Тринадцатая ночь

Суббота

Он отложил ручку и вырвал шесть листов из блокнота. Положил листки в конверт, написал на нем «На воскресенье», запечатал и кинул рядом с телевизором.

Внутренности, казалось, заморозило. Он глотнул воды, но во рту сразу снова стало сухо. Наверное, так он себя чувствовал, когда был прыщавым подростком. Хотя сейчас должно быть чуть легче. По крайней мере не нужно думать о том, чтобы Грейнджер вовремя вернулась домой к родителям. И, что более важно, не нужно краснеть, как полный придурок, покупая презервативы в ближайшем магазине.

Свидание с Грейнджер на прошлой неделе доказало: в прошлой жизни у него был определенный опыт с женщинами. Доставляя ей удовольствие, он не чувствовал ни смущения, ни неловкости; просто следил за её реакцией и действовал соответственно. А такое умение приходит только с практикой.

Она пришла на минуту раньше.

Открыв дверь, он ошеломленно выдохнул. Она была великолепна.

— Здравствуйте, мисс Грейнджер, — сказал он.

— Здравствуйте, мистер Малфорд.

Она прошла в квартиру и поставила сумку на пол.

— Я бы помог тебе снять пальто, но нам уже пора.

— Ага.

Они странно друг другу улыбнулись.

— Я только билеты захвачу. Они на кухне.

— Конечно.

Он провел языком по губам. И даже не сдвинулся с места.

— Я в несколько затруднительном положении.

— О? — она немного изогнула бровь.

— Ага. Понимаешь, с одной стороны, я очень хочу пойти с тобой в театр, а с другой, чертовски хочется закрыться здесь и не выходить неделями. Возможно, месяцами.

— Ну, вряд ли это осуществимо, — она хотела казаться строгой, но губы сами собой расплылись в улыбке.

— Может быть.

Грейнджер шагнула к нему. Она пахла яблоками.

— Так где билеты?

— На столе в кухне, — и сразу пожалел, что сказал: она разрушила очарование момента, уйдя в кухню за билетами. Вернувшись, положила их в сумку и широко улыбнулась.

— Давай, что ли.

— «Давай» — в смысле «пошли в театр», а не «давай» — в смысле «давай останемся тут»?

— Точно.

— Ну если ты настаиваешь, — вздохнул он.

* * *

Как только они вышли, она взяла его за руку. И этот невинный жест отозвался дрожью во всем теле.

— Как прошла неделя? — спросила она.

— В воскресенье прочитаешь.

— Настолько плохо?

— А твоя как?

— Много работы.

— И сколько у тебя, э-э-э, еще клиентов?

— Полдюжины или около того, — глядя прямо перед собой, ответила она.

— Ну и как они в целом, по сравнению со мной?

— Смотря в чем сравнивать. Если в поварском таланте — ты вне конкуренции, безоговорочный победитель.

— Я не это имел в виду.

Она резко остановилась.

— Ты что, пытаешься намекнуть, — сказала она, отдергивая руку, — что я со всеми своими клиентами по углам обжимаюсь?

— Нет, — вообще-то это ему даже в голову не приходило.

— Ты даже не представляешь, насколько это для меня неправильно, но все равно, вот она я — снова это делаю, — сверкнула она глазами. — Так что не будь таким подонком.

— Я вообще-то всего лишь пытался выяснить, — чуть резковато произнес он, — самый ли я конченый параноик среди твоих клиентов.

— Мои извинения.

Они прошли ещё немного в полной тишине. Когда она снова взяла его за руку, он решил, что можно опять задавать свои вопросы.

— Так где ты живешь? — начал он.

— За Лондоном, — её ладони начали потеть.

— А где именно за Лондоном?

— К югу от Лондона.

— Туманность твоих ответов сегодня дико бесит.

— А что тебе на это ответить? Назвать точный адрес?

— А почему нет?

— Потому что.

— Ну вот, ты опять так ответила.

— Какой вопрос, такой и ответ, — и снова отняла руку.

— Да что с тобой, Грейнджер?

— Что со мной? — сказала она, ускорив шаг. — То, что случилось в прошлую субботу — просто жуткий непрофессионализм с моей стороны. Даже то, что происходит сейчас — непрофессионально. С тобой я совершаю абсолютно противоположные понятию «правильно» вещи. Но все равно — вот она я, снова тут, и снова занимаюсь все тем же.

Она остановилась и скрестила руки на груди.

— Тогда зачем ты здесь, если это настолько неправильно?

— Потому что я хочу быть здесь. Мне нравится проводить время с тобой. Потому что, Боже помоги, ты мне нравишься, Дрейк Малфорд. И почему-то я решила, что важнее быть с тобой, хотя 99,9 % мозга твердят обратное. Поэтому прости меня ради Бога, что я не слишком многословна, рассказывая о своей личной жизни, — она уже кричала, но в глазах стояли слезы.

Он с трудом сглотнул и попытался придумать язвительный ответ. Не получилось. Она стояла прямо перед ним, глядя в глаза, постукивая ногой в ожидании. И все равно не получилось.

— Ладно тогда, — смог выдавить из себя он.

Она моргнула, шмыгнула носом и снова пошла.

— Ты сегодня потрясающе выглядишь.

— Спасибо, — и снова вложила свою ладонь в его.

Остаток пути оба молчали.

* * *

Когда они заняли свои места, он бросил взгляд на публику, надеясь, что никто из коллег не объявится. Пока так и было.

Как только свет погас, и на сцену вышел актер, играющий Орсино, она прислонилась к плечу Драко. Он чувствовал запах её шампуня и ощущал, как она едва заметно двигается при дыхании.

Но скоро пьеса полностью поглотила его внимание. Актеры для такого маленького окраинного театра были потрясающе хороши. Даже простофиля Малволио был великолепен: забавный, немного подловатый, но не настолько, чтобы публика перестала сочувствовать ему. Ну, скажем прямо, не конкретно эта публика. Эти мещане даже не улыбнулись, когда сэр Эндрю обратился к Марии «Милейшая миссис Наступай». Гермиона, естественно, рассмеялась. Еще он украдкой посмотрел на неё во время монолога Виолы «Ее судьба, мой герцог, подобна неисписанной странице», и заметил, что она шевелит губами, проговаривая его вместе с актрисой. И весь монолог не мог отвести взгляда от её губ, восхищенный выразительностью безмолвных слов. В горле встал комок, но он с усилием сглотнул и снова повернулся к сцене.

Когда Фесте допел последнюю песню, и опять зажгли свет, оба встали и зааплодировали. Он повернулся к ней спросить, как ей понравилась пьеса, но по её щекам катились слезы.

— Грейнджер, это комедия, — произнес он. Просто не смог удержаться от подначивания.

— Знаю, — она вытерла слезы бумажным платочком.

Когда они вышли из театра, он предложил прогуляться в парке. Было довольно тепло для середины октября, и она согласилась. Они молча прошли всю дорогу до скамейки, сели.

— Спасибо, что пригласил Дрейк. Прекрасная пьеса.

— Пожалуйста. Тебе понравилось?

— Конечно! — предположение, что ей могло не понравиться, просто привело её в ужас.

— Вот и хорошо.

Они немного полюбовалась бликами легкой ряби на воде. Утки уже улетели.

— Думаешь, — медленно произнесла она, — Орсино всегда знал, что Виола — это Цезарио?

— Да ну. Он не производит впечатления излишне сообразительного малого. Никогда не понимал, что Виола в нем нашла, если честно.

— А почему тогда в самом конце он называет её Цезарио? И не хочет, чтобы она переоделась в женскую одежду?

Он уж было хотел выдвинуть теорию, что Орсино — латентный гей, но передумал.

— Может, просто хотел, чтобы она оставалась такой, какой он её узнал.

— А не той, кем она была на самом деле?

— Может быть, и та, и та — все тот же человек.

Подул ветер, под ногами закрутились коричневые листья.

— Так значит, другая одежда и фальшивая биография ничего в ней не изменили?

— Может, и не изменили, — спокойно сказал он.

— Так ты думаешь, что он полюбил её саму, а не того, кем она притворялась?

— Нет, я думаю, эти два человека не так уж и отличаются.

— Ага, — она посмотрела на пруд, а потом перевела взгляд на ветки деревьев. С каждой минутой небо становилось все темнее. — Дрейк, мне нужно тебе кое-что сказать.

— Что? — его сердце сорвалось в галоп. В ушах стучало.

— Я... ты... я... — на глаза снова начали наворачиваться слезы.

— Что такое?

— Ты... — она посмотрела вниз, разглаживая несуществующие морщинки на юбке.

— Да что? — он развернул её к себе, и она была вынуждена посмотреть ему в глаза.

— Я... мне... прости меня.

— Простить тебя? Простить тебя за что? Я не понимаю, Грейнджер.

— Прости меня... прости меня, что я принимаю такие неправильные решения.

— Ты что, просишь прощения за прошлые выходные? Да твою ж мать.

— Не только за это.

— Грейнджер... очевидно, ты не совсем следуешь профессиональному кодексу поведения работника социальной службы. Это я понял. А твоя работа для тебя важна. Это я тоже понял. Но слушай, я ведь не обычный твой клиент.

— Но это ведь не твоя вина. Это...

— Нет, — перебил он. — Дай мне закончить. Когда ты только начала приходить ко мне, меня бесила сама мысль о том, что я обязан терпеть визиты гребаного социального работника. Твой приход ломал весь мой привычный распорядок дня. Я не знал, что тебе говорить. Я не хотел тебя в своей квартире. Я не хотел тебя в своей жизни. Потому что ты знала. Ты была единственным человеком, который понимал, твою мать, в каком до смешного унизительном положении я оказался. Перед другими я мог притворяться. Я мог просто сбежать, не отвечая на их вопросы. Но не с тобой. И из-за этого мне было жутко неловко... но во многом это же и было охеренным облегчением, потому что ты была единственным человеком, перед которым мне не нужно притворяться. И мне начали нравиться твои визиты, несмотря на то, что ты думаешь, что я вел себя, как последняя сволочь. И слушай, Грейнджер, если бы ты была на сорок лет меня старше или лохматым парнем по имени Герман, возможно, того, что случилось на в прошлые выходные, просто не было. Но так уж вышло — ты охеренно привлекательна и я мечтал поцеловать тебя с того самого дня, как ты попала под дождь. Так что никогда не извиняйся за это. Никогда. Потому что ты помогла мне больше, чем можешь себе представить.

Она провела пальцами по его щеке, по влажной щеке.

— А что если, — прошептала она, — я бы на самом деле была парнем по имени Герман, однако не таким уж лохматым?

— Ну тогда бы все зависело от того, как щедро ты в нужные места наложила ваты.

Она рассмеялась и прислонилась к нему. Он обнял её и притянул ближе.

— Наверное, пора уходить. Темнеет.

— Ты случайно ничего такого не приготовил вкусного? Кушать хочется.

— Не приготовил. Но шоколадный лед тебя дожидается.

— М-м-м. А ты что будешь есть?

— Над этим я не подумал.

— Я могу поделиться льдом. Или мы можем пойти куда-нибудь. Или я могу приготовить свое любимое тофу марсала.

— Знаешь, я предпочитаю кухню в том маленьком ресторанчике, где мы уже однажды обедали.

— Ладно, но однажды ты попробуешь мое тофу марсала. И тебе сорвет крышу.

— Это угроза?

— Дурак, — она пихнула его. Он поймал её кулак и поцеловал ладонь. — Пойдем? — она взяла его за руку и они неспешно пошли к выходу из парка.

— Помнишь, — начал он, — я говорил тебе, что не принадлежу этому месту.

Она застыла.

— Да.

— Я все ещё чувствую себя так же. Каждый день. Но не когда я с тобой.

— Дрейк...

— Но это правда.

— Может быть потому, что со мной ты честен, Дрейк. Остальные знают тебя только с одной стороны.

— Грейнджер, да даже я знаю себя только с одной стороны.

— Ну, — сказала она, — твоя сторона, значит, больше.

— Хочешь, я расскажу тебе кое-что из моего дневника?

— Давай.

— Мне приснился новый сон.

— О?

— Да. Я в поезде. Я, ты и тот темноволосый, которого я встретил в «Спаркис».

— И куда идет поезд?

— В школу, конечно, — нетерпеливо произнес он. — Ух ты... э-э-э... я только что сказал: «в школу»?

— Ага, — не дыша, ответила она.

— Хм, странно. Во сне я никак не мог понять, куда же мы едем. А! Наверное это из-за мантий.

— Мантий?

— Ага, во сне на мне мантия, вроде той, что надевают на вручение диплома. Поэтому, наверное, я и решил, что это как-то связано с учебным заведением.

— Конечно.

— Думаешь эти сны — воспоминания?

— В каком смысле?

— Ну, знаешь, — сказал он, открывая перед ней дверь ресторана, — о моей прошлой жизни. Воспоминания, которые всплывают из подсознания во время сна.

— Ну, — начала она, — раз я тоже присутствую в этих снах — то это не может быть правдой, верно?

Официантка улыбнулась им и указала на ближайший столик. Они поблагодарили её за поданное меню.

— Да, над этим я тоже думал. Но, возможно, мое подсознание просто вставило тебя в сон? Тебя и темноволосого. Потому что ты и он — единственные люди во сне, которых я могу разглядеть отчетливо. В смысле я в целом представляю, как выглядит тот старик из башни, который с длинной бородой... или как выглядит... другой... но отчетливо вижу я только тебя и темноволосого.

— Интересно, — она углубилась в изучение меню.

— Ага. И знаешь, что я думаю? Помнишь тот офисный сон? Там где на экране древние руны?

Она резко оторвала взгляд от меню и уставилась на него. Он узнал этот взгляд, означающий, что он произнес что-то, что она называла «странным и смущающим».

— Что я сказал?

— Ничего.

— Говори, твою мать.

— Древние руны?

— Да? — он моргнул. — А разве не так они называются?

— Так ты их раньше никогда не называл.

Не называл? Странно. Это ведь стопроцентно руны.

— Ну, короче, иногда в этом сне так же Рик, Клем или Дрочила-Тэд. Так что вряд ли этот сон — реальное воспоминание.

Вернулась официантка и приняла заказ. Гермиона начала вертеть в руках бумажную салфетку.

— А почему ты тогда думаешь, что другие сны — это воспоминания?

— Не знаю, просто чувство такое, — он тоже начал вертеть салфетку, старательно сворачивая её под разными углами, пытаясь воссоздать розу, которую она сделала на прошлых выходных. — Ага! — он протянул ей то, что у него вышло: какая-то помесь безголового лебедя и бумажного самолетика.

— Что это?

— Роза.

— О?

— Не похоже? — он изобразил волнение, оскалившись и обхватив пальцами подбородок.

— Э-э-э. Нет. Хотя... — она перевернула салфетку, потом повернула её на девяносто градусов. — Нет.

— Раз так, я тебе больше никогда не буду дарить цветов.

Она рассмеялась и положила салфетку в сумку.

— Тогда, думаю, стоит сохранить этот «цветок».

— Очень предусмотрительно с твоей стороны. Так или иначе, вот что я собирался тебе рассказать: в этом сне ты терпеть меня не можешь.

— Правда?

— Ага. Выглядишь так, будто хочешь мне врезать.

— Интересно.

— И знаешь, что ещё? Мои волосы зализаны назад. Как ты и говорила.

Она слегка улыбнулась.

— Твое подсознание очень восприимчиво к силе внушения.

— Ну если это так, может, расскажешь, как выглядят мои друзья? Мне бы хотелось увидеть их лица.

— Твои друзья? — она слегка приподняла бровь.

— Да. В поезде они стоят за моей спиной.

Улыбка сползла с её лица.

— Я не знаю, как они выглядят.

— Ну давай, — игриво произнес он. — Просто скажи, что угодно. Скажи, что один высокий, другой низкий. Скажи, что они оба ужасно толстые. Скажи, что они похожи на ящериц, а все зубы у них — золотые. Или что они носят ботинки на руках.

Принесли заказ. Он с удовольствием накинулся на еду. Она ковырялась в своей чана масала.

— А лучше, — продолжал он, — скажи мне, что мои друзья — Рианна и Сальма Хайек.

Он хихикнула.

— Ладно. Это Рианна и Сельма Хайек. Приятных снов! — и начала есть.

— Премного благодарен. Слушай, а как тебе краб?

Она медленно опустила вилку, промокнула губы салфеткой и посмотрела на него в упор.

— Что ты сказал?

— Краб. Я помню, что ты вегетарианка. А рыбу ты ешь? Крабовый торт божественен в моем исполнении.

— О! Э-э-э... Нет. Нет, я рыбу не ем.

Он положил недоеденный кусочек наана обратно в тарелку.

— Почему ты так странно восприняла мой вопрос?

— Просто.... ты так быстро сменил тему.

Он попытался мысленно воспроизвести их разговор, но потерял нить.

— А мы разве не говорили о крабе?

— Нет, — её голос был тих и строг.

— Хм, — он взял свой наан и начал есть. — Знаешь, Грейнджер, я говорил и более странные вещи. Не понимаю, почему тебя это так шокировало.

— Сама не понимаю, — она выдавила улыбку и вернулась к еде.

* * *

По дороге обратно она была тиха. Он, напротив, пребывал в отличном настроении. В конце концов, сейчас они шли в его квартиру, и она даже не попыталась придумать повод для ухода.

— Думаешь, Малволио отомстит?

Она так долго молчала, что он был застигнут врасплох вопросом.

— Чего?

— В конце «Двенадцатой ночи» он говорит, что всем им отомстит. Потому что все жестоко над ним поиздевались. Думаешь, он еще вернется?

— Ну, — сказал он, открывая дверь в квартиру, — думаю, Шекспир хотел, чтобы мы сами это додумали. Иначе бы он написал «Тринадцатую ночь».

— Выходит, конец у пьесы не слишком счастливый.

— Да ну, все, кроме Малволио, счастливы.

— Но он может вернуться, и...

— И что? Убить их всех? Да ну на фиг. Он жалкий позер. В любом случае, почему смутная вероятность того, что может случиться что-то плохое, автоматически делает конец несчастливым? Раз так, то счастливых концов и вовсе не бывает, потому что любого персонажа может переехать автобус сразу после окончания истории. Чаю хочешь?

— Да, спасибо, — она пошла за ним на кухню. — Да даже если не рассматривать Малволио, так ли уж все счастливы?

— В каком смысле?

— Ну, Орсино женился на женщине, которая ему все время врала.

— Когда он соглашается жениться на ней, он уже знает, что она врала. И все равно её любит.

— Так думаешь, они будут счастливы?

— Ну, если забыть о прискорбном несчастном случае с участием автобуса в «Тринадцатой ночи», — чайник засвистел, и он разлил чай по чашкам. — Да что с тобой, Грейнджер?

— Хм?

— Что с тобой? Знаешь, если ты так реагируешь на «Двенадцатую ночь», мне страшно представить, что с тобой будет после «Короля Лира».

Она с несчастным видом уставилась в чашку.

— Это была шутка.

— Знаю. Прости, Дрейк.

— Что это было?

— Ничего, — она помешивала сахар в чае. — Я просто... беспокоюсь о работе.

— Грейнджер, ты жалеешь?

Она стала помешивать ещё быстрее. Так, что часть чая вылилась из чашки.

— Жалею о чем?

— Об этом. Обо мне. О прошлых выходных. В этом все дело?

— Нет, не в этом, — промакивая чайную лужицу салфеткой.

— А если потеряешь работу, будешь жалеть?

— Нет, — даже её саму удивила скорость ответа. Она посмотрела ему прямо в глаза. — Дрейк, я не ожидала, что все зайдет так далеко.

— Так вышло.

— Да, знаю, — и глотнула чаю.

По её лицу было непонятно, о чем она думает: твердый взгляд, сжатые губы. Она рада, что так случилось? Или просто мечтает, чтобы ничего этого никогда не происходило?

— Слушай, Грейнджер. Давай выкладывай, что ты там хочешь сказать. Ты сводишь меня с ума, а я и так уже полный псих.

Она ничего не сказала. Просто вцепилась в его рубашку и притянула к себе, прижимаясь губами к губам. Отклонилась назад, на кухонную стойку, так, что он практически лежал на ней. Он вжался в неё, запустив пальцы в волосы, а она, не медля, задрала его рубашку и судорожно пыталась стащить её через голову. И вдруг он забыл, что спрашивал. Потому что все, о чем он мог думать: её руки на его коже, ласкают грудь, спину, живот.

Рубашка упала на пол, Гермиона охнула, и от одного этого звука вся его кровь прилила к чреслам. Вскоре её блузка последовала за рубашкой, а он присосался к чувствительному местечку на шее. Она вздохнула и откинула голову назад, запустив дрожащие руки ему в волосы. Он покрывал поцелуями её шею и плечи, приспустив лямки бюстгальтера. Она закинула ногу ему на талию, вжимаясь в него. Он провел ладонью по всей длине ноги, лаская бедро до самой границы трусиков.

Она взяла его за руку и оттолкнула от стойки. Глаза горели, лицо и шею покрывал возбужденный румянец. Потянула его из кухни. Он подумал, что она толкнет его на диван, но она пошла дальше, к спальне. Но терпения с трудом хватало: едва переступив порог спальни, она начала расстегивать его ремень.

— Грейнджер?

— Не хочу разговаривать, — тихо произнесла она хриплым голосом и расстегнула бюстгальтер.

Он подчинился её желаниям, заняв рот более интересным занятием — сжал губами её сосок. Она застонала, все ещё борясь с его ремнем. Он помог ей, расстегнул джинсы и шагнул из них, пока она стягивала юбку с бедер. Её бедра. Боже... Великолепные бедра. Ему нравилась их округлость, нравилось ощущать их под ладонями. Он встал на колени и, куснув тазовую косточку, потянул её трусики вниз, пока она не осталась полностью обнаженной. Она запуталась пальцами в его волосах и потянула его к кровати. Едва коснувшись ногами матраса, упала назад. Он провел ладонями по её бедрам, рыча от её аппетитного вида, от того, как она раскрылась ему навстречу.

Но прежде чем он начал ласкать её, она села.

— Что такое? Ты... ты не хочешь?

— Хочу. Большего.

— Большего?

— Да.

Её опухшие красные губы. След от его поцелуя на шее. Волосы, ниспадающие мягкими волнами, уже не удерживаемые узлом. И разгоряченное тело, блестящее от выступившей испарины.

— Ты такая красивая, Грейнджер.

В ответ она наклонилась и нежно его поцеловала.

— Ты уверена? Насчет большего?

— Да.

— Ладно.

Он подошел к шкафу у постели и открыл верхний ящик. Взял пачку презервативов, достал один и положил на кровать. И снова встал на колени. Подтянул её ближе к краю постели и провел языком по внутренней стороне бедра, остановившись лишь у самого холмика. Она вздрогнула, вздохнув. Он проделал то же самое с другим бедром, на этот раз двигаясь ещё медленнее, в самом конце подразнив клитор большим пальцем. Она всхлипнула и вскинулась под его руками.

Она резко выдохнула, когда он толкнулся в неё языком, слизывая её соленую, пряную влажность. Она застыла и слегка вздрагивала. Застонав, он ввел в неё сразу два пальца, языком лаская клитор, отчего она начала плавно ритмично двигаться под его губами. Он собирался лишь подразнить её, остановиться перед самым её оргазмом, но не смог удержаться: ввел пальцы глубже, и в том же ритме начал посасывать клитор. И она закричала, судорожно вцепившись в его волосы.

Она расслабленно откинулась назад, а он лег рядом и начал целовать щеки, лоб, виски. Она сглотнула и провела ладонями вверх по его спине, по очень напряженной спине. Он весь был натянут как струна, и так невероятно возбужден, что голова кружилась от слепящего желания трахнуть её. Но она пока была не готова, и он терпеливо ждал.

Они встретились глазами. Не произнеся ни слова, она спустила его трусы вниз и протянула ему презерватив, который он надел, нетерпеливо её целуя.

Потом навис над ней. С его лба на её грудь капнула капелька пота. Раздвинул ее ноги и осторожно погрузился в неё.

Горячая, влажная, тугая...

— Блядь, Грейнджер, — он закрыл глаза и судорожно вздохнул.

Он обняла его по-паучьи: всеми руками и ногами, прижимаясь кожа к коже, ощущая его каждой клеточкой. Они не двигались, даже не дышали, боясь разрушить это совершенное слияние их тел.

Он открыл глаза: она смотрела прямо на него. Взгляд был нежный, но пристальный, будто она пыталась что-то в нем разглядеть. В ответ он наградил её бешеным взглядом, к горлу подкатил комок. Пальцами она осторожно провела по острым линиям его лица, скользнула по губам и спустилась ниже, к шее. Поцеловала его, на грани отчаяния, глубоко проникая языком, прикусывая нижнюю губу, потом верхнюю, судорожно вцепившись в волосы.

И он наконец медленно начал двигаться. Она застонала ему в губы и выгнулась, вбирая его ещё глубже. Он прервал поцелуй и прижался лбом к ее шее, пытаясь сосредоточиться на пульсе, чтобы не потерять последние остатки контроля. Она скрестила ноги у него за спиной, подгоняя. И он окончательно потерялся, двигаясь в ней, на ней, ощущая каждую выпуклость её тела, застонав с ней в унисон. И вдруг остановился, отчаянно пытаясь сдержаться и не кончить раньше неё. Она почувствовала, что он близок к оргазму.

— Кончи для меня, Драко, — прошептала она.

После этого он не мог сдерживаться. Вцепился в её бедра, снова и снова погружаясь в неё, не различая, где её стоны, где его. И свет взорвался, переливаясь разноцветными бликами, и он уже не понимал, где он, кто он, не ощущая времени.

А потом, когда мир наконец приобрел четкие очертания, когда он смог слышать что-либо помимо шума крови в ушах, он, осторожно выскользнув из неё, стянул презерватив. Поднялся, выбросил его в мусорку и вернулся в постель.

Они лежали рядом, разгоряченные, дрожащие, потные.

— Извини, не слишком хорошая выдержка.

— Т-с-с, — она хлопнула его по руке. — Было чудесно.

— Грейнджер...

— М-м-м? — она уткнулась носом ему в шею.

— Останешься? На ночь?

— Да.

— Хорошо.

Она повернулась набок, положив руку поперек его груди. Волосы тут же разметались по подушке.

— Грейнджер?

— М-м-м?

— Знаешь, мне даже нравится, что я не помню, как занимался сексом с другими.

Она теснее прижалась к нему.

— Грейнджер?

— М-м-м?

— Мне кажется, я в тебя вл...

— Т-с-с.

— Ладно.

— Спокойной ночи, Дрейк.

— Спокойной ночи, Грейнджер.

И она тут же уснула. Он поцеловал её в лоб, прислушиваясь к дыханию, и сам начал медленно погружаться в сон.