24 Глава
Сумерки сползали по стенам, окрашивая всё в синевато-серые тона, будто сама комната превращалась в гигантский синяк. Воздух стал ледяным, но она не чувствовала холода — только жгучую пустоту там, где ещё недавно билось его сердце. Гермиона сидела на полу, спиной прислонившись к стене, которую он убил кулаками. На запястье засохла его кровь, смешанная с её слезами.
Время превратилось в тягучую смолу — медленную, липкую, затягивающую сознание в воронку, где минуты сливались в часы, а часы в вечность. Холод пола пробирался сквозь одежду, но внутри горело — не пламенем, а тлеющим пеплом, выжигающим всё, кроме одного имени.
«Драко».
Оно звенело в тишине, как колокол, разбивающийся о скалы. Каждый удар — воспоминание. Его пальцы, сжимавшие её запястья слишком сильно, чтобы скрыть дрожь. Его смех, хриплый и редкий, будто ржавый гвоздь, царапающий железо. Его глаза, в которых она, глупая, видела искру, а не отблеск надвигающейся пропасти.
Она сглотнула ком, застрявший в горле, но он вернулся, больше, острее. Пустота внутри была физической — будто вырвали кусок плоти, оставив дыру, сквозь которую гулял ветер. Она пыталась заткнуть её воспоминаниями: его дыхание на своей шее, его рука сжимающая талию, его шёпот «Гермиона», произнесённый так, будто это заклинание спасения. Но воспоминания просачивались сквозь пальцы, как вода, оставляя лишь сырость отчаяния.
«Зачем?»
Вопрос кружил, как хищная птица, выклёвывая куски разума. Зачем позволила себе поверить, что может изменить правила? Зачем впустила его в лабиринт своей души, зная, что выходов нет? Она — логика, разум, холодный расчёт — превратилась в сломанный механизм, где все шестерёнки прокручивались вхолостую, скрипя одним и тем же: «Ты потеряла его. Ты потеряла его. Ты...»
Боль была не острой. Ни резала, ни жгла. Она гнила. Медленно, как ржавчина на лезвии, разъедая уверенность, гордость, ту самую «Гермиону Грейнджер», что была сталью из книг. Теперь она была пустым сосудом с трещинами, через которые сочилась тишина.
Воздух в комнате застоялся, тяжёлый от запаха его горящего безумия и её немытой кожи. Руки лежали на коленях ладонями вверх — пустые, как чаши, из которых испарилась надежда.
«Он не вернулся».
Лабиринт. Это слово теперь звенело в её голове, как проклятие. Пальцы впились в волосы, вырывая пряди, но боль не могла перебить голос, шепчущий: «Он там. Он в ловушке. Или хуже — стал частью его».
«Он мог сдаться. Сломаться. Превратиться в очередной камень в этих чёртовых стенах».
Она встала так резко, что мир поплыл. Ноги онемели от часов без движения, но она проигнорировала это, шатаясь к столу, и схватила карту, где виднелась полоса от его ногтя. Вход в лабиринт.
— Он не мог просто исчезнуть, — бормотала, набрасывая куртку. Она пахла им — дымом и железом. — Он где-то там. Должен быть. Возможно.
Но другая часть мозга, холодная и рациональная, нашептывала: «А если он не там? Если ты собираешься идти одна на верную гибель? А если он там, и он не выбрался?»
Она замерла у двери, сжимая палочку до хруста в суставах.
«Представь, что найдешь его тело. Или — страшнее — его пустую оболочку, с глазами, полными тьмы».
— Заткнись,— прошипела себе, бросив на пол карту, выходя в коридор.
Она вышла из хижины, и ветер тут же впился зубами в её распущенные волосы, рвя их в клочья. Ива разбрасывалась ветками, похожими на хлысты. Хижина за спиной выла, будто оплакивая её уход — или предупреждая. Воздух был густ от запаха грозы, хотя тучи висели низко и неподвижно, как саваны. Она не оглянулась. Вместо этого вцепилась взглядом в горизонт, где темные стены лабиринта извивались, словно исполинская гадюка, свернувшаяся вокруг жертвы.
Шаг.
Земля под ногами захрустела льдом.
Ещё шаг.
Ветер завыл громче, выкрикивая обрывки проклятий на забытом языке. Она шла, не ускоряясь, не замедляясь, будто её ноги вели не тело, а нечто глубже — инстинкт, отчаянный и слепой.
Она сделала еще два шага вперёд, сжав в руке палочку так, что узоры на дереве отпечатались на ладони. Воздух вокруг загудел, будто сама реальность сопротивлялась её решению. Она закрыла глаза, представив извилистые тропы лабиринта. Обманчивые, ужасающие, меняющиеся.
Аппарация ударила по телу, как удар под дых. На мгновение всё стало чёрным, холодным, безвременным. А потом — ...
«Лабиринт».
Гермиона замерла, медленно поднимая голову, вглядываясь в стену из переплетённых ветвей. Он был живой, дышащий — не каменный монстр, а чудовищный сад, выращенный чьей-то тёмной волей. Кусты вздымались на высоту трёхэтажного дома, их стебли толщиной с дерево покрывали шипы, блестящие, как кинжалы. Листья, черные с изнанки и багровые сверху, шелестели, словно перешёптываясь на мертвом языке. Воздух был густ от запаха перезрелых ягод — сладковато-гнилостного, вызывающего тошноту.
Она протянула руку, едва не касаясь ветви. Шипы вдруг дёрнулись, пытаясь впиться в кожу.
— Игнис! — огненная вспышка опалила растительность, но уже через секунду из обугленных стеблей полезли новые побеги, сочные и липкие, как свежее мясо.
«Не надеяться. Не верить, что смогу вернуться».
Это не просто лабиринт. Это живое существо, и оно уже чувствует её страх. Каждый её вдох - это хлеб для его голодных стен. Каждый удар сердца - камертон для его ловушек.
«Если я войду с надеждой найти его - лабиринт сожмёт нас обоих. Если войду без надежды - зачем тогда идти?». Этот парадокс жёг сознание сильнее любого заклятия.
Арка из сплетённых ветвей дышала. Туман стелился у основания - не белый, а желтоватый, словно ядовитый. Он пульсировал в ритме её учащённого дыхания.
Гермиона подняла палочку.
- Люмос... - но свет погас сразу же. Лабиринт не хотел быть освещённым. Не хотел быть увиденным. Он хотел быть ощущаемым - кожей, нервами, животным ужасом в подкорке.
«Иди, Гермиона. Ты сильней своих страхов. Иди ради него».
Она сделал вдох и переступила порог. Ветви сомкнулись за спиной с хрустом позвоночника. Теперь назад дороги не было. Только вперёд. Только глубже. Только к нему.
***
Он сидел в углу, за столиком с липкой столешницей, и пялился в экран. Телевизор висел под потолком, как проклятый портрет, показывая толпу мужиков в ярких майках, носившихся за мячом.
«Какой идиотский способ тратить время».
Драко глотнул виски, и жгучая волна прокатилась по горлу, смывая мысли. Не помогло.
— Футбол... — прошипел он, тыча пальцем в экран. — Вы что, колдуете мячом? Нет. Бегаете как ослы за сеном. Идиоты.
Бармен бросил на него взгляд, но Драко лишь хмыкнул. Пусть думает, что пьян. Он и был пьян. И чертовски гордился этим.
«Почему она? Почему всегда она? Даже здесь, в этой вонючей маггловской дыре, её имя горит в голове, как проклятое заклятье. Грейнджер. Гермиона. Спасительница всех, кроме себя. И меня. Особенно меня».
Он налил себе ещё, пролив половину на рукав. Кофта пропахла дымом и дешёвым виски — идеальный аромат для того, кем он стал.
«Принц Малфой. Ха. Бездомный в чужом времени».
Он уронил голову на руки. Виски затуманил сознание, но не заглушил голос Грейнджер, который звучал чётко, как в тот день в хижине: «Ты будешь жить. Будешь помнить. И меня».
— Заткнись... — прошептал он в пустоту. — Я не хочу помнить.
«А «тот», что сейчас в будущем. Интересно, какого ему, зная, что она сейчас здесь, со мной? Наверно так же херово, как и мне...Нет. Не смей думать о нем. Не смей».
Он щёлкнул пальцами, требуя ещё виски. Бармен, уже научившийся не спорить, поставил на стол новую бутылку огня. Драко открыл пробку зубами и глотнул прямо с горла, морщась.
«Дешёвая маггловская бурда. Как и всё здесь».
На экране игрок упал, корчась от «нестерпимой боли» после толчка. Толпа взревела.
— Театралы... — прошипел Драко, тыча бутылкой в экран. — В Хогвартсе первокурсники терпят больше, не хнычут.
«А она... Она бы назвала это драматизацией. Засмеялась бы. Проклятая Грейнджер. Всегда права. Даже когда неправа».
На экране забили гол. Толпа ликовала.
«Эти идиоты даже не подозревают, что мир рухнул. Пьют, кричат, тычут пальцами в экран. Счастливцы. Их ад прост — работа, семья, смерть. Мой... Мой бесконечен».
Он залил новую порцию виски в горло, но горечь не перебила вкус собственной ничтожности.
«Ненавижу её. Ненавижу, как она смотрела на меня тогда — будто видела сквозь все маски. Знала, что я сломаюсь...»
Экран над стойкой мигнул. Футбол сменился на рекламу, а она сменилась на дату.
Бутылка виски замерла на полпути ко рту. Дата на экране жгла глаза: 19 сентября. Он резко поставил бутылку, снова пролив жидкость на рукав. «Её день. А он...»
Далекое воспоминание хлынуло, как вода в лицо. Она стоит в коридоре, обнимая Поттера и Уизли, после того, как они вручили ей целую стопку книг. В её день рождения.
— Грейнджер... — имя сорвалось с губ само.
— Чёрт, чёрт, чёрт! — он сгреб волосы в кулак, словно пытаясь вырвать память.
«Что, Малфой? Пришлешь ей сову с пустой открыткой? «С днём рождения, прости, что разорвал тебе сердце»? Или явишься к порогу, как пьяный нищий, с окровавленными и пустыми руками?».
Драко встал, шатаясь и подошел к стойке.
«Она ненавидит меня. Должна ненавидеть. Но тогда... Тогда почему в последний раз её взгляд так цеплялся за меня? Почему слёзы были горячими, а не ледяными?»
- Дай салфетку и ручку, - кинул он бармену.
Тот всё положил перед ним.
Он схватил салфетку, начал писать:
«Грейнджер. Сегодня...».
Порвал.
«Гермиона. Я...».
Скомкал.
«С днём рождения. Если ты ещё не стерла меня из...».
Ударил по стойке и салфетка упала.
Он швырнул бармену купюры, шелестящие, как насмешка. Деньги Малфоев. Все, что от них осталось. Захватил ручку с собой.
Внезапно он встал, еле сбросив ноги со стула. Бармен замер, ожидая очередной выходки, но Драко уже шагал к выходу.
«Подарок. Не извинения. Не обещания. Просто... знак. Что я помню. Что всё ещё дышу. И да, чёрт возьми, что она мне нужна».
Он вышел под дождь. На углу, у маггловского магазина, увидел витрину с книгами. В углу — сборник стихов Эмили Дикинсон. Она читала их вслух когда-то, когда он лежал с перебитой рукой после квиддича, а она сидела на койке Поттера.
Он купил книгу, швырнув купюру продавцу. На титульном листе дрожащей рукой вывел:
«Для той, что видела меня настоящим.
— Тот, кто не смеет назваться».
Он аппарировал.
Туман висел, обволакивая хижину серебристой пеленой. Опьянение отходило назад, уступая место волнению. Драко стоял в тени старой ивы, сжимая в руках потрёпанный томик Дикинсон. Он провёл пальцем по сгибу, вспоминая её тонкие пальцы, которые так любят переворачивать страницы.
«Скажи «с днём рождения» — и она хлопнет дверью. Скажи «прости» — и она спросит, за что именно. За то, что сбежал? За то, что разбил её сердце? Или за то, что до сих пор дышишь, пока она...»
Он сделал шаг вперёд, и ветка под ногой громко хрустнула.
Сново воспоминание. «Она закрывшая глаза, пальцы сжатые в кулаки и он выпускающий на неё свою ярость: - Я закончу твою войну. Уничтожу крестражи. А потом... потом ты вернешься к нему. И забудешь меня». «Ненавидь меня! Плюнь! Ударь еще раз! Скажи, что все это ложь!».
Драко замер, чувствуя, как метка на запястье пульсирует в такт сердцу.
«Она не простит. Не должна. Но чёрт возьми, я не могу...».
Он шел по каменистому коридору, который отдавался эхом его шагов.
«Скажи: «Я принёс Дикинсон». Скажи: «Это не извинение». Скажи: «Я помню, как ты читала её вслух Поттеру, когда я не мог заснуть в больничном крыле». Но боже, это звучит как признание...».
Вход перед ним появился мгновенно. Он поднял руку, чтобы постучать, но замер. За дверью — тишина. Не та тишина, что полна жизни, а мёртвая, пугающая. Но нужно решиться...
Драко толкнул дверь и вошел. Она скрипнула, открывая пустоту.
- Грейнджер, я...
Дверь захлопнулась за его спиной с глухим стуком, но Драко уже не слышал — в ушах звенело, будто он нырнул на дно Черного озера. Воздух в хижине был тяжёлым, пропитанным солью её слёз и кислотой его собственного страха. Он сделал шаг вперёд, и кроссовок наткнулся на что-то шелестящее.
Карта. Он увидел её не сразу — скомканный лист валялся прямо посреди комнаты, будто она швырнула его в порыве ярости или отчаяния. Драко поднял пергамент, и пальцы сами потянулись разгладить складки. В углу — коричневое пятно. Его кровь, засохшая после той ссоры, когда он разбил кулак о стену, лишь бы не коснуться её. А на карте нацарапано его же ногтем. Вход.
- Нет... - книга выпала из его рук.
Он вдруг понял, что дышит слишком быстро — короткие, хриплые вдохи, будто воздух стал жидким свинцом. В груди что-то треснуло, не физически, а где-то глубже, словно лопнула последняя цепь, удерживавшая его от безумия.
«Одна. Пошла туда одна. Потому что ты сбежал. Потому что ты разбил её...».
Воспоминание врезалось, как нож: её лицо, искажённое болью, когда он вырвался из её объятий. «Ты хочешь чтобы я стал твоей тайной? Минутным грехом, о котором ты будешь вспоминать, лежа рядом с ним?». Он кричал тогда, не замечая, как её слёзы падают на пол.
Драко схватился за край стола, пытаясь удержать мир от вращения.
— Грейнджер... — его шёпот разбился о тишину.
Сердце остановилось. На секунду. На вечность. Потом забилось с такой силой, что Драко схватился за грудь, ожидая, что рёбра треснут.
— Нет. Нет-нет-нет...
«Она жива. Должна быть жива. Лабиринт питается страхом и надеждой, а не плотью... Наверное...»— он повторял это как мантру, шагая к двери.
И аппарировал, оставив за собой лишь вихрь пыли и раскрытую книгу со словами: «Надежда — это перо, что живёт в душе».
***
Темнота подвала под «Кабаньей головой» сгущалась, будто вторила настроению Драко. Он сидел у стойки, сжимая в руках третий стакан виски. Пальцы дрожали. В голове — только одно.
«Где она сейчас? С ним? С тем, другим? С тем, кто...».
Аберфорт, хмурый, как всегда, бросил на него оценивающий взгляд и пододвинул графин с водой.
— Если будешь продолжать в том же духе, не доживёшь до утра, — проворчал он. — А тогда уж точно не узнаешь, что с ней.
— Они сейчас вместе, да? - процедил он сквозь зубы.
Аберфорт вздохнул, поставил бокал на полку и медленно повернулся к нему.
— Если ты спрашиваешь, целуются ли они у развалин Тайн-форта или дерутся из-за очередного крестража — не знаю. И тебе не стоит знать.
Драко резко опрокинул виски в горло, морщась от жжения.
— Она с ним. С тем, кто... уже стал тем, кем я никогда не стану.
Аберфорт налил ему ещё, но на этот раз добавил в стакан воды — без слов, но с намёком: «Хватит топиться, говори».
— Ты думаешь, он хуже тебя? - Аберфорт даже не вздернул бровью.
Драко сорвался на смех, в котором больше горечи, чем веселья.
— О чёрт, конечно! Он поддерживает эту войну, стал Правой рукой этой нечисти! Убил её здесь! - Вырвалось у него.
Аберфорт налил себе стакан, не торопясь.
— Ты уверен, что это было намеренное убийство?
Драко стиснул зубы.
— Он — это я. А я знаю, на что я способен.
— Ну и? — Аберфорт хмыкнул. — На что ты способен?
Тишина.
Драко опустил взгляд.
— Я бы её не тронул.
— Вот видишь, — Аберфорт поставил стакан со стуком. — А если это не он виноват?
Драко почувствовал, как холодная дрожь пробежала по спине.
— Ты думаешь, она...
— Я думаю, что ты ничего не знаешь. И паниковать рано. - Прервал его старик.
Драко закрыл глаза.
— Но если он её предаст... если он...
Аберфорт вдруг резко хлопнул ладонью по стойке.
— Слушай сюда, мальчик. Ты хочешь её спасти? Или просто боишься, что она выберет не тебя?
Драко вздрогнул.
— Я...
Он медленно разжал пальцы.
— ... Что мне делать?
Аберфорт усмехнулся. — Для начала — перестать думать, что ты обречён стать монстром.
Драко замер.
Аберфорт продолжил, грубо, но не без правды. — Ты — это он. Только без шрамов. Без потерь. Без той цены, которую он заплатил. И если она любит его... то это всё ещё «тебя».
Драко сжал кулаки, но не из злости — от боли, которая рвётся наружу.
— А если... если она останется с ним? - Его голос дрогнул, будто он и сам в это поверил.
Аберфорт отложил тряпку, впервые за вечер глядя ему прямо в глаза.
— Тогда это её выбор. - Прорычал он. - Но если она готова отправить тебя назад, чтобы всё изменить — значит, верит, что ты сможешь стать тем, кто нужен ей здесь и сейчас.
Драко впился пальцами в деревянную стойку, суставы побелели от напряжения. Отблески огня из камина танцевали на его острых скулах, подчёркивая влажный блеск в глазах — не слёзы, нет. Просто дымный воздух щипал веки.
— Как она? — выдохнул он, и это прозвучало как заклинание, связывающее душу.
Аберфорт замер на мгновение, его морщинистое лицо смягчилось под грузом невысказанных историй.
— Она... — он хрипло кашлянул, отпивая, — ...как все, кто пытается спасти мир. Разорвана между долгом и сердцем.
Драко сглотнул, словно в горле застрял уголь от того же костра.
- Сейчас она проходит тяжелый путь. - Аберфорт поставил стакан с глухим стуком.
Драко ощутил, как в груди сжалось — не магия, а что-то острее.
— Что я могу сделать? — голос его звучал хрипло, будто он глотал песок.
- Твое время еще прийдет. - Аберфорт взял тряпку и кинул её Драко. — Вытри лицо. И иди спать. Завтра тебе решать — сражаться за место в её жизни или сдаться.
Драко поймал тряпку, сжал её в руке. Где-то за стенами ветер выл, будто напоминая: время идёт. И у него его так мало...
***
Она шла затаив дыхание.
Шаг.
Стебли сомкнулись за спиной, шипы царапнули воздух, будто точа когти.
Шаг.
Небо сгустилось в свинцовую плиту, придавив горизонт. Воздух запах железом и гнилыми ягодами.
Шаг.
Корни вылезли из-под земли, щупальца ссохшейся кожи. Обвили лодыжку. Холодные. Липкие.
Шаг.
Гермиона рванула ногу. Треснул сухожильный хруст. Корень отполз, оставив на коже синяк-ожерелье.
Шаг.
Над головой — шепот. Листья прошипели: «Грязнокровка... Он наш...».
Шаг.
Она замерла. Из щели в кустах выполз дым. Принял форму: тонкие руки, острые плечи, серебряные волосы...
Шаг.
— Нет! — палочка вспорола мираж. Дым рассыпался жуками.
Шаг.
Почва забилась под ногами. Выплюнула кости — человеческие, с метками зубов.
Шаг.
Ветер завыл, и лабиринт запел. Голос Драко: «Гермиона... Прости...».
Шаг.
Она впилась ногтями в ладони. «Не верить. Не верить. Не...»
Шаг.
Тропа оборвалась. Пропасть. На той стороне — он. Стоит спиной. Пальцы сжимают окровавленную палочку.
Шаг.
— Драко! — эхо унесло имя в бездну.
Шаг.
Он обернулся. Лицо — маска из шипов. Глаза — два уголька в пепле.
Шаг.
Лабиринт рассмеялся.
Гермиона прижалась спиной к стене лабиринта, пытаясь заглушить стук сердца, которое рвалось наружу, будто хотело вырваться из клетки рёбер. Рука дрожала, сжимая палочку. Каждый вдох обжигал лёгкие — воздух был густым, пропитанным сладковатой вонью гниющей листвы и железом. Она закрыла глаза, но тут же открыла: темнота здесь была живой, обволакивающей, словно чёрный шёлк, готовый задушить.
— Не его, — прошептала она, прикусив губу до крови. — Не может быть его.
Но лабиринт уже слышал. Ветер пронёсся по извилистым тропам, завывая голосами прошлого. «Грязнокровка... Он предал... Он мёртв...». Она встряхнула головой, сбрасывая шепот как назойливых насекомых.
Тень мелькнула слева. Гермиона резко развернулась, палочка наготове. Между шипами, там, где секунду назад была лишь тьма, теперь стоял он — Драко, бледный, с растрёпанными волосами и рукой, прижатой к груди, будто скрывая рану. Его губы шевельнулись.
— Гермиона...
Голос. Его голос. Тот самый, что звучал хрипло от дыма в их последней ссоре. Но что-то было не так — интонация слишком мягкая, слишком... идеальная. Настоящий Драко никогда не произносил её имя без горькой нотки, будто каждый раз спотыкался о него.
— Уйди, — выдавила она, отступая. Стена лабиринта впилась шипами в плечо, но боль прояснила мысли. — Ты не он.
Тень сделала шаг вперёд. Лунный свет, пробившийся сквозь чащу, упал на лицо — слишком гладкое, без шрама на виске. «Подделка».
— Идем вместе, — сказал мираж, протягивая руку. — Я помогу.
Сердце ёкнуло. Настоящий Драко никогда не предлагал помощь. Он ворчал, спорил, хватал её за рукав, но не просил. Просто делал.
— Ты ошибся деталью, — прошептала Гермиона, и палочка вспыхнула алым.
- Редукто!
Взрыв разорвал видение на клочья дыма. На месте Драко осталась лишь воронка из пепла, пахнущая горелым волосом. Она прислонилась к стене, дрожа всем телом.
— Не его, — повторила, словно заклинание. — Не его.
Но лабиринт не сдавался. Воздух сгустился, и вдруг — тепло. Запах дыма и морозного утра. Голос за спиной, настоящий, с привычной язвительностью.
— Грейнджер...
Она обернулась.
Сново Драко.
Он стоял так близко, что дыхание смешалось с её — тёплое, с примесью виски и горечи полыни. Рука прикоснулась к её щеке, но не грубо, как всегда, а осторожно, будто боясь разбить. Глаза, обычно холодные, горели странным блеском — не яростью, не насмешкой. Чем-то глубже. Опаснее.
— Я люблю тебя, — сказал Драко, и слова упали, как камни в бездонный колодец. — С самого начала. Даже когда ненавидел.
Гермиона отшатнулась, ударившись спиной о стену лабиринта. Шипы впились в руку, но боль была ничто по сравнению с тем, как горело внутри.
«Ложь. Должно быть ложью. Он не... Он никогда...».
— Замолчи! Ты... ты не настоящий! — её голос дрожал, предательски.
— Проверь, — хрипел он. — Ты же знаешь заклятье...
Слёзы жгли, но она выдохнула.
-Апарициум Верум!
И он растворился, оставив мерцающий след.
- Грязнокровка!
Она обернулась. Опять он.
Гермиона рванула вперёд, не разбирая пути. Стены лабиринта смыкались за её спиной, шипы царапали воздух. Каждый поворот множился, как трещина в разбитом стекле: направо — тупик с «Драко, который держал в руках цветы»; налево — коридор, где «Драко-предатель», наставивший на неё палочку. Она бежала прямо, сквозь видения, выжигая их огнём.
— Редукто! Игнио! Конфринго!
Мысли разрывали ритм бега.
«Он настоящий только тогда, когда ранит».
«Лабиринт — это я».
«Если остановлюсь — стану частью стен».
Ноги подкосились.
Она не поняла сразу — корень ли схватил её за лодыжку, или земля сама ушла из-под ног. Но внезапно мир перевернулся, и Гермиона рухнула вниз, ударившись плечом о выступ из сплетенных ветвей. Боль пронзила тело, но она даже не вскрикнула — только сжала зубы, чувствуя, как ладонь скользит по мху, влажному от её же крови.
Она встала, отряхнув колени. Больше не бежала. Шла. Спокойно. Размеренно.
«Его здесь нет. Лабиринт играет. Значит нужно искать крестраж. Главное не верить, что вернусь».
Гермиона вдавливала палочку в ладонь с такой силой, что казалось она приросла к её плоти. Она шла, без мыслей, без воспоминаний, без надежды.
И тут — шаги.
Тяжёлые, уверенные.
«Не смотри. Это не он. Его здесь нет».
— Грейнджер...
Голос.
«Его голос».
Но какой?
Тот, что признался в любви?
Или тот, что назвал её «Грязнокровкой»?
Она не ответила.
Просто шла.
Он сравнялся с ней и теперь их шаги были едиными.
Он был в той же одежде. Черная кофта с капюшоном, джинсы, кроссовки. Руки засунуты в карманы.
Он шагал рядом, и всё в нём было «слишком» знакомым.
Слишком «естественным».
Слишком «Драко».
— Ушла без меня? — он бросил взгляд.
Она не посмотрела и не ответила. Просто шла, чувствуя, как лабиринт сжимается вокруг них.
Он ускорил шаг, сравнявшись с ней. Плечо его слегка задело её плечо - случайно, но с той самой привычной небрежностью, от которой у неё всегда сжимались зубы.
— Злишься? — повторил он, и в голосе была та самая смесь насмешки и чего-то ещё, что она никогда не могла точно определить.
«Нет. Это не он. Не может быть».
— Докажи, что это ты, — сказала она, так же продолжая идти.
Он поднял брови с тем самым выражением, которое всегда выводило её из себя — будто она говорила что-то невероятно глупое.
— В третьем году, — медленно произнёс он, — ты ударила меня по лицу за то, что я назвал Гриффиндор «приютом для недотёп».
Правильный ответ. Но...
— Почему ты не добавил, что я потом извинилась? — резко спросила она.
Настоящий Драко никогда не забывал упомянуть, как она «размазывала сопли» после этого инцидента.
Его глаза на мгновение расширились — почти незаметно. Но она не смотрела на него.
— Потому что, — он сделал паузу, — сегодня мне не хочется тебя злить и расстраивать .
Ошибка.
- Да ну? - продолжила она. - Несколько часов назад тебя это не останавливало.
Она отступила на шаг вперед, палочка уже в руке, но он лишь вздохнул и провёл пальцем по шраму на виске.
— Ты всегда так недоверчива, Грейнджер, — сказал он, и голос его звучал... устало. — Даже когда правда смотрит тебе в глаза.
«Нет. Нет. Нет. Это не ты».
- Я не верю тебе. - Произнесла она и себе, и ему.
- Тогда давай проверим.
Его руки сжали её плечи резко, почти грубо — не порыв ярости, а отчаянная попытка удержать реальность. Он толкнул её к стене, и шипы впились в спину, острые, как её собственное дыхание, оборвавшееся на полвздохе. Она вскрикнула — и от боли, и от неожиданности, — но звук застрял в горле, когда он пригвоздил её взглядом.
Он стоял слишком близко.
Ближе, чем позволяли правила.
Грудью касался её груди — она чувствовала, как учащённо бьётся его сердце даже через слои ткани. Колени упёрлись в её колени, не оставляя пространства для отступления. Одна рука — рядом с её головой, вонзилась в стену лабиринта, будто помечая территорию. Другая— скользнула вдоль бока, едва касаясь, но оставляя за собой ожог даже через одежду.
И тогда он начал приближаться.
Не сразу.
Медленно.
Будто давая ей время оттолкнуть.
Будто давая себе время одуматься.
Голова склонилась под углом, который она узнала бы даже в темноте. Дыхание смешалось с её дыханием — тёплое, с привкусом виски и чего-то ещё, чисто «его», того, что сводило её с ума последние дни.
Он остановился в сантиметре от её губ.
— Последний шанс, Грейнджер, — прошептал, и голос его дрогнул так, как она слышала тогда — когда они лежали на кровати.
«Это... не он. Это не может быть он».
Мысль билась в висках, как пойманная птица. Но его дыхание на ее губах было таким реальным – теплым, с легким оттенком мяты и чего-то горького.
«А если это он?».
Его руки дрожали – почти незаметно, но она чувствовала.
«Что, если лабиринт подделал даже это?».
Она боялась.
Боялась поверить и ошибиться.
Боялась оттолкнуть – и потерять его навсегда.
Его губы почти коснулись её — нежно, вопреки всей ярости вокруг.
Осталось только выбрать — оттолкнуть...
Или потянуться навстречу.
Его губы накрыли её, и мир рассыпался.
«Это ошибка. Это ловушка. Это не он».
Но его руки — одна уже в её волосах, другая на талии — знали каждую «кривую её тела», как будто изучали карту годами. Он целовал её так, как не мог подделать никто — неправильно.
Слишком мягко сначала, будто хотел доказать что-то себе или ей.
Потом грубо, когда она вскрикнула от того, что он прикусил её губу.
И наконец — отчаянно, как будто это последний поцелуй перед казнью.
«Я не должна...».
Её руки хотели потянуться к нему, пальцы уже готовы вцепиться в его волосы, чтобы притянуть ближе, раствориться в этом поцелуе, забыть.
И вдруг холод.
Резкий, пронизывающий.
Она открыла глаза — её запястья уже были опутаны ветвями, тонкими, как паутина, но невероятно прочными. Они стягивали её назад, в стену лабиринта, обвивая руки, талию, шею...
А перед ней...
Он — нет, оно — всё ещё стояло, его губы были слегка приоткрыты, как будто замерли в момент поцелуя.
— Жаль, — сказал «не-Драко», и голос его звучал уже слишком правильно, слишком идеально, без той хрипотцы, что всегда появлялась, когда он злился. — Ты поверила.
Ветви впивались в кожу, тащили её вглубь стены. Она дёрнулась, но лабиринт уже практически сливался с ней.
Драко растворился ядовитым туманом, оставляя на лице легкую улыбку.
Ее ноги подкосились и она упала на землю, все еще окутанная ветвями. Они медленно обвивали её, как змеи, утаскивая под кустарник.
«Нет. Нет. Нет».
Мысли бились в черепе, как пойманные птицы. Ветви сжимали её грудь, вытесняя воздух, но она даже не чувствовала боли — только ледяное понимание.
«Я поверила. Я обманулась. Я... проиграла».
Чёрные побеги ползли по шее, обвивали челюсть, впивались в волосы. Она пыталась дёрнуться, но тело уже не слушалось — лабиринт вплетал её в себя, как паук вплетает свою жертву в паутину.
«Я не хочу...».
Но лабиринт не спрашивал.
Он принимал её.
Как принял сотни других.
Как примет ещё тысячи.
Пока кто-нибудь не уничтожит крестраж.
«Какая же ты дура, Грейнджер... Ты рискнула, оставив их. Боже... ты даже не оставила им маховик. Они останутся не в своем времени».
Ветви сомкнулись у неё на губах, словно запечатывая последние мысли. Но даже когда кожа начала деревенеть, превращаясь в кору, её разум ещё боролся.
«Я... обрекла их».
Где-то вдали, сквозь чащу, ещё слышался «его» голос.
- Грейнджер!
Настоящий.
Отчаянный.
Поздний.
Ветви уже покрыли её глаза, но перед тем, как тьма поглотила всё, она увидела.
Вспышку зелёного огня.
Взрыв шипов.
И его руку, протянутую сквозь стену лабиринта.
Окровавленную.
С содранной кожей.
Но настоящую.
И тогда лабиринт взвыл, а её окаменевшие пальцы дрогнули...
«Выбор».
Принять свою судьбу?
Или.
Ухватиться за эту последнюю, невозможную надежду?
Её пальцы сомкнулись вокруг его запястья в последний возможный момент — когда волосы сплетались с ветвями.
Прикосновение взорвалось светом.
— Держись! — его голос сорвался на хрип, когда он рвал её из плена, мышцы на руке напряглись до дрожи.
Кора трещала, отставая от её кожи, оставляя кровавые полосы — но она чувствовала это. Боль. Настоящую.
«Я жива».
Он рухнул на зад, прижимая её к груди так, что рёбра затрещали, но ей было всё равно. Его сердце билось бешено — не идеальный ритм, а сбивчивый, живой, «его».
— Идиотка, — он тряс её, как будто мог вытрясти тот ужас, что только что пережил. — Ты обязана была дёрнуться раньше!
Она рассмеялась — хрипло, некрасиво, с привкусом крови на губах.
— А ты обязан был не вестись на уловки лабиринта. Но все равно пришел ко мне. - Она немного наклонила голову и всмотрелась в него. - Или же ты новая галлюцинация?
«Я уже ничему не верю».
Она вцепилась пальцами в его мокрую от пота кофту. Глаза, обычно такие острые, теперь изучали каждую черту его лица с почти болезненной тщательностью.
— Докажи, — прошептала она, и голос её звучал хрупко, как тонкий лёд. — Докажи, что это не ещё одна ловушка.
Он замер на мгновение, затем резко схватил её за запястье так, что кости захрустели — так, как делал только настоящий Драко, когда был в отчаянии.
— Ай! Ты что, су—
— Боль — лучший способ проверить реальность, — перебил он, но в глазах мелькнуло что-то тёплое, что лабиринт никогда не смог бы подделать. — Хотя мог бы просто напомнить, как ты храпишь.
Она открыла рот для возражения, но он уже продолжал, перечисляя с той самой раздражающей точностью.
— Ты скрипишь зубами во сне, когда нервничаешь. Всегда закусываешь нижнюю губу, когда больно на душе. И... — его пальцы осторожно коснулись её виска, — ...правый зрачок у тебя всегда расширяется на долю секунды быстрее левого, когда ты напугана.
Гермиона замерла.
Эти детали...
Никто не мог их знать.
Никто, кроме того, кто действительно провёл рядом с ней все эти годы.
«Лабиринт никогда не смог бы...».
— Драко... — её голос дрогнул, и она заметила, как его глаза сузились в ответ — точь-в-точь как всегда, когда он пытался скрыть, что растроган.
— Да, это я, — он вздохнул, притягивая её ближе. — К сожалению для нас обоих.
Он держал её на руках, чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается. Ветер разносил пепел лабиринта, но в этот момент существовали только они двое.
— Девятнадцатое сентября, — вдруг произнёс он, глядя куда-то поверх её головы.
Гермиона напряглась.
— Что?
— Твой день рождения, — он скривился, будто признание далось ему с трудом. — Девятнадцатое сентября. Восьмой год подряд, когда я собирался что-то сказать и... не сказал.
Она замерла. В его голосе не было ни намёка на шутку.
— Сегодня? - Она поняла, что забыла.
— Ты... помнил? Все эти годы?
Драко фыркнул, но его пальцы непроизвольно сжались на её талии.
— Не делай из этого исторический момент, Грейнджер. Просто... — он наконец посмотрел ей в глаза, — ...у меня хорошая память на бесполезные даты.
Но она знала правду.
Он помнил.
Помнил, когда они были врагами.
Помнил, когда стали союзниками.
Помнил даже сейчас, когда мир вокруг них рушился.
И в этот момент, среди пепла, это значило больше, чем любые подарки.
— Спасибо, — прошептала она, чувствуя, как живое стучит под её ладонью.
Его пальцы непроизвольно сжались на её талии, когда она прижала ладонь к его груди. Под тканью бешено стучало сердце - неровно, сбивчиво, совершенно непохоже на холодный ритм, который она слышала у всех его двойников в лабиринте.
— Забудь, — он резко отвернулся, но было поздно - она уже почувствовала, как учащённый пульс выдал его.
Губы Гермионы дрогнули в едва заметной улыбке.
— Ты врёшь, Малфой. Ты всегда врешь, когда...
— Когда что? — он резко повернулся к ней, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь.
— Когда тебе не всё равно, — она не отвела взгляда, наблюдая, как его зрачки расширяются - правый на долю секунды быстрее левого, точно как он сам когда-то подметил.
«Мне никогда не все равно». Подумал он.
— С днём рождения, — повторил он тише, и в его голосе не было ни намёка на привычную насмешку.
И она наконец позволила себе поверить окончательно.
- Главное, чтобы это не стало моим последним днем. - Пошутила она, хотя в этом была доля правды.
Тишина повисла между ними, густая, как туман над Чёрным озером. Его пальцы вдруг впились в её талию так, что даже через ткань остались белые отпечатки.
— Не смей, — его голос раскололся, как лёд под ногами. — Не смей даже думать об этом.
Она замерла.
— Ты не умрёшь. Никогда. Потому что я... — он замолчал, сжав зубы так, что выступили желваки на скулах.
Гермиона поняла.
Он не договорил.
Но не нужно было.
Потому что его глаза кричали то, что он никогда не произнесёт вслух.
— Обещаешь? — она улыбнулась, будто впервые за вечность — по-настоящему, дерзко, по-гриффиндорски.
Он закатил глаза, но притянул её ближе.
— Клянусь своим величием, Грейнджер.
И когда её смех смешался с его ворчанием, стало ясно.
Это не конец.
Это их первый настоящий день.
«Начало».