8
Прошёл уже месяц с тех пор, как Гарри Поттер победил Волан-де-Морта, но облегчения он так и не почувствовал. Лето выдалось тёплым, душным — даже по ночам воздух не остывал, и в Норе постоянно пахло цветами, травой и жареным ужином.
Каждый вечер, когда семейство Уизли ложилось спать, Гарри выходил во двор. Он брал свою метлу, засовывал в карман пачку сигарет, и улетал в небо, рассекая тёплый воздух, который не приносил ни свежести, ни покоя. Он просто парил над полями, смотрел на мерцающие вдали огоньки деревень и курил, глядя, как дым растворяется в звёздном небе.
Он уже месяц жил в Норе. Вернуться на площадь Гриммо, где теперь официально принадлежал ему старый дом Блэков, он так и не решился. Уизли настояли, чтобы он остался у них, и Гарри не возражал. Эти люди были ему как семья. Рон — лучший друг. Близнецы — неиссякаемый источник смеха. А еда миссис Уизли была почти волшебной — не столько по рецептам, сколько по тому уюту, который она в себе несла.
Иногда он помогал ей на кухне — чистил картошку, нарезал хлеб, мыл посуду. Иногда выходил с Роном во двор гонять гномов или приводить в порядок запущенные клумбы. Всё казалось почти нормальным. Почти.
Но чего-то не хватало.
Вернее — кого-то.
Гермионы.
Гарри писал ей каждый день. Он отправлял письма совой и ждал, надеялся, верил. Но письма возвращались обратно — нераспечатанными, запылёнными, с загнутыми уголками. Он пытался отшучиваться перед Роном, мол, может, Гермиона просто наслаждается отпуском и отключила совиную почту.
Но на самом деле он волновался до дрожи.
С «Ежедневного пророка» на него каждый день смотрела собственная фотография и заголовки вроде «Мальчик-который-выжил вновь спас мир!», и Гарри едва сдерживал отвращение. Слава — это последнее, чего он хотел. Тем более такой ценой.
Профессор Макгонагл присылала письма. Она писала, что ждёт их в Хогвартсе, что школа почти отстроена, что студенты смогут вернуться, если захотят. Замок жил, но, как думал Гарри, трещины в его стенах никогда не исчезнут. Ни снаружи, ни внутри.
Он как раз спустился к самой нижней границе участка, встал возле старого камня, где заканчивалась магическая защита, когда услышал за спиной голос:
— Гарри... Ты опять один летаешь? — раздался сонный голос Рона.
Гарри развернулся. Рон стоял босиком в мятой футболке, накинув на плечи лёгкий свитер. Волосы торчали в разные стороны, а в руке он держал кружку с остатками чая.
— Что-то не спится, — отозвался Гарри, бросая на землю окурок и придавливая его ботинком.
— Кошмары?
Гарри кивнул, не глядя на друга.
— Каждый раз один и тот же. Всё заново. Пещера, лес, Хогвартс. Он. — Гарри замолчал, потом добавил: — А потом я ищу Гермиону, и не могу найти.
Рон вздохнул и опустился рядом с ним на край низкой стены.
— Она просто... хочет побыть одна. Это Гермиона. Может, уехала к родителям и решила всё забыть. Как ты говорил — без магии, без нас, без войны.
— Она бы не пропала вот так, — тихо, но твёрдо сказал Гарри. — Она бы хоть строчку написала.
— А может, написала. Только не тебе. Не нам.
— Звучит как предательство.
— Нет, как боль, — ответил Рон. — Мы все по-своему справляемся. Она... ну, ты знаешь Гермиону. Она не из тех, кто будет рыдать на плече. Она уйдёт. Переживёт всё внутри. Может, это её способ.
— Но почему без нас?
— Может, потому что с нами больнее. Мы напоминаем о каждом моменте.
Они молчали, прислушиваясь к далёким звукам летней ночи: где-то стрекотал сверчок, в кустах шуршала кошка, а с соседнего поля доносился лай собаки.
Гарри вдруг проговорил:
— Я не хочу искать её. Пока не готов.
— И не нужно. Она найдёт нас первой. Как всегда.
Они оба посмотрели в небо. Луна была почти полной.
Гарри вытащил ещё одну сигарету и закурил.
Прошел месяц. Летнее солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо над Норой в золотисто-розовые оттенки. Воздух был наполнен запахом свежескошенной травы, пряностей с огорода и чего-то вкусного, что готовила миссис Уизли.
В саду, под раскидистым деревом, Рон лениво лежал в гамаке, покачиваясь взад-вперёд, а Гарри сидел на старом стуле с книгой, которую он вряд ли собирался читать.
— Всё равно ты не дочитаешь, — хмыкнул Рон, щурясь на друга. — Это ведь «История квиддича». Мы оба знаем, что ты взял её просто чтобы отмазаться от помощи маме на кухне.
Гарри усмехнулся:
— Возможно. Но, в отличие от тебя, я хотя бы сделал вид, что стараюсь.
Рон потянулся и зевнул:
— Лето — это святое. Особенно когда ты больше не должен спасать мир.
Из дома раздался голос миссис Уизли:
— Рональд! Гарри! Если вы не поможете мне накрыть на стол, ужинать будете с гномами в саду!
Они переглянулись и оба засмеялись. Нора была такой, какой она всегда должна была быть — уютной, живой, полной смеха и запахов вкусной еды.
— Пошли, — сказал Гарри, вставая. — Если нас лишат пирога, я лично подожгу тебе гамак.
— Жестоко, Поттер. Очень жестоко, — буркнул Рон, спрыгивая на землю.
В доме уже ждали джем из слив, запечённая курица, картофель с розмарином и огромный тёплый пирог с вишней. Джинни за столом спорила с Джорджем о чём-то нелепом, Артур Уизли с восторгом демонстрировал новый маггловский тостер, а Молли хлопотала у плиты, расплываясь в довольной улыбке каждый раз, когда слышала смех сыновей.
За этим столом, среди родных стен, Гарри и Рон чувствовали себя не просто друзьями — они были семьёй. И в этом мгновении было всё, что им когда-либо было нужно.
Утро 31 июля. День рождения Гарри Поттера
Гарри проснулся рано, несмотря на то что лёг почти под утро. Воздух в комнате был тёплым и пах лавандой из свежего саше, которое миссис Уизли подвесила над кроватью. Он несколько секунд просто лежал, глядя в потолок, а потом медленно сел, потянулся и натянул старую футболку.
Внизу, на кухне, уже слышались звуки — кто-то шаркал ногами, скрипел дверцами буфета, гремел кастрюлями. Гарри узнал голос миссис Уизли:
— Тише, тише, не буди его раньше времени! У него сегодня праздник, пусть хоть поспит!
Гарри усмехнулся. Он знал, что никто в Норе не станет ждать до вечера, чтобы устроить сюрприз. Уизли просто не умели молчать, особенно когда дело касалось праздников. Он встал, надел тапки и спустился вниз по лестнице.
На кухне всё было так, как он и ожидал: гирлянды с танцующими свечами, праздничная скатерть, дымящаяся каша, круассаны, джемы, свежевыжатый сок, тыквенный чай. На стене висел транспарант с надписью «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ГАРРИ!», который то загорался золотом, то менял цвет на изумрудный.
— С днюшкой, Гарри! — воскликнула Джинни, кидаясь ему на шею.
— Спасибо, — пробормотал он, немного смущённо.
— Мы подготовили кое-что особенное, — сообщил Джордж, подмигивая. — После завтрака. Надеюсь, ты не боишься небольшого фейерверка. Или дракона.
— Дракона? — переспросил Гарри, приподняв бровь.
— Шучу! — Джордж хлопнул его по плечу. — Наверное.
Рон появился последним — заспанный, с ерошеными волосами и чашкой кофе в руке.
— С днём рождения, старина, — сказал он и тут же зевнул. — Надеюсь, мама не заставит нас сегодня копать грядки в честь твоего праздника.
— Если заставит, я снова спрячу тебя в чулан, как в первом году, — ухмыльнулся Гарри.
Все рассмеялись, и утро пошло своим чередом. Подарки, смех, запах свежей выпечки, рассказы Артура про маггловские автомобили с "кондиционером" и долгие, неторопливые разговоры.
Но как бы ни старался Гарри быть в моменте, взгляд всё время возвращался к окну. Он ждал. С каждой совой, пролетавшей мимо, он невольно вскакивал. Слушал шаги на дорожке, каждый раз надеясь...
Он знал, что Гермиона не появилась ни утром, ни днём. И сова от неё тоже не прилетела.
Но когда солнце стало клониться к закату, и миссис Уизли вынесла вишнёвый торт с 18 магическими свечами, Гарри почувствовал лёгкое движение в груди. Не боль. Не тревогу. А будто... предчувствие.
И в этот момент послышался лёгкий стук в дверь.
Все замерли. Даже свечи на торте колыхнулись. Джинни, ближе всех стоявшая к двери, сделала шаг вперёд... но Гарри опередил её.
Он открыл дверь
Гарри распахнул дверь — сердце стучало где-то в горле, дыхание перехватило. Он почти был уверен... почти уверен, что увидит её.
Но на пороге стоял не она.
Невысокий мужчина на вид лет тридцати, с торопливо зачесанными назад тёмными волосами и рассеянным взглядом. Он держал в руках небольшой конверт. Бумага была шероховатая, пергаментная, а чернила — тёмно-коричневые, почти выцветшие. Гарри сразу почувствовал магию — слабую, но знакомую, почти родную.
— Простите, — сказал мужчина немного неуверенно. — Вы... Гарри Поттер?
— Да. — Голос у Гарри был хриплый, будто он не говорил несколько часов.
— Тогда... это для вас. Мне велели передать. Она... девушка... оставила это в книжном магазине в Сиднее. Сказала, что если я когда-нибудь окажусь в Британии и услышу вашу фамилию — просто отдать письмо. Сегодня я услышал её по радио. «День рождения Гарри Поттера, спасителя магического мира» — громко звучит. Ну... вот.
Он протянул конверт.
Гарри, не в силах говорить, взял письмо. Руки дрожали. Его имя было выведено почерком, который он узнал бы даже в темноте: "Гарри Джеймсу Поттеру".
— Спасибо, — выдавил он.
Мужчина кивнул и, чуть смущённо, отошёл от двери, оставляя Гарри на пороге.
За его спиной тишина — редкое явление в Норе. Ни смеха, ни разговоров. Все смотрели на него. На письмо. На его лицо.
— Это от неё... — только и сказал он, не поворачиваясь.
Он сжал письмо пальцами. Бумага была немного тёплой — будто только недавно покинула руки Гермионы. Он не мог открыть его прямо сейчас. Не перед всеми. Он чувствовал, что в нём не просто слова — в нём был кусочек её самой. Частичка правды. Или боли. Или прощания.
— Гарри... — тихо произнесла Джинни.
Но он уже разворачивался и выходил в сад, к старому дубу, где только что горели свечи на торте. Он сел на ту самую скамейку, где раньше читал книгу, и, не торопясь, вскрыл конверт.
Почерк Гермионы был аккуратным, но чуть дрожащим.
"Дорогой Гарри,
Прости, что не рядом. Я не хочу, чтобы ты волновался, но пока мне нужно быть далеко — чтобы снова понять, кто я.
Пожалуйста, не ищи меня. Я вернусь. Обязательно. Но только когда буду уверена, что могу смотреть вам в глаза, не унося за собой призраков прошлого.
С днём рождения, Гарри..
Гермиона."
Гарри медленно опустил письмо, глаза его блестели, но он не позволил ни одной слезе упасть. Он смотрел на горизонт, туда, где в небе уже начинали мерцать звёзды, и шепнул едва слышно:
— Мы будем ждать.