. С каждым новым письмом, найденным в той деревянной коробке, мир вокруг меня становился все более размытым, а ее голос — все более отчетливым. Голос Гермионы.
С каждым письмом становилось труднее дышать. Будто воздух в комнате сгущался, давил на грудь. Но в то же время становилось легче. Легче мириться с ее утратой, потому что она приходила ко мне через эти строки. Я не просто читал слова. Я слышал ее. Не книжный голос, каким она говорила на заседаниях, не формальный тон отчетов. Я слышал ее настоящий голос. Живой, уязвимый. Такой, какой я почти не знал. Или знал, но игнорировал.
Иногда мне казалось, что она где-то рядом. В соседней комнате. Просто молчит, пока я читаю. А я, в свою очередь, читал то, что она не решилась сказать при жизни. То, что таилось в глубине ее души.
Я ужасно боялся, что эта коробка опустеет. Что писем больше не останется. Боялся, что все это — лишь временная передышка перед окончательным погружением во тьму. Что я снова останусь один на один с тишиной и болью утраты.
Ночь опустилась на Лондон густой, непроницаемой мантией. Я сидел на полу, скрестив ноги, и смотрел на деревянную коробку. Она казалась инородным предметом в моей квартире, но в то же время, единственной связью с тем, что когда-то казалось незыблемым. Связью с ней.
Я больше не мог читать их днём. Свет солнца предавал словам слишком много жизни, слишком много правды. Они кричали о том, чего больше никогда не будет. А я не был готов слушать этот крик в дневном свете. Только ночью, в сумраке, слова становились тише, приглушеннее. Их можно было вытерпеть.
Ритуал был прост и неизменен. Я включал настольную лампу. Её тусклый свет выхватывал из темноты угол комнаты, создавая маленький островок в океане ночи. Заваривал кофе. Чёрный, горький, обжигающий. Точно такой же, как я сам. Иногда, вместо кофе, наливал огневиски. Обжигающий, но притупляющий боль. Иногда — и то, и другое. Кофе, чтобы не уснуть, огневиски, чтобы не чувствовать слишком остро.
Одну ночь — одно письмо. Иногда два. Иногда три. В те ночи, когда отчаяние душило особенно сильно, когда тишина в квартире становилась невыносимой, когда я отчётливо слышал её смех в пустых комнатах.
Я взял письмо. Снова. Моё имя, написанное её аккуратным, чуть угловатым почерком. «Драко».
Вскрыл конверт. Запах. Старая бумага и что-то ещё. Что-то неуловимое, что напоминало о ней. Запах трав, книг и чего-то ещё. Её запах.
Развернул письмо. Строки ровные, чёткие.
«Драко...
Я слышала, что вы с Асторией теперь официально вместе. Неудивительно.
Вы хорошо смотритесь вместе. Астория всегда была красива. Спокойная, изящная. С таким человеком легче дышать. Я.... надеюсь, она даёт тебе это. Надеюсь, ты счастлив. Но, если быть честной, я не смогла улыбнуться, когда узнала.
Простишь?
— Г.Г.»
Я читал и чувствовал, как слова врезаются в память, как осколки стекла. Астория. Да, мы были вместе. Официально. Идеальная пара. Всё как положено. Чистокровная, красивая, спокойная. Идеальная жена для идеального Малфоя.
Я читал, и внутри поднималась волна. Ненависти. К себе. К Астории. К этому лицемерному миру. К тому, что её больше нет.
Она... надеялась, что я счастлив?
Я долго смотрел на строки. Лоб сжался. Тихо засмеялся. Горько. Безрадостно. Склонился вперёд, уткнувшись лбом в бумагу.
— Ты, чёрт возьми... Ты всегда всё знала, да? — прошептал я в пустоту.
Знала, что я никогда не смогу быть счастлив без неё. Знала, что Астория — лишь красивая ширма, призванная скрыть зияющую пустоту внутри. Знала, что я всегда, всегда буду любить только её.
Резко встал. Стол поддался с грохотом, когда я пнул ножку. Застонал от боли в пальцах ноги, но не обратил внимания. Потом — стакан в стену. Это помогало. Совсем немного, но помогало. Осколки разлетелись по комнате, как мысли в моей голове. Хаотично, бессвязно, болезненно. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то ломается. Окончательно. Безвозвратно.
Я не был счастлив. Никогда не был счастлив без неё. И никогда уже не буду.
На другую ночь я снова читал. Нервно. Жадно. Как будто она, действительно, всё ещё говорила со мной. Каждое слово — её голос, тихий, но такой отчётливый, врезалось в память. Комната казалась пустой, холодной, хотя обычно здесь было тепло, даже жарко. Теперь же, без неё... Без неё всё было каким-то неправильным.
Письмо было написано позже, чем предыдущее. Это чувствовалось. Написано более зрелой, более уставшей рукой.
«Драко...
Я узнала, что дата свадьбы назначена. Не знаю, почему это было как удар. Глупо, наверное. Ты ничего мне не должен. Ничего не обещал. Но это... всё равно больно. Какая же я дура. Нужно было сразу выкинуть все эти мысли из головы. С самого начала. Нужно было просто оставаться коллегами. Просто здороваться в коридоре и обсуждать поправки к законам.
Но я не смогла. Не смогла себя пересилить. А теперь вот... получаю по заслугам.
Я просто надеялась, что ты когда-нибудь посмотришь на меня по-другому. Наверное, глупо. Ты даже не знаешь, что я чувствую. А я не умею сказать. Я ведь трусиха, Малфой. Настоящая. Только на бумаге умею быть смелой. Только здесь, когда знаю, что ты никогда не услышишь мой голос, могу признаться в этом. Даже самой себе это сложно признать.
Трусиха.
Интересно, ты счастлив? Я надеюсь, что да. Ты заслуживаешь счастья, Драко. Даже если это счастье не со мной. Может быть, когда-нибудь я смогу спокойно смотреть на тебя и не чувствовать этой... этой боли в груди. Может быть.
Но не сегодня.
Прощай. Или, скорее, до свидания. Ведь мы всё равно будем видеться. По работе. Будем обсуждать отчёты и заседания. Будем делать вид, что ничего не произошло. Что ничего и не было. И это, наверное, правильно.
— Г.Г.»
Я встал с кресла. Ноги не слушались, шли словно не мои, ватные, чужие. Подошёл к зеркалу в коридоре. Огромное, старинное зеркало в тяжелой раме. Оно всегда казалось мне символом моего прошлого, моей семьи, моего рода. Холодное, надменное отражение. Сейчас же в нём отражался только сломленный, жалкий человек. Человек, который потерял что-то очень важное. Что-то, что уже никогда нельзя будет вернуть.
Я смотрел на своё отражение. На бледное лицо, запавшие глаза, на усталую складку у рта. Я не узнавал себя. Где тот Драко Малфой, которым все восхищались? Где уверенность, надменность, холодный блеск в глазах? Всё исчезло. Осталась только оболочка. Пустая, сломленная оболочка.
Моя рука сама поднялась и с размаху ударила по зеркалу. Стекло разлетелось на мелкие осколки. Боль пронзила костяшки пальцев. Кровь потекла по руке, окрашивая осколки в красный цвет.
Я не моргнул. Даже не почувствовал боли. Смотрел на разбитое зеркало, на своё искажённое отражение. Смотрел на кровь, стекающую по руке. И в этот момент мне показалось, что это всё, что у меня осталось. Боль и кровь. Это было реально. Это было настоящее. В отличие от всего остального, что меня окружало.
Только прошептал, глядя на осколки:
— Ну, скажи, Гермиона, ты бы гордилась этим зрелищем? Ты бы сказала, что теперь я хоть немного похож на человека, достойного тебя? Сомневаюсь. Ты бы просто покачала головой и сказала, что я идиот. Как всегда.
Прошло пару ночей, и я снова сижу на полу в гостиной, посреди этого моря бумаги. Письма раскиданы вокруг, как опавшие листья, каждый лист — отголосок её голоса.
«Драко...
Я слышала, что ты отменил свадьбу. Не знаю, как, не знаю почему. Но — ты не женишься. И я ужасный человек, Драко. Потому что первая мысль была: «Слава Мерлину.» Вторая — «Нельзя радоваться». Но это чувство не уходит. Оно живёт в груди, как тёплое пламя.
Ты сделал выбор. Ты свободен.
И я бы соврала, если бы сказала, что это не имеет значения для меня.
— Г.Г.»
Десять раз? Может, двадцать. Я не считал. Просто читал, как завороженный, пытаясь впитать каждое слово, каждый изгиб её почерка. Я думал, что моя жизнь — это череда ошибок, цепь решений, ведущих в никуда. Оказывается, хоть одно из них, одно-единственное, могло...
В тот день было холодно. Помню, как отец смотрел на меня с презрением, когда я объявил о своём решении. Он говорил о долге, о чести, о чистоте крови. А я смотрел в окно и видел, как падает снег. Тихо, неотвратимо. Как будто мир хоронил сам себя. Тогда я не думал ни о ком, кроме себя. Я просто не мог. Не мог лгать дальше, не мог видеть её каждый день, зная, что она никогда не будет моей. Думал, так будет легче.
И вот, спустя годы, это письмо. Подтверждение того, что в самой глубине её души, возможно, теплилась надежда. Сумасшедшая, невозможная надежда. И я её похоронил. Собственноручно.
Я поднял другое письмо.
«Драко...
Сегодня ты прошёл мимо меня в Министерстве и не сказал ни слова.
Но я почувствовала твой взгляд. Как тогда, в школе. Когда ты делал вид, что я для тебя никто, но смотрел украдкой. Я всегда чувствовала. Знаешь, у меня была глупая фантазия. Что однажды ты остановишься. Просто скажешь: «Пойдём со мной.».
И я бы пошла. Без вопросов.
Всегда бы пошла.
— Г.Г.»
Фантазия. Глупая, как она сказала. Но такая... настоящая. Я закрыл глаза. Представил её. В коридоре Министерства, в строгом костюме, с копной непослушных волос. Её взгляд — умный, проницательный, немного уставший. И я прохожу мимо. Делаю вид, что не замечаю. Но чувствую её. Каждой клеткой. И она знает. Всегда знала.
Тогда, в школе... Я ненавидел это чувство. Запретное, неправильное. Грязнокровка. Враг. Нельзя. Но я не мог отвести глаз. Её ум, её смелость, её... всё. Она была всем, чем я не был и никогда не мог стать.
Сидел в хаосе из её слов, как в болоте. Тянуло вниз. Топил себя воспоминаниями. Пытался вынырнуть. Не мог. Читал. Снова и снова. О её работе. О её друзьях. О её кошке. О погоде. О книгах. Обо всём, кроме главного.
Потом пришло то самое письмо. Вытащил его из середины кипы глубокой ночью. Другой конверт. Простой, без магии. Будто она хотела спрятать его от самой себя. Держал его в руках. Долго. Боялся открыть. Знал, что там. Чувствовал.
Почерк был другим. Неровным. Дрожащим. Буквы плясали, будто у неё тряслись руки. Чернила в одном месте расплылись. Большая клякса.
Я читал вслух. Медленно. С паузами. Каждый слог, как удар.
— Если ты читаешь это, значит, меня больше нет. Прости.
Голос дрогнул. Остановился. Закрыл глаза. Вдохнул. Снова открыл.
— Я не хотела, чтобы всё случилось так. Не хотела, чтобы ты узнал вот так — через бумагу. Но иначе не могу.
Будто она была рядом. Говорила мне это прямо в лицо. Как в старые времена, когда мы спорили до хрипоты. Как тогда в библиотеке, когда я обозвал её грязнокровкой. Как тогда...
— У меня редкое заболевание. Магическое, почти не изученное. Оно начало разрушать меня изнутри ещё год назад. Я писала, чтобы не сойти с ума. Я скрывала. От всех. Даже от Гарри и Джинни. Но больше я не могу бороться. Не осталось ни зелий, ни сил, ни надежд. Только ты. И эти письма. Я писала, чтобы не сойти с ума. Чтобы ты знал, что хоть кто-то тебя видел по-настоящему. И я — видела. Всегда. Ты — намного больше, чем позволял себе быть. Ты честный. И ты умеешь любить. Ты просто слишком долго притворялся, что нет. Я люблю тебя.
Всё. Больше не могу. Отложил письмо. Сжал кулаки. Смотрел в одну точку. Пытался дышать.
«Я люблю тебя. Люблю сильнее, чем кого-либо. Сильнее, чем должна.
Если бы я могла остаться — осталась бы ради тебя.
Если бы могла дышать — дышала бы рядом.
Если бы была жива — сказала бы это тебе в лицо.
Но я ухожу. И прошу только об одном. Не живи так, как будто ты умер со мной. Ты жив. Пожалуйста.
Просто... живи.
— Г.Г.»
Не помню, как допил бутылку огневиски. Как она оказалась у меня в руках? Не помню, как перевернул стол. Рухнули книги. Разбились вазы. Смахнул со стола перья и чернила. Кабинет — поле боя. Моё личное поле боя.
Не помню, как вбил кулаком в стену. Костяшки побелели. Потом покраснели. Потом потекла кровь. Не чувствовал боли. Не замечал её.
Рычал, как раненый зверь. Где-то глубоко внутри. Звук вырывался из горла. Злился? Нет. Злость — слишком просто. Просто... рвался на части. Моя душа распадалась на куски. Каждая частица — воспоминание о ней.
Потом — горячая ванна. Автоматически. Не думал. Просто делал. Включил воду. Почти кипяток. Пар заволок комнату. Разделся, не осознавая, что делаю. Разум отключился. Тело действовало само по себе.
Всё ещё держал письмо в руке. Скомкал его. Крепко. Будто мог удержать её. Будто мог вернуть время назад.
Влез в воду. Обжигало. Кожа покраснела. Но не отреагировал. Не чувствовал ничего, кроме пустоты. Прижал бумагу к груди. Скомканный комок слов. Пытался спрятать её в себе. Хотел, чтобы она стала частью меня. Навсегда.
— Дурочка... упрямая, отчаянная дурочка...
Голос сорвался. Замолчал. Потом снова:
— Почему ты не сказала? Почему ты ушла одна?
Смех. Горький. Безрадостный. Пустой. Звучал как похоронный звон. И тут по щеке скатилась одна-единственная слеза. Горячая. Как кипяток в ванной.
— Я бы всё отдал. Всё, что у меня было. Я бы...
Замолчал. Что бы я отдал? Всё. Всё, что угодно. Лишь бы она была жива. Лишь бы она была рядом. Лишь бы она улыбнулась мне.
Вода. Только вода. Пар. И письмо, прижатое к груди. Мокрое. Искалеченное. И пустота. Огромная. Чёрная. Бездонная.
Закрыл глаза.
— Но ты всё равно выбрала исчезнуть. Оставить меня с этим. С собой.
Тишина. Только шум воды в трубах.
— И всё равно...
Выдохнул. Почти шепотом. Еле слышно:
— Я люблю тебя. Чёрт бы тебя побрал.
Слова зависли в воздухе. Как пар над водой. Исчезли. Будто их и не было.
Люблю.
***********
Я сидел за своим столом в Большом зале, как всегда, обособленно. После всего, что случилось, я старался держаться в тени. Даже сейчас, когда столы были объединены по настоянию Макгонагалл, Слизерин оставался верен себе. Мы ели в тишине, обмениваясь редкими, короткими фразами. Я читал «Зельеварение для продвинуты» прямо во время завтрака, стараясь не обращать внимания на окружающий мир. Но это было невозможно.
Она была повсюду. Грейнджер.
Я видел ее на уроках, видел в коридорах. Ее присутствие давило на меня. И я не понимал, почему она так меня задевает. Я должен был ее ненавидеть. Должен был презирать ее за все, что она собой представляла. Но вместо этого просто наблюдал.
Помню, как она яростно поднимала руку на уроках. Ее глаза горели тем же огнем, что и раньше, и это меня раздражало. Она казалась такой уверенной, такой непоколебимой. Как она могла быть такой после всего?
Я видел ее с книгами, закрывающими лицо. Она выглядела так, словно пыталась спрятаться, как будто воспоминания преследовали ее. И тогда я испытывал... что? Жалость? Сочувствие? Отвращение? Я не мог разобраться в этих чувствах. Они были чуждыми, пугающими.
Мы столкнулись в узком проходе перед уроком трансфигурации. Она посмотрела на меня с нескрываемой неприязнью.
— Смотри, куда идешь, Малфой. — прошипела она.
Слова вылетели из моего рта прежде, чем я успел подумать.
— Прости, Грейнджер, я просто ослеп от сияния твоей моральной безупречности.
— Вижу, даже война не смогла вытравить из тебя ядовитость. — она подняла бровь.
Я замер. Хотел что-то сказать, чтобы уколоть ее, задеть. Хотел, чтобы она отреагировала, чтобы показала, что я все еще могу ее достать. Но вместо этого я просто смотрел на нее.
На ее лицо, где остались едва заметные тени пережитого ужаса. На ее волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. И самое главное, на ее глаза. В них больше не было той наивной девчонки, которую я знал на первом курсе. В них была боль, усталость, но и какая-то... сила.
И тогда что-то во мне сломалось. Что-то сжалось внутри, как будто кто-то сдавил мое сердце в кулаке. Я не понимал, что это было.
Весь урок трансфигурации я сидел на другом конце класса и чувствовал ее присутствие. Она сидела рядом с Джинни Уизли, как всегда. Она отвечала на вопросы Макгонагалл, и ее голос звучал уверенно и четко. Я делал вид, что это меня раздражает. Пытался сосредоточиться на превращении спички в иглу, но мои мысли были заняты ею.
Я дразнил ее. Закатывал глаза, когда она говорила. Поднимал бровь, когда она смотрела в мою сторону. Однажды я даже сказал, что ее ответ прозвучал как нотация. Она не обращала на меня внимания. Просто игнорировала меня, как будто я был не более чем надоедливой мухой. И это бесило еще больше.
Вечером в библиотеке я старался держаться подальше от нее, но мои глаза все равно искали эту чертову копну волос. Она сидела за своим обычным столом, окруженная горами книг. Ее лоб был нахмурен в сосредоточенности. Я наблюдал за ней издалека, чувствуя себя полным идиотом.
Зачем я это делал? Зачем провоцировал ее, когда хотел просто, чтобы она исчезла? Почему я не мог просто оставить ее в покое?
Я ненавидел себя за то, что не мог контролировать свои мысли. Я ненавидел себя за то, что позволял ей так влиять на меня. Я ненавидел себя за то, что, возможно, я больше не ненавидел ее.
Иногда мы все же пересекались. Случайно. Возле полок с древними рунами. У отдела с зельями. Замирали на мгновение. Молчали. Она — с книгой в руках, с прикушенной губой. Я — с привычной маской безразличия на лице.
Я знал, что она видит. Видит сквозь эту маску. Видит ту трещину, которая становилась всё больше.
Однажды она вздохнула. Тихо, почти неслышно. Но я услышал. В этом оглушающем безмолвии библиотеки любой звук казался громом.
— Не устал быть таким, Малфой?
Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый, как приговор. Я смотрел на неё. В её глазах — усталость. Сочувствие. И что-то ещё, что я не мог прочитать. Не хотел.
Я пожал плечами. Это был мой стандартный ответ на всё, что меня касалось.
— А ты не устала быть святой? — я почти выплюнул эти слова. Ядовито. С горечью. Не ей. Себе. За то, что не мог быть другим. За то, что она была такой, какой была. Слишком хорошей. Слишком правильной. Слишком далекой.
Она покачала головой. Медленно. И ушла.
А я смотрел ей вслед. Долго. Слишком долго. Пока её фигура не исчезла за поворотом стеллажей. Пока не осталось только пустое пространство и запах старых книг.
И тогда впервые мне захотелось, чтобы она не уходила. Чтобы осталась. Чтобы... сказала что-то ещё. Что-то, что могло бы... что? Я не знал. Просто чтобы осталась.
Но она ушла.
И вместо облегчения я снова почувствовал раздражение. Не на неё. На себя. За эту слабость. За это желание. За то, что что-то во мне начало трескаться. И я не знал, как это остановить. Не хотел знать. Боялся.
_________________________________
Библиотека. Снова. Место, где я проводил больше времени, чем в собственной спальне. Искал книгу по Защите. Смешно, если подумать. После всего, что произошло, после всего, что я сделал — «Защита от Тёмных Искусств». Как будто это могло бы спасти меня хоть от чего-то настоящего, от того, что грызёт изнутри.
Я свернул за один из дальних стеллажей, надеясь, что хоть здесь не будет этой гудящей тишины, наполненной шелестом страниц и тяжелыми взглядами. И сразу услышал её голос. Тихий, приглушённый. Она смеялась. Не в голос — просто так, по-настоящему. Когда глаза чуть щурятся, и голос становится мягче, теплее.
Сидела за столом вместе с Джинни Уизли. Та что-то рассказывала, активно жестикулировала руками, а Гермиона смеялась. Так, будто войны не было. Будто не было ни Малфой Мэнора, ни страха, ни боли. Будто она не вытаскивала меня из огня.
Я застыл. И остался стоять, как идиот, за стеллажом. Прислушивался. Смотрел, как она улыбается. И вдруг понял: я никогда не видел её такой. Расслабленной. Лёгкой. Живой. Со мной она всегда была... другой. Упрямой, резкой, напряжённой. Словно ей всё время нужно было быть наготове, отражать удары, отстаивать свою правду. А сейчас — просто девчонка с книжками и шёпотом в голосе.
Меня накрыло чем-то... странным. Теплом? Нет. Больше похоже на раздражение. На злость. На... зависть? Зависть к Уизли, к этой лёгкости, которую Гермиона могла себе позволить рядом с ней. Зависть к тому, что я никогда не видел эту часть её.
Я быстро вышел оттуда. Повернулся и пошёл прочь, стараясь не думать, куда и зачем. Просто уйти. Подальше от смеха, от света, от этой... правды. Сказал себе, что мне плевать. Что Уизли и Грейнджер могут хоть всю библиотеку засмеять, мне-то что? Я ищу книгу. Просто книгу. Мне нет дела до того, как она проводит время.
Но потом, когда вернулся в спальню, почему-то вспомнил, как её волосы падали на плечи, когда она склонилась над книгой. Каштановые, густые, с этими непослушными прядями, которые всегда выбивались из прически.
Как она крутила перо в пальцах, когда слушала Уизли. Как внимательно следила за её словами, реагируя на каждый жест.
Как мягко изгибались её губы, когда она улыбалась. Не мне.
Я долго не мог уснуть. Ворочался, проклинал себя за то, что вообще обратил на это внимание. За то, что эта картинка застряла у меня в голове, как заноза. За то, что мне не все равно.
На следующий день я нарочно встал в коридоре у лестницы, зная, что она будет проходить. Я выучил её расписание. Знал, когда она идёт в библиотеку, когда на зелья, когда...
Ждал.
Когда она приблизилась, я бросил:
— Удивительно. Ты умеешь смеяться. А я-то думал, ты создана из законов и учебников. — это прозвучало грубее, чем я планировал. Жестче. Но, кажется, я не мог иначе.
Она остановилась. Резко. Повернулась ко мне, и я увидел, как меняется её лицо. Глаза прищуренные. Губы поджаты. Она снова надевает свою броню.
— А ты, оказывается, умеешь говорить не только гадости. — в её голосе не было злости. Только... усталость. Кажется, она устала от меня, от моих выпадов, от необходимости постоянно защищаться.
— Всё ещё впереди. — усмехнулся я.
Идиот. Просто идиот. Зачем я это сказал? Зачем продолжаю?
Она закатила глаза. Этот жест я знал наизусть. Он означал раздражение, презрение, нежелание продолжать этот бессмысленный разговор. Но уголок её рта чуть дрогнул. Совсем немного. Едва заметно.
И это был почти... ответ. Почти улыбка. Почти признание.
Я стоял и смотрел, как она уходит. Как быстро, почти бегом, скрывается за поворотом. И чувствовал, как внутри меня что-то меняется. Что-то ломается.
Что-то... растёт.
**********
Я проснулся от холода. Вода в ванне, еще недавно обжигающая, сейчас леденила кожу, покрывая ее гусиной кожей. Пальцы, скрюченные и побелевшие от долгого пребывания в воде, не разжимались, удерживая в себе смятое, подмокшее письмо. Ее письмо. Даже во сне я не позволил ему ускользнуть.
С трудом поднялся. Каждое движение отдавалось ноющей болью во всем теле. Голова гудела, как растревоженный улей, от вчерашнего виски. Грудь сдавило тисками, не давая вдохнуть полной грудью. Тяжело выдохнув, шатко вылез из ванны. Ноги подкосились, и я едва удержался, чтобы не упасть. Плечом задел острый край ванны, пронзила острая боль. Тихо выругался. Слишком устал, чтобы даже как следует разозлиться. На все. На себя. На мир.
На полу оставались мокрые следы, пока я, как во сне, брел в сторону комнаты. Мимо разбитой вазы, осколки которой усыпали пол, напоминая о вчерашнем приступе ярости. Мимо перевёрнутого стула, будто выброшенного взрывной волной. Мимо треснутого зеркала, отражавшего лишь скорбного призрака самого себя. Не смотрел ни на что. Все казалось бессмысленным, лишенным всякого значения. Как и я сам.
В комнате царил полумрак, сквозь неплотно задернутые шторы пробивались слабые лучи рассвета. Накинул на себя первую попавшуюся рубашку — мятую, скомканную, пахнущую пылью и застарелым огневиски. Она висела на спинке стула, брошенная там несколько дней назад. Сел за стол. Старый, массивный стол, доставшийся мне от отца. Сейчас он казался чужим, неуютным.
Чернильница была почти пустой. На дне плескалась лишь густая, запекшаяся масса. Перо дрожало в руке. Металл неприятно царапал кожу. Я не знал, зачем делаю это. Для кого? Она не прочтёт. Никогда. Слишком поздно. Но если я не напишу... Если не выплесну на бумагу этот клубок боли, отчаяния и вины, который душит меня изнутри... Я сойду с ума. Окончательно.
Наклонился над пергаментом. Начал писать. Буквы сначала выходили резкими, неровными, словно их выцарапывали гвоздем. Потом, постепенно, строчки стали плавнее, увереннее. Я писал медленно, обдумывая каждое слово, вытаскивая его клещами из самой глубины души.
«Гермиона...
Не знаю, зачем я это делаю. Ты не прочтёшь.
Ты была самой живой из всех, кого я когда-либо знал. Самой упрямой. Самой неудобной. Ты бесила меня с первого дня. Своими ответами, своей уверенностью, своей вечной правотой. Я думал, что ненавижу тебя.
Но, наверное, это было проще, чем признать правду.
Я не знаю, когда это случилось. Когда начал замечать, как ты закидываешь волосы за ухо, когда думаешь. Как ты прикусываешь губу, когда злишься. Как ты смеёшься — тихо, но так, что в груди становится легче. Я не знаю, когда начал ждать встреч с тобой. Хоть каких. Даже ругани. Даже колкостей.
Я просто... начал жить ими.
Я всегда был трусом, Гермиона. Я боялся признаться. Себе. Тебе. Всем. Ты была слишком правильной, а я — слишком поломанным.
А теперь... теперь у меня остались только твои письма. Я читаю их каждую ночь. До тошноты. До боли. До злости. Ты писала, что любишь меня. А я...
Я бы отдал всё, чтобы услышать это лично. Хоть один раз. Хотя бы шёпотом. Хотя бы во сне.
Я не знаю, кем был бы рядом с тобой. Но я бы старался. Каждый грёбаный день.
Я люблю тебя. И, чёрт побери, мне жаль. Мне так жаль, Гермиона. За всё, что я не сказал. За всё, что упустил. За всё, что теперь уже не вернуть.
Я надеюсь, ты слышишь. Хоть как-то. Хоть откуда-то. Ты говорила, что душа — это магия, которая остаётся. Так вот — если ты всё ещё здесь... Пожалуйста. Останься ещё ненадолго. Мне нужно тебя почувствовать.
Хоть чуть-чуть.
— Д.М.»
Дописав, уронил перо на стол. Оно покатилось, оставив на пергаменте кляксу. Я просто сидел, уставившись на написанное. Дыхание сбилось, стало прерывистым. Казалось, что комната наполняется удушающим дымом.
Снова захотел выпить. Заглушить боль. Забыться хотя бы на несколько часов. Снова захотел разбить что-нибудь. Выплеснуть гнев. Но не сделал ни того, ни другого. Просто сидел. Неподвижно.
В комнате становилось все холоднее. За окном начинался дождь. Монотонные удары капель о стекло сливались в печальную погребальную мелодию.
Я закрыл письмо. Сложил его вчетверо, стараясь не оставить заломов. Встал. Ноги немного затекли, наверное, сидел слишком долго. Подошел к шкафу. Он был тяжёлый, из темного дерева. И вытащил оттуда черное пальто. Оно лежало там давно, лет пять, если не больше. Старое, изрядно поношенное, на локтях виднелись потертости. Но самое удобное. Не знаю, выбрал почему именно его.
Схватил письмо со стола, сунул в карман пальто. Остальные — её письма — аккуратно переложил обратно в ту самую коробку. Деревянную, с выцветшей лентой. Запер на ключ. Несколько лет назад я бы сжег её, не задумываясь. Сейчас — не мог. Оставил коробку у себя. На полке, в самом дальнем углу. Пусть будет.
А это — мое письмо — я решил отвезти. Ей. На могилу. Всё остальное больше не имело значения.
Я открыл дверцу машины. До последнего хотел взять метлу. Хотел взлететь в небо, промчаться над землей, чувствуя ветер в волосах. Как раньше. Но вспомнил, как она однажды, с таким восторгом, рассказывала про маггловские машины. О том, как водить — это почти как управлять чем-то живым, только без магии. О том, как завораживает сам механизм, как чувствуешь связь с ним. Её глаза тогда светились. Она всегда так говорила о мире магглов. С удивлением и каким-то детским восхищением. Я не понимал.
Я не знал, почему вспомнил именно этот момент. Не знаю, почему именно сейчас, когда её нет. Но сел за руль. Завёл. Мотор взревел и затих, издавая ровное, успокаивающее гудение. Дождь только начинался. Редкие капли, словно кто-то небрежно бросал их с неба, били по лобовому стеклу. Они смазывали картину, делали её нереальной. Как сон. Злой и беспощадный.
Я выехал со двора. Надавил на газ сильнее, чем нужно было. Шины взвизгнули, машина рванулась вперёд. Хотел добраться туда как можно быстрее. Боялся передумать. Знал, что если остановлюсь хоть на секунду, то не смогу заставить себя сделать это. Не смогу отдать ей письмо. Не смогу увидеть её имя на камне.
Дождь усиливался. Капли становились крупнее, тяжелее. Щётки на стекле не справлялись, размазывали воду, оставляя мутные следы. Дорога размывалась перед глазами. Будто сам мир не хотел, чтобы я ехал. Будто сама судьба пыталась остановить меня. Но я продолжал. Стискивал руль до белых костяшек. Чувствовал, как ноют мышцы в руках. И ехал.
Музыка в машине не играла. Я выключил ее сразу. Не хотел ничего слышать. Только шум дождя. Только гул мотора. Только тишину внутри себя. Тишину, которая давила, душила, выжигала всё живое.
На заправке, не заглушая двигатель, без лишних слов, вышел из машины. Холодный ветер ударил в лицо. Зябко передернул плечами. Подошёл к небольшому магазинчику. Он больше напоминал киоск. У входа стояли горшки с цветами. Петунии, герань, какие-то еще.
Цветы. Мне нужны цветы. Для неё. Я не знал точно, какие. Роза банально. Слишком. Лилии — нет. Она не любила лилии. Говорила, что от них пахнет похоронами. Глупости. Я не знал, что ей нравилось. За все эти годы не узнал.
И тут я вспомнил. Вспомнил, как она однажды рассказывала про пионы. Смешно морщилась, перечисляя их недостатки. Слишком большие, слишком яркие, слишком... Потом, подумав немного, добавляла, что у них запах «как у детства». Я тогда не понял. И сейчас не понимаю. Но я помню.
Я взял их. Белые. Почти кремовые. Большие, пушистые бутоны. Они пахли... ничем особенным. Просто цветами. Может, если принюхаться, можно было почувствовать что-то, напоминающее детство. Но я не чувствовал.
Заплатил молча, не глядя на продавщицу. Она смотрела с каким-то сочувствием. Или мне показалось. Плевать. Снова сел в машину. Положил цветы на пассажирское сиденье. Они заняли почти всё место. Будто она сидела рядом.
Когда я наконец добрался до кладбища, дождь уже лил стеной. Я вышел, не прикрываясь. Пальто промокло мгновенно, прилипло к телу. Цветы в руке чуть дрожали. Но я шел. Шел по гравию, по грязи, среди одинаковых плит. Читал имена, даты, пока, наконец, не остановился.
Она была здесь.
Простая могила.
Гермиона Грейнджер.
19.09.1979 — 02.05.2004.
Слишком короткая жизнь. Слишком быстро.
Я стоял молча. Смотрел на камень, на выбитое имя. Не мог поверить. Не хотел верить.
Потом выдохнул. Усмехнулся.
— Ну что, Грейнджер. Ты победила, как всегда. Заставила меня сказать вслух. Чёртову правду.
Колени заныли, но я опустился. Медленно, осторожно. Боялся, что нарушу ее покой. Поставил пионы, а рядом положил письмо у надгробия. Мои слова, адресованные ей. Слишком поздно.
— Я написал тебе. Поздно, как всегда. Но... написал. Это письмо остается здесь. А твои письма... я их никогда не отдам. Они — все, что у меня есть теперь. Они — ты.
Дождь усилился, барабанил по камню, по пальто, по лицу. И вдруг понял, как сильно дрожат руки. Не от холода. От отчаяния.
— Я скучаю, Грейнджер. Скучаю до тошноты. До безумия. Прости. За все, что не сказал. За все, что боялся. За все, что почувствовал слишком поздно. Я люблю тебя. Наверное, всегда любил. Только тогда не знал, что это так называется.
Тишина давила. Я ждал. Не знаю чего. Знака. Подтверждения. Может, мне просто хотелось услышать её ворчание. Её дотошное замечание о том, что пионы куплены не в сезон. Любой звук. Любой, который напомнил бы мне о том, что она была. Что она говорила. Что она жила. Но была только тишина.
— Я не могу тебя отпустить, Гермиона, — сказал я, голос дрогнул. — И не буду. Можешь злиться, можешь ворчать там, где бы ты ни была. Но ты останешься со мной. В этой коробке. В моих мыслях. В каждом гребаном утре.
Ветер. Он налетел внезапно. Как удар. Холодный, резкий. Он трепал полы пальто, заставлял слезиться глаза. Один лист. Только один. Он сорвался с ветки старого дуба, нависшего над могилами, и медленно, танцуя, опустился вниз. Точно на моё письмо. Словно укрыл его от холода. Словно поставил печать.
Я вздрогнул. Это было странно. Слишком правильно. Слишком... символично. И тогда я увидел свет. Тонкий. Почти невидимый. Золотистый. Как отблеск заклинания. Или как след от волшебной палочки, когда она делает что-то очень сложное. Он скользил по краю надгробной плиты. Тончайшая линия. Еле заметный луч. Мимолётный. Почти мираж. Я не двигался. Просто смотрел, затаив дыхание, боясь моргнуть. Боясь, что он исчезнет. Боясь, что это всего лишь игра моего воображения. Но он был. Я видел его. Чётко, хоть и едва уловимо.
Свет медленно угас. Исчез, растаял в сумраке кладбища. И все снова стало обычным: камень, тишина, влажный воздух, лист, лежащий на моём письме. Мир вернулся в свою привычную, безжалостную форму.
Я стоял неподвижно, опустив голову. Не сказал ни слова. Что тут скажешь?
Но стало легче. Чуть-чуть. Совсем немного. Но стало. Груз, который давил на грудь, немного ослаб. Я развернулся. И пошёл прочь. Не оборачиваясь. Не хотел снова погружаться в эту тишину. Не хотел разрушить то хрупкое, едва уловимое чувство облегчения, которое внезапно появилось.
Теперь я знал. Она слышала. Она была там. Где-то. И она услышала мои слова. Она видела мои пионы. Она прочитала моё письмо. Я знал это. Не разумом. Чувствами.
Всем своим существом.