Капкан

Гермиона запихивает последний свитер в небольшой чемодан и поднимается с ковра, разминая ноги после долгого сидения. Драко стоит возле окна в коридоре, ожидая, пока она закончит собираться, и задумчиво смотрит на то, как ледяной зимний дождь щедро омывает стены домов и потрескавшийся от времени уличный асфальт — Гермиона с трепетом наблюдает за тем, как сероватый от дождя солнечный свет ложится на ровную светлую кожу, отблескивает в светло-серых глазах и оттеняет платиновые волосы, создавая немного нереальный ореол волшебной красоты.

Гермиона знает, что утрирует. Драко, несомненно, хорош собой в глазах остальных, но для Гермионы он исключительно красив. Она смотрит на него внимательно, любуется, не отрывая глаз, и понимает, что несмотря на годы в браке, она все еще безумно любит. Так, как любила, будучи мелкой семнадцатилетней девочкой, познавшей незабываемый вкус первой любви. Так, как любила, будучи двадцатилетней невестой, связавшей свою жизнь с самым желанным ею человеком на Земле. Безудержно, всепоглощающе, немыслимо. И даже спустя десять лет после знакомства — эти чувства распирают ее изнутри, не дают дышать и требуют, требуют, требуют. Требуют Драко рядом.

А Драко, будто почувствовав эти мысли, поворачивает голову в ее сторону и мягко улыбается. Господи, как же она скучала по этой улыбке!

 — Ты уже собралась? — он проходит из коридора в комнату, пробуя на вес чемодан. — Уверена, что тебе этого хватит? Ты же знаешь, у нас есть чемодан побольше.

 — Да, уверена. Я же ненадолго еду, тем более, что некоторые мои вещи уже хранятся в доме родителей, — Гермиона не может себе отказать и подходит к мужу, чтобы урвать хотя бы мимолетное объятие. — Я бы так хотела, чтобы и ты со мной поехал.

 — Прости, но ты же знаешь, что у меня сейчас аврал. Поступил огромный заказ — я должен быть там и все контролировать.

 — Знаю, но... Драко, я так скучаю. Я тебя практически не вижу из-за работы, и это очень расстраивает меня, — Гермиона жмется ближе, с восторгом чувствуя, как крепкие, но прохладные руки обхватывают ее за талию. Перед глазами рябит, а руки неконтролируемо сжимают рубашку крепче — как бы она хотела никогда не отпускать его. Вечно прижимать к себе, обнимать, целовать и чувствовать крепкую родную хватку на своем теле.

 — Я знаю, — Драко над ее ухом тяжело вздыхает и, к огромному разочарованию Гермионы, отстраняется, посматривая на часы. — Просто подожди немного, я должен закончить то, что начал. Я должен довести свою компанию до ума, привести ее к успеху и — что самое важное — к стабильности. Как только я это сделаю, я обещаю, что буду уделять тебе гораздо больше внимания, хорошо?

Драко смотрит убедительно, цепко. Но почему-то на Гермиону веет холодом от этого взгляда. Голоса в ее голове тихо, но настойчиво напоминают об амортенции — и Гермиона понимает, что понемногу начинает верить им.

Возможно, Драко никогда не любил ее. Возможно, он действительно поил ее тем самым загадочным зельем, чтобы все эти десять лет она была без ума от любви, чтобы слепо следовала за ним, верила каждому его слову, каждому взгляду. Возможно, Драко просто удобно пользоваться ею.

 — Нам нужно выходить, если мы хотим успеть на поезд в Йоркшир, — Драко оставляет на лбу нежный поцелуй, но он почему-то не трогает Гермиону. Она чувствует холод по всему телу, который распространяется от места поцелуя — Драко целует ее, потому что должен. На самом деле он не хочет этого делать. Драко ненавидит ее. Он хочет уничтожить ее. Он травит ее!

 — Гермиона! Эй, Гермиона, ты чего застыла? Мы ведь опаздываем на поезд, а по городу куча пробок, которые еще надо объехать, — Драко легко теребит ее плечо, привлекая к себе внимание. — Все хорошо?

 — Д-да... — Гермиона выдыхает, пытаясь успокоиться. Она утрирует. Все не так. Драко рядом с ней, переживает за нее, силком натягивает на нее теплую куртку, чтобы она не замерзла. Все в порядке. Он любит ее.

Она уверяет себя в этом, когда садится в машину. Она уверяет себя в этом, когда Драко усаживает ее в поезд и клюет в губы мимолетным поцелуем на прощание. Она уверяет себя в этом, когда видит в окно спину удаляющегося с перрона мужа, который даже не дождался отправки, чтобы ей помахать.

У них все в порядке. Она себя просто накручивает.

«Ты уверена, милая?» — голос Рона прорезает сознание, и она хватается за голову, пытаясь приглушить его. Она уверена, да, она уверена. Рону не удастся ее сломить — он всего лишь выдумка. Выдумка, которая исчезнет, когда она обратится к врачу.

«Оу, да? Тогда почему я все еще здесь, а ты не у врача?» — голос становится все громче, издевается, поднимает на нее свой очеловеченный взгляд и давит с двойной силой. — «Ах, я знаю. Потому что в этом случае тебя съедят монстры! Ты глупая! Глупая! Я единственный, кто защищает тебя, а ты хочешь от меня избавиться!» — Рон орет в ее голове во весь голос, рычит яростно, дико, а темный ненавистный взгляд будто придавливает ее к земле тем самым титановым прессом. — «Это я — я! — защищаю тебя, спасаю, принимаю тебя любой, а ты все равно бежишь к этому чертову похитителю, который травит тебя амортенцией! Это из-за него ты чувствуешь все это! Он ненавидит тебя! Он травит тебя! Ты сдохнешь рядом с ним без меня!».

Гермиона запирается в туалете и рыдает. Рыдает громко, взахлеб, не в силах остановиться. Ей больно, ей ужасно больно. Голова раскалывается от криков Рона, а тело сводит резкой судорогой из-за неудобного положения. Она больше не может этого выносить.

Кто-то громко стучит в кабинку туалета, но у Гермионы нет сил ответить. К горлу подступает тошнота, и, под дикие крики Рона, ее выворачивает на пол. Тело крупно дрожит, живот до невыносимой боли стянут судорогой, а из глаз все еще продолжают литься слезы. Это невыносимо. Ей страшно. Ей так страшно!

Двери туалета резко распахиваются, и какие-то люди трясут ее за плечи, бьют по щекам, чтобы привести в сознание. Она чувствует все это, но глаза упорно не хотят раскрываться, а тело совершенно не реагирует на внешние раздражители — вся ее сущность сосредоточена на внутренней боли и взбешенных криках Рона, к которым постоянно примыкают и другие голоса из головы.

Гермиона чувствует, как кто-то поднимает ее и куда-то несет, как безвольную куклу, но она ничего не может с этим поделать. И не хочет, на самом деле. Голоса в голове понемногу затихают, глушатся непонятной темнотой, а тело, перенасыщенное болью, перестает ощущать что-либо.

Сознание ускользает от нее, капля за каплей, медленно и неспешно. И она рада этому. Она с удовольствием раскрывает свои объятия темноте и тишине, наконец, успокаиваясь.

Чтобы в следующий раз проснуться в больнице — обвешанной проводами и капельницей.