Серпентариум

 В без пяти минут четыре Гермиона уже стояла в коридоре. За последние пару часов она несколько раз прогнала в голове разговор с Малфоем на крыльце мэнора. Выводы были неутешительными: границы, которые старательно создавала рациональная часть ее сознания, размывались, а все принципы, которых Гермиона придерживалась во время войны, перестали быть такими незыблемыми. Разве можно продолжать обвинять Малфоя в том, что он принял метку, когда в его глазах столько сожаления? Когда он с таким безразличием относится к тому, что у него нет большого будущего в послевоенной Великобритании?

Раньше Гермиона никогда об этом не думала. Малфой вернулся в Хогвартс, хоть и после долгого разговора с профессором Макгонагалл, его не посадили и не отобрали наследство. Он свободен. Но даже из разговоров с друзьями, с Гарри, Роном и Джинни, было понятно, что к слизеринцу не будет никакого доверия в «новом» мире. Особенно, когда руководящее поколение сменится. Когда такие как Гермиона займут свои места в Министерстве. Гриффиндорка постаралась ответить сама себе честно, кого бы она приняла на работу — преданного Ордену или сына Пожирателя, и ответ был очевидным. Каким бы талантливым ни был второй кандидат, предубеждений на его счет будет слишком много. Даже если перед ней однажды будут стоять Блейз Забини или Дафна Гринграсс, о политических соображениях которых ей было мало известно, Гермиона будет относиться к ним настороженно.

Она сама стала заложницей предрассудков. Эта мысль была постыдной.

Но что было бы, если бы они проиграли? Кем бы в таком случае стал Малфой? Во что бы превратился? Был бы он или его окружение более милосердными?

Скорее всего, нет.

Они бы стерли Гермиону и ей подобных с лица земли. Поэтому то, как с ними поступил Кингсли и «новое Министерство», было крайне гуманно. Они оставили Пожирателям и их детям возможность тратить свои миллионы. Но с другой стороны, они не позволили им вернуть вес в обществе или оказывать влияние на политику. У таких как Малфой никогда не будет возможности стать министром или послом. И пусть для этого пока нет никаких оснований в законодательстве, в ближайшее время никто в здравом уме не допустит их к управлению страной. Или к любой другой важной административной работе.

И это кажется справедливым ровно до тех пор, пока Малфой не посмотрит на нее своими серыми, печальными глазами.

А может, это очередная манипуляция?

Именно поэтому Гермионе нельзя с ним сближаться, нельзя переходить границы — об этом она думала последние несколько часов. Вопросов и сомнений всегда будет больше, чем ответов. С Малфоем можно взаимодействовать ровно до тех пор, пока он приносит пользу. Пока это безопасно. Дальше их пути разойдутся.

Гермиона прислушалась к звукам. В четыре утра мэнор по определению должен глубоко спать, но ощущение было такое, будто у поместья есть глаза и уши. Словно оно неотрывно следит за всем происходящим внутри.

Возможно, это просто паранойя.

Малфой вышел из своей комнаты минута в минуту. Он был одет в черный свитер и черные брюки — мрачный и хмурый, впрочем, как и всегда. Гермионе стало интересно, как выглядит его спальня. Есть ли там хоть какие-то краски, кроме зеленой? Может, плакаты на стенах или колдофотографии? Она попыталась взглянуть на спальню слизеринца хотя бы мельком, но дверь за ним быстро затворилась.

— Дай руку, — скомандовал Малфой, и Гермиона с сомнением протянула ладонь.

Обычно Малфой хватал ее без разрешения, и нынешняя вежливость настораживала. Как только их пальцы соприкоснулись, она тут же почувствовала на себе давление аппарации. Слизеринец перенес их к берегу пруда и отпустил руку гриффиндорки. Фонари за мэнором на ночь погасили, поэтому из источников освещения оставалась только Луна.

— Твой отец... — начала свой вопрос Гермиона.

— Спит, — быстро ответил Малфой. — Я подлил в огневиски снотворное, он всегда после ужина выпивает один бокал.

— А эльфы? Они не донесут?

— Нет, я приказал не выходить в коридоры после полуночи.

— Приказал, — хмыкнула Гермиона.

— Грейнджер, если ты хочешь прочитать мне лекцию об узурпации домовых эльфов волшебниками, давай запланируем ее на другой день, — устало сказал слизеринец. — Например, на никогда.

— Никогда меня не устроит, Малфой, — грубо ответила Гермиона. — Но я согласна пообщаться об этом в другой раз.

— Вот и славно.

Он посмотрел на воду.

— Используй Люмос, — сказал Малфой, не оборачиваясь. Гермиона послушалась. Когда пространство вокруг немного подсветилось, слизеринец потянулся к воротнику своего черного свитера и снял его.

— Что ты делаешь? — воскликнула Гермиона, но тут же себя одернула. Кричать во время похищения яйца — не самая умная идея.

Малфой обернулся, протянул ей свой свитер и ответил:

— Собираюсь спуститься за яйцом? — его интонация была чем-то средним между вопросом и утверждением.

— А Акцио тебе для чего? — спросила Гермиона, забирая мягкий, но уже холодный свитер. Свет палочки слабо освещал верхнюю часть тела Малфоя, но этого было вполне достаточно, чтобы ее щеки загорелись. Гермиона старалась смотреть на воду, а не на Малфоя, и, Мерлин, это стоило ей титанических усилий. Она ни разу не видела его без одежды.

— По-твоему отец, зная, что в его доме обязательно проведут обыск, не защитил бы яйцо от Акцио? — ответил Малфой и потянулся к ремню на брюках. Для Гермионы это было уже слишком, поэтому она отвернулась.

— Малфой, сейчас ноябрь! — бросила гриффиндорка через плечо. — Ты не можешь залезть в ледяную воду.

— Ну так спускайся сама, — иронично сказал он.

Гермиона поджала губы.

— Что? Не хочешь? — продолжал язвить Малфой. — Я так и думал.

— Ну, если надо... — неохотно ответила гриффиндорка и начала расстегивать куртку, все еще стоя к Малфою вполоборота.

— Грейнджер, успокойся и не устраивай представлений. Я сам его достану, жди здесь и смотри по сторонам.

Гермиона кивнула, хотя была не вполне уверена, что он это увидел. Если бы Малфой действительно отправил ее за яйцом, вряд ли бы это закончилось чем-то хорошим. Плавала она еще хуже, чем летала на метле.

— Люмос, — прошептал слизеринец, и конец его палочки зажегся голубым огоньком. — Подержишь?

Гермиона завела руку за спину и взяла его брюки.

Послышался всплеск воды.

— Мерлин... — прошептала гриффиндорка. Когда она повернулась, Малфоя на берегу уже не было.

Гермиона не знала, какой глубины этот пруд и где Люциус спрятал яйцо, но внутреннее чутье подсказывало, что вряд ли оно лежит у самого берега. Едва заметное голубое свечение перемещалось под водой, и от этого зрелища ей становилось не по себе. Гермиона боялась, что не сможет спасти Малфоя, если тот вдруг решит утонуть. В тревоге она стояла секунд тридцать, пока наконец голова слизеринца не показалась где-то на середине пруда. Он вынырнул, чтобы сделать вдох, и опустился обратно.

Можно было придумать другой способ достать яйцо, если бы этот самонадеянный придурок поручил разработку плана мне!

Голубого света уже не было видно сквозь толщу воды, и Гермиону начинало потряхивать. Она крепко прижала одежду слизеринца к груди, пытаясь успокоиться. Прошло еще полминуты. У нее потели ладони, а сердце гулко стучало.

Вылезай уже из воды. Умоляю.

Паника распространялась по организму с бешеной скоростью, потому что спустя десять секунд Малфой все еще не вынырнул. Гермиона подошла к воде вплотную, стараясь отыскать в сумбуре мыслей хотя бы одну здравую. В тот момент, когда она была готова бросить его одежду на землю и поплыть по-собачьи на подмогу, показался Малфой. С помощью палочки он поднялся на поверхность, и даже с такого расстояния Гермиона видела, как слизеринец жадно глотал воздух. Облегчение, которое она испытала в тот момент, невозможно было описать словами. Потому что тревожная натура гриффиндорки, думающая на десять сценариев вперед, уже во всех красках представила себе его ледяной труп на дне пруда. Малфой поплыл в сторону берега, прижимая одной рукой к груди большое белое яйцо.

Когда он наконец вышел на берег, Гермиона выдохнула. В свете Люмоса можно было разглядеть, как по иссиня-бледной коже Малфоя стекают капли воды, как он дрожит. Слизеринец без лишних слов схватил Гермиону за руку и аппарировал в ее комнату. Он вручил ей яйцо, а затем быстрым движением содрал покрывало с кровати и завернулся в него с головой. Гриффиндорка даже не поняла, что прямо сейчас находилось в ее руках, потому что зубы Малфоя сильно стучали друг об друга, вызывая внутри нее беспокойство за его состояние. Слизеринец сел на кровать, обнимая себя руками.

— Ты как? — спросила Гермиона.

Малфой сжал губы, пытаясь унять дрожь, и посмотрел на нее. Его глаза словно впитали всю воду холодного осеннего водоема, потому что в слабом свете они казались особенно серыми. Бездонными.

— Нормально, — ответил Малфой.

Гермиона направила на него палочку и применила согревающее заклинание.

— С-спасибо, — сказал он, практически не размыкая губ.

Некоторое время они молчали. Гермиона села в кресло напротив кровати, обхватывая яйцо двумя руками. Оно было шершавым, а по внешнему виду сильно напоминало страусиное, только с небольшими черными вкраплениями. Постепенно слизеринец приходил в себя. Его губы из фиолетовых превратились в бледно-розовые, а на щеках проступил едва заметный румянец.

— Надо вернуться за обувью, — сказал Малфой уже ровным голосом.

— Я могу сходить, — ответила Гермиона.

Он покачал головой.

— Ты не можешь аппарировать в мэноре, а пока будешь идти пешком, разбудишь всех домовых эльфов, — Малфой встал с кровати. — Я сам.

Гермиона кивнула. И тут вдруг слизеринец сбросил с себя покрывало и потянулся за брюками. Гриффиндорка настолько этого не ожидала, что не успела построить ни одной ментальной баррикады между собой и его практически полностью обнаженным телом.

Чтобы не замечать его привлекательность, нужно, пожалуй, ослепнуть.

Малфой был... нет, не худым, а скорее жилистым. Широкие плечи плавной линией переходили в узкие бедра, а затем в длинные прямые ноги. Природа явно не ленилась, когда создавала этого слизеринца, потому что все в нем было пропорционально. Идеальный экземпляр для учебника по пластической анатомии.

Малфой надел брюки и взял с кровати свитер. Пара мгновений, и сухой подтянутый живот скрылся за тканью. Весь процесс одевания занял не больше десяти секунд, но в своем воображении Гермиона могла растянуть его на часы.

С твоими гормонами определенно что-то не так.

С моими гормонами наоборот полный порядок!

Малфой бросил на Гермиону быстрый взгляд через плечо, а затем аппарировал. Как только слизеринец исчез, она обхватила яйцо покрепче, стараясь найти в нем опору.

Оставаться с ним наедине в одной комнате посреди ночи — это плохая идея, Грейнджер.

Гермиона помотала головой, пытаясь отбросить навязчивые мысли. Ей нельзя поддаваться желанию видеть в нем кого-то большего, чем временного союзника.

Тебе нельзя замечать его привлекательность. Это неправильно.

Она достала палочку и приступила к изучению яйца. Малфой вернулся только минут через десять, чем он все это время занимался, гриффиндорка предпочла не уточнять.

— Ну, и что с этим яйцом? — спросил Малфой, одновременно с этим заправляя кровать при помощи палочки.

— Пока не знаю, я провожу исследование.

Малфой подошел поближе.

— Что это? — поинтересовался слизеринец, указывая на светящиеся линии, которые наколдовала Гермиона несколько минут назад.

— Переплетение всех защитных заклинаний, которые Волан-де-Морт наложил на яйцо, — ответила гриффиндорка. — Они спутаны друг с другом таким образом, что с первого взгляда ты не разберешься в последовательности. Нужно смотреть на интенсивность, цвет и длину каждой линии.

— Почему нельзя просто использовать все контрзаклинания, которые существуют? — Малфой опустился на корточки, чтобы лучше видеть яйцо. — Какое-то же должно сработать.

— Это как... обезвреживание бомбы, — ответила Гермиона, — нельзя просто выдернуть все провода, нужно соблюдать порядок. Если мы не хотим уничтожить яйцо и что-нибудь еще поблизости.

— Провода? — с сомнением переспросил он.

Гермиона постоянно забывала о его неосведомленности в области магловских технологий, поэтому поправила себя:

— Не бери в голову. Просто знай, что сначала надо провести большую теоретическую работу. Иначе мы просто его взорвем.

— Сколько на это понадобится времени?

— Я не знаю. Только на выяснение, какие именно использовались заклинания, может уйти несколько недель. Если не месяцев, учитывая, что я буду работать одна.

— Значит, нам придется забрать яйцо с собой, — сказал Малфой и устало потер глаза. Гермиона бросила взгляд на часы — почти пять утра.

— А твой отец?

— Не думаю, что он каждый день достает его из пруда, чтобы полюбоваться. Нам нужно просто создать видимость, что оно там лежит.

— Хорошо.

Гермиона поднялась и взяла с комода бисерную сумочку. Спустя вечность поисков она достала простое куриное яйцо, завернутое в салфетку. Малфой, с сомнением наблюдавший за ней все это время, теперь выглядел совершенно сбитым с толку.

— Трансфигурируем его в нечто подобное, — пояснила Гермиона, кивая на змеиное яйцо, которое сейчас лежало в кресле.

— Ты взяла куриное яйцо с завтрака в Хогвартсе и все это время оно лежало у тебя в сумке?

— Да, и что? — с вызовом ответила Гермиона. — Оно в полном порядке, если тебя беспокоит именно это.

Малфой скривился.

— Я хороша в изменяющих заклинаниях, — добавила гриффиндорка.

— Я в курсе, — раздражался Малфой. — Но сколько оно будет действовать? Особенно когда ты покинешь мэнор, и вся твоя магия, оставленная здесь, ослабнет?

— У тебя есть другие идеи? — огрызнулась Гермиона.

Малфой стоял, скрестив руки на груди, и выражал крайнюю степень недоверия.

— Да. Нужно не трансфигурировать посторонний предмет, а наколдовать иллюзию сразу на дне пруда. Это будет более стойкая магия.

— Тебе не терпится умереть от воспаления легких, залезая в пруд дважды за ночь, или что? — возмутилась Гермиона. — К тому же, если твой отец захочет взять его в руки, иллюзия сразу нас выдаст.

— Мне в любом случае придется туда спуститься, даже чтобы положить куриное яйцо, так что какая разница?

— Трансфигурированное яйцо я бы смогла положить в нужное место с берега!

Она снова кипела. В данную секунду Малфой не вызывал в ней никакой симпатии, и Гермиона старалась запомнить это чувство, чтобы возвращаться к нему в минуты помутнения рассудка.

— Оно станет куриным через пять минут после того, как ты уедешь из поместья, Грейнджер. Мэнор умнее тебя, — почти по слогам сказал Малфой.

— И какие у нас есть варианты? — она чуть не топнула ногой, но сдержалась. Только отзеркалила его позу и сложила руки на груди.

Вдруг лицо Малфоя озарилось идеей.

— Можно попробовать магию эфира, — сказал он после недолгих раздумий.

Брови Гермионы взлетели вверх.

— Начитался античной литературы?

— Я уже ее использовал. Когда чинил Исчезательный шкаф.

Гермиона молчала, позволяя ему продолжить объяснение.

— Исчезательные шкафы не производят уже лет пятьдесят, — говорил он, — а мне нужны были детали. Если бы я их просто трансфигурировал, они могли превратиться обратно в любой момент и испортить весь мой план.

Гермиона нахмурилась от воспоминаний, зачем Малфой починил тот шкаф.

Чтобы впустить Пожирателей в Хогвартс и убить Дамблдора.

— Где ты научился? — спросила Гермиона, взвешивая этот вариант. Она знала о магии эфира только понаслышке. Суть заключалась в том, чтобы наколдовать предмет из тончайшей материи с нуля. При этом вещь будет прочной и долговечной. Много веков существовал запрет на использование магии эфира, потому что волшебники злоупотребляли ей, чтобы создавать разные предметы роскоши. Когда ограничения отменили, уже никто не помнил, как этим пользоваться.

— Снейп, — коротко ответил Малфой.

— Разумеется, — фыркнула Гермиона. Создавалось впечатление, что профессор Зельеварения был сундуком по хранению всей самой сложной и при этом запрещенной магии. — Ладно, давай попробуем.

Гермиона опустила руки, признавая свое поражение. Малфой достал палочку.

— Для этой магии нужна кровь, так что в обморок не падай, — сказал слизеринец и с помощью заклинания надрезал свою ладонь.

Он произнес несколько предложений на древнегреческом, Гермиона знала этот язык намного хуже латыни, поэтому не поняла всего смысла. Удалось разобрать только отдельные слова, вроде «жизни» и «материи». Вскоре капли крови на его руке начали сворачиваться и менять цвет с красного на кобальтовый синий. Малфой аккуратно взмахнул палочкой, и жидкость послушно поднялась в воздух.

— Это эфир, Грейнджер, — слегка нравоучительно сказал слизеринец.

— Я думала, он должен быть прозрачным, — Гермиона завороженно смотрела на синие капли.

Малфой снова прошептал что-то на мертвом языке, и жидкость потеряла цвет.

— Так и есть, я просто еще не закончил, — он усмехнулся. — Принеси яйцо.

Гермиона взяла его с кресла и подошла обратно к Малфою. Слизеринец внимательно осмотрел оригинал и изобразил в воздухе фигуру, напоминающую овал. Постепенно над его раскрытой ладонью начал появляться предмет знакомой формы. Пока почти прозрачный, словно к нему применили Дезиллюминационное заклинание, но с каждой секундой все более реальный. Сначала яйцо стало белым, а уже позже на нем появились черные крапинки, точно в тех местах, что и в оригинале. Малфой со скрупулезностью перенес каждое пятнышко.

Гермиона так привыкла к тому, что разработка планов и штудирование теории ложились на ее плечи, поэтому маленькое представление Малфоя ее действительно впечатлило.

Он только и делает, что берет на себя ответственность. Вау.

— Готово, — сказал Малфой. — Сможешь положить его на дно?

— Да, только давай наложим на него парочку защитных заклинаний.

Малфой кивнул. Гермиона аккуратно поставила оригинал на кровать и взяла копию. Через несколько минут она смогла создать тонкую паутину из разной защиты. Не такой сложной, как у Волан-де-Морта, но на большее ее уставший мозг был уже не способен. Вскоре они вернулись к пруду. Малфой по-прежнему был одет только в свитер, и от одного взгляда на него гриффиндорке становилось холодно.

С помощью левитирующего заклинания ей удалось переместить яйцо к середине водоема. Слизеринец все это время молчал, но его пристальное наблюдение за всем происходящим невероятно нервировало Гермиону. Она чувствовала себя будто на экзамене, особенно после того, как Малфой сотворил идеальную копию яйца с помощью древнейшей магии.

— Здесь? — спросила Гермиона, чуть оборачиваясь на слизеринца.

— Да, — ответил Малфой.

Гермиона опустила яйцо в водоем. Через толщу было трудно контролировать траекторию движения, но она изо всех сил старалась аккуратно положить его на дно. Затем гриффиндорка всколыхнула воду, чтобы ил и водоросли мягко обняли яйцо, создавая иллюзию, будто оно лежит там уже несколько месяцев.

— Все, — объявила гриффиндорка и без приглашения протянула Малфою руку. Он взял ее и аппарировал в гостевую комнату.

На часах было уже шесть утра, до рассвета оставались считанные часы. Гермиона не хотела себе признаваться в том, что ей было трудно попрощаться с Малфоем и лечь спать. Этой ночью они стали чем-то вроде команды.

Союзниками.

И вот именно по этой причине ей стоило снова вернуться к границам. Чтобы не забывать, в чем состоит суть их общения, — временное партнерство. Пока это выгодно обоим.

Пожелай спокойной ночи и выпроводи его за дверь.

— Что мы можем сделать сейчас? — вдруг сказал Малфой и повернулся к Гермионе. — Чтобы не терять время.

Гермиона проигнорировала прилив тепла в груди от осознания, что он сам не хочет уходить. Потому что его предложение строилось на рациональности: что можно еще сегодня сделать, чтобы продвинуться в расследовании.

Никакой сентиментальности. В отличие от тебя.

— Проверить, насколько крепко спит существо внутри пока не получится, — ответила Гермиона и взглянула ему в глаза. — Мы можем только начать распутывать клубок защитных заклинаний.

— Хорошо, — Малфой сел на кровать и взял в руки яйцо. Он повертел его в руках с подозрением, будто в эту секунду оно может быть опасным само по себе.

Гермиона аккуратно опустилась рядом. Одно ощущение, что слизеринец находится так близко, волновало ее и смущало.

— Можно? — она протянула руки, и Малфой передал ей яйцо. Их пальцы на мгновение соприкоснулись — от этого элементарного контакта по телу гриффиндорки прошелся электрический разряд.

Ментальные границы, Гермиона.

Она произнесла заклинание, и над яйцом снова появилось переплетение светящихся линий.

— Когда ты этому научилась? — спросил Малфой.

— Летом, — ответила Гермиона.

— Зачем?

Гермиона вздохнула.

— Я изменила память своих родителей перед тем, как отправиться с ребятами на поиски крестражей. Чтобы обратить заклинание, нужно знать точно, как оно сработало. Это можно сделать с помощью подобной визуализации.

— Почему ты не вернула им память летом? — спросил Малфой спокойно, будто не удивился. Возможно, он и так знал, что ее родителей нет в Великобритании.

Может, Пожиратели пытались их найти.

— Нужно... — она сглотнула, — все просчитать. Если допущу ошибку, родители больше никогда обо мне не вспомнят. Я запланировала визит к ним на новогодние праздники, чтобы попытаться, а теперь даже не знаю, безопасно ли это.

— Ты боишься змеи?

— Не совсем, — она покачала головой. — Я боюсь того, что пока ничего не знаю о ее мотивах. О ее цели. Понятия не имею, кто находится под угрозой, и это меня нервирует.

Малфой только кивнул и продолжил наблюдать за переплетением светящихся нитей.

— Самое сложное, — сменила тему Гермиона, — что на первый взгляд у этих линий нет начала и конца. Одна плавно перетекает в другую. Но это не так.

Гермиона взмахнула палочкой, вызывая легкое колебание воздуха. Нити задребезжали.

— Видишь? — спросила гриффиндорка и указала на едва заметный стык между двумя линиями.

— Да, — ответил Малфой и удивленно посмотрел на Гермиону.

— Это граница между заклинаниями. Пока непонятно, какими. Сначала мы определим их количество.

— А потом?

— Потом найдем закономерность между цветовыми формулами и заклинаниями.

— Салазар, ты действительно умная, — хмыкнул Малфой.

В ее груди что-то расцвело.

— Зачем, по-твоему, я хожу в библиотеку каждый день, начиная с первого курса? — она легко улыбнулась.

— Не знаю. Чтобы зажиматься с Поттером между стеллажами? — Малфой ухмыльнулся. — Я уверен, у тебя фетиш на секс посреди полок с книгами.

Ее рот открылся от изумления.

— Малфой, не перекладывай с больной головы на здоровую, — ответила Гермиона.

— Не вижу абсолютно ничего нездорового в сексе в библиотеке, Грейнджер, — с серьезным лицом сказал он. — У каждого свои предпочтения, тебе нечего стыдиться.

— Придурок, — Гермиона покачала головой.

— Да ладно тебе, Грейнджер. Может, я просто завидую твоим обширным знаниям? — на его губах снова появилась эта хитрая улыбка, вгоняющая ее в краску.

— Ты умеешь создавать предметы с помощью магии эфира, — ответила Гермиона и опустила взгляд на светящиеся линии.

— Только самые простые, вроде яйца и шестеренки для Исчезательного шкафа. Так что ты не сильно обольщайся.

— Если ты разовьешь этот навык, то сможешь создавать уникальные магические предметы. Может, даже открыть бизнес, — гриффиндорка пожала плечами и снова посмотрела на него.

— Я не слишком нуждаюсь в деньгах, как ты могла заметить.

— Да, но это тоже способ реализоваться, — серьезно ответила Гермиона. Малфой отвел взгляд в сторону, и разговор зашел в тупик.

Дальше они сидели молча. Гермиона достала из сумки пергамент и начала делать на нем короткие записи. Малфой ничего не спрашивал, только наблюдал за процессом.

— Здесь около восемнадцати заклинаний, — сказала Гермиона спустя некоторое время. — Нужно будет пересчитать еще раз на свежую голову.

Малфой кивнул и поднялся с кровати. Похоже, их время истекло.

Я не хочу, чтобы он уходил.

Но, вместо того чтобы отправиться к себе, слизеринец подошел к окну. Он положил руки в карманы и начал вглядываться в темноту, словно генерал, которому на рассвете поручено взять крепость штурмом. Он сам выглядел как ночь, холодная, осенняя и предвещающая опасность.

Гермиона тихо поднялась и сделала пару шагов в его сторону. Малфой почувствовал ее приближение — это было заметно по тому, как резко напряглась его фигура. Но слизеринец молчал, и она расценила это, как разрешение. Гермиона остановилась за его спиной на расстоянии вытянутой руки.

— Отправимся в Хогвартс в обед, — ровным голосом сказал Малфой, чуть-чуть поворачиваясь в ее сторону.

— Хорошо, — ответила гриффиндорка.

Малфой достал правую руку из кармана и быстрым движением поправил волосы, упавшие ему на лоб. Это был его обычный жест, как уже успела подметить Гермиона. Слизеринец вернулся к разглядыванию окна. С каждой молчаливой секундой внутри гриффиндорки нарастало напряжение. Оно состояло из нетерпеливого желания сделать хоть что-то и страха последствий. Что в конечном счете послужило спусковым механизмом для ее следующего действия, навсегда останется загадкой. Но спустя секунду она шагнула к Малфою чуть ближе, не отрывая взгляд от черного свитера прямо перед собой, и подняла руку. Когда ладонь легла на спину слизеринца, кровь побежала в ее жилах с тройной скоростью. Малфой замер и, кажется, перестал дышать. Гермиона, не встретив серьезного сопротивления, осмелела и медленно провела рукой вниз от лопаток до поясницы.

— Что, — он запнулся, — что ты делаешь?

И правда — что ты делаешь?!

Гермиона провела рукой вверх по его спине, останавливаясь на правой лопатке. Ее сердце колотилось, словно после десятикилометровой пробежки. Если бы Малфой сказал ей убрать руку, она бы одернула ее в ту же секунду. Но пока он просто хотел выяснить, что происходит.

— Это... тоже эксперимент, — тихо сказала Гермиона.

— И как, — его голос дрогнул, — продвигается?

Гермиона абсолютно ничего не знала о мужском соблазнении. Это была та часть человеческих взаимоотношений, которая лежала далеко за пределами ее интереса. Кто бы мог подумать, что однажды ей будет хотеться сказать мужчине что-то такое, от чего он потеряет голову. А именно это вдруг ей понадобилось — чтобы Малфой позволил ей себя коснуться. Всего на минутку, и это перестанет быть навязчивой идеей.

— Есть препятствие для сбора эмпирических данных, — почти прошептала Гермиона. Она больше не решалась гладить его спину сквозь свитер, поэтому просто замерла с поднятой рукой.

— Какое? — хрипло спросил Малфой.

Ее сердце пропустило удар от его голоса и такой интонации. Это был какой-то совершенно новый чувственный опыт — всего несколько гласных и согласных звуков, и она готова отпустить себя. Стать кем-то действительно смелым.

Безрассудным.

Гермиона зажмурилась перед тем, как произнести следующие слова:

— Твой свитер.

Несколько мучительно долгих мгновений ничего не происходило. Ей уже начало казаться, что он не расслышал ответ. Но вдруг — Малфой поднял руки и стянул с себя свитер, а потом кинул его куда-то на пол. Гермиона почувствовала смесь из восторга, облегчения и паники одновременно.

Он по-прежнему стоял к ней спиной, только вот теперь — по пояс обнаженный. Гермиона могла рассмотреть острые грани его позвонков и все мышцы, обтянутые бледной кожей без единого шрама. Была всего лишь одна выразительная деталь на белом полотне его спины — крошечное родимое пятно в форме полумесяца на правой лопатке. Гермиона робко подняла руку и погладила это место. Ощущение тепла его тела не могло идти ни в какое сравнение с любым другим опытом в ее жизни. Настолько интимно не ощущались даже первые страстные поцелуи с Роном. А ведь сейчас она едва прикасалась к Малфою.

Гермиона убрала пальцы с его спины. Она нашла внутри себя последний запас храбрости и, прикрыв глаза, коснулась маленькой луны на лопатке своими губами. Это длилось не больше секунды, потому что Малфой тут же обернулся через плечо.

— Грейнджер, — сказал он на выдохе.

Гермиона хотела опустить голову, но Драко обхватил пальцами ее подбородок, не давая прервать зрительный контакт.

— Не усложняй это все. — Малфой сделал паузу, а затем добавил, — и я тоже не буду. Обещаю.

Ведьма кивнула, чувствуя одновременно и сожаление, и стыд.

Мерлин, я идиотка.

— Спокойной ночи, — он отпустил ее лицо, а затем наклонился и поднял с пола свитер.

Когда дверь за слизеринцем закрылась, она чуть не застонала от разочарования.

Снова.

Сколько же было противоречий между ее мыслями и реальными действиями. Где были ее границы, когда она намекнула Малфою, чтобы он снял свитер? Где были ее принципы, когда она поцеловала его спину?

И почему он поддался?

Кто из них проявил большую слабость?

Она бросила взгляд на часы и заметила, что было уже почти семь утра. Как бы то ни было, Гермиона смертельно хотела спать. Усталость все это время блокировал адреналин, который перманентно вырабатывался в присутствии Малфоя.

Еще один день, когда я пропущу пробежку.

Гермиона взяла бисерную сумочку, достала оттуда пижаму и начала переодеваться. У нее было не больше трех-четырех часов на сон, прежде чем они попрощаются с прекрасной семьей Малфой и отправятся в Хогвартс.

Поскорее бы.

В тот момент, когда Гермиона сняла с себя гриффиндорский свитер, оставаясь в коротком хлопковом топе, заменяющем бюстгальтер, дверь в ее комнату с шумом распахнулась.

— Грейнджер, я забыл па...

Гермиона прикрыла себя руками и вскрикнула от неожиданности. На пороге ее комнаты стоял Малфой.

— Палочку. Прости, я... — слизеринец явно растерялся. — Я должен был постучать, просто я не думал, что ты так быстро начнешь готовиться ко сну и...

Взгляд Малфоя опустился на ее обнаженный живот. Голос внутри нее вопил, что надо выгнать его взашей и выкинуть палочку следом. Почему все манеры Малфоя, вроде «постучать-в-дверь-прежде-чем-войти», летят к чертям, когда речь заходит о Гермионе? Разве это справедливо?

— Малфой? — позвала его Гермиона. Он вздрогнул и снова посмотрел в лицо гриффиндорке.

— Палочка, — повторил Малфой. — Я пришел за палочкой.

— Я поняла.

Она осмотрелась, а затем кивком головы указала на палочку на противоположном от нее конце кровати, но слизеринец даже не взглянул туда. Он стоял, как оглушенный. Обнаженные участки кожи на теле Гермионы плавились под его взглядом, а внутри опять назревала потребность в каком-то сумасбродстве.

Держи себя в руках.

— Малфой, бери то, зачем пришел, и иди, — сказала Гермиона, стараясь вложить в свою интонацию как можно больше недовольства.

Слизеринец медленно подошел к противоположному краю кровати. Между ними сейчас был матрас, покрывало, десяток шелковых подушек, а по ощущениям — огромная пропасть, куда лучше ни при каких обстоятельствах не падать.

Малфой медлил, и это раздражало Гермиону с каждой секундой все сильнее. Он словно дразнил ее, может, конечно, и не специально. Но внутри у гриффиндорки уже разгорался пожар, и чем раньше Малфой уйдет, тем менее катастрофическими будут последствия. Гермиона отняла руки от груди и опустилась на кровать. Ползком она пробралась к палочке, взяла ее и протянула слизеринцу.

— Держи, — сказала Гермиона.

— Грейнджер, — он сглотнул и на несколько мгновений зажмурился, — если я тебя сейчас поцелую, ты убьешь меня?

— Что? — ее рот приоткрылся от удивления.

— Грейнджер, я могу тебя поцеловать? — повторил он нетерпеливо. Малфой стоял над ней, словно тигр, приготовившийся к прыжку.

— Да, — прошептала Гермиона, не раздумывая ни секунды.

Ни единой, черт возьми, ментальной стены.

Гермиона выпрямилась, стараясь удержать равновесие на мягком матрасе, и тут же Малфой накрыл ее губы поцелуем. Самым долгожданным, самым сладким.

Вот, чего ей так отчаянно хотелось все это время. Ответ лежал не просто на поверхности, он ходил вокруг с транспарантом.

Малфой взял ее лицо в руки, углубляя поцелуй. Он действовал напористо, при этом едва касаясь губ Гермионы языком. Гриффиндорка схватилась за его плечи, пытаясь не упасть.

Хотя, это уже была полная капитуляция.

Полный провал.

Малфой оторвался и сказал:

— Это просто эксперимент.

— Разумеется, — согласилась Гермиона, но последний звук растворился в возобновившемся поцелуе. Она почувствовала мягкое давление и все-таки упала на кровать. Малфой навис над ней и вернулся к ее губам. Одна рука слизеринца опустилась ниже, сжимая талию гриффиндорки. Воздух вокруг раскалялся, обдавая тело жаром. Или это тепло шло изнутри?

Гермиона одной рукой добралась до его волос и легко потянула. На ощупь они были мягкими, как кончик пера. Малфой прикусил ее губу в ответ на дерзкое посягательство. И это уже было слишком, потому что внизу живота тут же заныло.

Это чувство я уже знаю. Возбуждение.

Рука слизеринца сжалась на ее талии, но это совсем не было больно. Скорее наоборот — многообещающе. Словно он сдерживается, чтобы не опуститься ниже или выше.

Ох, если бы он только коснулся какого-то более чувствительного участка тела...

Малфой целовал ее жадно и страстно. Так, словно вкладывал в это все свои умения. Гермиона инстинктивно подняла одну ногу и закинула ее на бедро слизеринца, прижимая ближе к себе. Теперь она могла почувствовать его эрекцию внизу живота.

О Господи...

— Грейнджер, — Малфой прервал поцелуй. Его глаза были сейчас такими глубокими и опасными, словно в них затонул не один корабль, — думаю, на сегодня достаточно исследований.

Гермиона убрала ногу, и он приподнялся, создавая между ними дистанцию. При этом взгляд Малфоя никак не мог оторваться от ее лица. В нем можно было прочитать внутреннюю борьбу и миллиард сомнений.

Кто-то из нас должен проявить силу.

— Спокойной ночи, Драко, — сказала Гермиона, приподнимаясь на локтях. Малфой верно расценил ее движение и встал на ноги. Волосы на его голове были в полном беспорядке — они просто кричали о том, что пару минут назад их кто-то бесцеремонно трогал.

Гермиона села на кровати, пытаясь прикрыть себя руками. Ее тело, ее губы все еще горели. Скорее всего она будет чувствовать фантомные прикосновения слизеринца к себе еще долго.

Например, пару лет.

— Спокойной ночи, — Малфой взял с кровати палочку и вышел.

Больше у него не было поводов возвращаться. К великому ее сожалению.

***

Какая же ты идиотка.

Гермиона шла по гравийной дорожке на заднем дворе Малфой-мэнора и ругала себя всеми известными словами. Естественно, после такого она не смогла уснуть. Провалявшись в кровати полчаса, гриффиндорка оделась и вышла прогуляться. Она хотела охладиться и привести мысли в порядок, но стоило только достать коробочку с воспоминанием о поцелуе, все ее тело начинало пылать от желания.

Желания повторить.

Целоваться с ним десять часов подряд, пока губы не потеряют чувствительность.

Вот поэтому ты идиотка, Грейнджер.

Можно было даже не смотреть в шар для прорицаний, чтобы понять, как после этого инцидента будет вести себя Малфой: холодно и отстраненно. Он будет грубить Гермионе или игнорировать ее. Будет вести себя, как последняя задница. В конце концов гриффиндорка решит, что поцелуй ей и вовсе привиделся.

Самое печальное в этом всем, что его реакция будет абсолютно правильной. Потому что им нельзя целоваться. Между ними Марианская впадина, и они никогда не смогут ее переплыть — утонут на середине пути. Какого рода отношения между ними вообще возможны? Нейтралитет и временное сотрудничество — единственный приемлемый вариант.

Тогда почему же ее так тянет к нему? Что так привлекает? «Диковинность», как выразился Люциус Малфой? Их с Драко различие? Но почему ни один другой слизеринец не вызывает таких ощущений? Будто сначала обволакивает горячая лава, а сразу после ты падаешь в ванну со льдом. Американские горки или русская рулетка — разгон от полного ужаса до первобытного восторга за долю секунды, а затем по новой.

Когда это началось? В слизеринской спальне во время операции «Разговорить Малфоя под видом Пэнси Паркинсон»? Или раньше? Когда же она «двинулась», абсолютно слетела с катушек и стала покрываться мурашками от одного его случайного взгляда? В тот момент, когда он не дал Гермионе убиться на метле? Когда поздравил с днем рождения? Когда посмотрел в камеру на матче против Пуффендуя, зная, что она там стоит, и улыбнулся?

Имеет ли вообще смысл думать о том, когда открылся этот ящик Пандоры, если последствия уже не обратить?

Гермиона сама не заметила, как оказалась у пруда. Она подошла к розам возле ротонды и наклонилась, пытаясь получше рассмотреть цветы на ветке. Красно-розовые лепестки выглядели такими аккуратными, словно их вырезали из бумаги маникюрными ножницами.

— Доброе утро, мисс Грейнджер, — из-за каменной беседки показалась Августина Малфой. Она была одета в белую шубку с пушистым воротником и длинное парчовое платье синего цвета. Пепельные локоны дама убрала в высокую прическу. — Не спится?

— Нет, — ответила Гермиона, слегка смутившись, и выпрямилась.

— Как вам розы моей невестки?

Гриффиндорка не понимала эту резкую перемену миссис Малфой в общении с ней. Вчера она ее проигнорировала, а сегодня первая завела беседу.

— Они удивительные, — прямо ответила гриффиндорка. — Маленькое лето посреди поздней осени.

— Да, уникальный сорт, — согласилась Августина.

— Как он называется?

— «Черри гел», — сказала она. Гермиона удивленно посмотрела на миссис Малфой. — Его вывели совсем недавно. Думаю, скоро эти розы будут украшать все приличные сады Великобритании.

Вот почему Малфой не назвал ей сорт роз!

«Вишневая девочка».

Ягода стала между ними чем-то вроде ругательства. Напоминанием о целых двух неловких ситуациях. Малфой не забыл название, он просто не хотел создавать новых ассоциаций. Разве можно его судить за это?

Не он разрушает дистанцию. Не его действия становятся катализатором этих странных взаимоотношений, Грейнджер.

Ты его провоцируешь. Специально.

Гермиона прикрыла глаза. Она срочно нуждалась в смене темы.

— Как ваше платье оказалось в Хогвартсе? — спросила Гермиона и посмотрела на женщину.

— Понятия не имею, мисс Грейнджер, — ответила Августина. — Вам, наверное, известно, что события магловского мира и волшебного редко пересекаются?

Миссис Малфой подошла к цветам и рукой погладила один из бутонов на ветке. Гермиона пока не совсем понимала, к чему собеседница задала этот вопрос, поэтому с вниманием слушала ее дальнейшие размышления.

— Это одно из проявлений нашего Статута о секретности. Хотя, безусловно, есть исключения. Само существование маглорожденных волшебников заставляет наши миры постоянно взаимодействовать. Войны, которые случаются здесь, влияют на обычных людей. И наоборот. Волшебники тоже могут страдать от магловской жестокости по отношению друг к другу.

— Магия сильнее и опаснее, чем наши пистолеты, миссис Малфой, — ответила Гермиона.

— Разрушения и смерти одинаковые везде, мисс Грейнджер, — Августина строго посмотрела на гриффиндорку. — Волшебника может убить и заклинание, и пуля с одинаковым успехом. Поэтому в конце тридцатых мы с семьей уехали из Европы. На время. Все мое приданое лежало в сундуке, на который я наложила заклятие невидимого расширения. У меня было действительно много платьев.

Гермиона больше не перебивала даму, позволяя ей закончить мысль.

— Но так поступила не только наша семья. Даже здесь, в мире волшебников, началась паника и суматоха. Мы могли взять с собой только чемоданы с самым ценным, вроде денег и драгоценностей. Другие вещи же доставлялись магическими транспортными компаниями, репутация которых обеспечивалась лишь честным словом. Некоторые сундуки, в том числе с моими нарядами, до нашего временного укрытия так и не доехали. Все мои платья потерялись. Спустя несколько лет я вышла замуж за Абраксаса Малфоя и не вспоминала о том сундуке. Ровно до прошлой недели, пока не увидела ваше фото в газете. Вы, под руку с моим единственным внуком, да еще и в платье со Святочного бала. В том самом, которое надевала я в ту ночь, когда Абраксас первый раз признался мне в любви. Представляете, какая ирония: столько воспоминаний о моей молодости пропало по вине магловской дикости, а теперь маглорожденная волшебница его на себя надела и встала рядом с моим единственным внуком, словно она ему ровня?

Гермиона удивленно приподняла брови. Такого поворота в разговоре она точно не ожидала.

— Я уже стара, — продолжала свой монолог Августина Малфой. — Многие современные вещи становятся мне все более чуждыми. В наше время чистокровный волшебник не мог заявиться на бал с маглорожденной, а теперь для Драко это честь — сопровождать вас.

Миссис Малфой на секунду прервалась, чтобы сделать вдох, а потом снова заговорила:

— Я не знаю, чем в конце концов закончится ваша история с моим внуком, мисс Грейнджер. Я даже не представляю, как она в принципе могла начаться. Но я прошу вас быть бережной к Драко. Не манипулируйте его чувством вины. Постарайтесь быть выше всеобщего недоверия.

Сейчас гриффиндорка смотрела на миссис Малфой уже слегка шокированно.

— Он не похож на своего отца. В нем абсолютно нет жестокости, — говорила Августина. — Да, много злости, много обиды и задетой гордости. Если вы уже видите в нем что-то особенное, раз смогли его полюбить, помогите другим людям разглядеть это в Драко. И он станет достойнейшим человеком по вашим современным меркам.

Полюбить. Мерлин...

То, что испытывала к Малфою Гермиона, трудно было назвать любовью. Интересом, симпатией. По большей части желанием. Но точно не тем словом.

— Я не думаю, что Драко нуждается в моей помощи, — ответила гриффиндорка.

— Он не нуждается, это правда. Сделайте это для себя. Я успела немного почитать о вас, — Августина чуть улыбнулась. — Вы любите браться за безнадежные случаи, когда об этом даже не просят. Я же имею наглость просить, даже после всего, что наговорила минутой ранее.

Гермиона ничего не ответила. Она посмотрела на ровную водную гладь, пытаясь переварить только что услышанное. Малфои для нее — инопланетяне. Малоизученная форма жизни, о которой не написано ни строчки в учебниках библиотеки Хогвартса.

— Пойдемте на завтрак, мисс Грейнджер, — сказала Августина, так и не дождавшись ответа Гермионы. — Неприлично заставлять хозяев дома нас дожидаться.

Когда гриффиндорка вошла в столовую вместе с миссис Малфой, на них почти никто не взглянул. Люциус выглядел слегка болезненно — возможно, сочетание спиртного и снотворного плохо повлияло на его уже немолодой организм. Нарцисса Малфой вперилась глазами в стену, игнорируя вновь прибывших. И только Малфой обжигал своими глазами Гермиону. За этим взглядом было невозможно прочитать какую-то одну эмоцию — он мог быть как одновременно в ярости, что его заставляли ждать, так и в недоумении, мол, какого черта ты делала с моей бабушкой наедине?

— Доброе утро? — сказала Гермиона и заняла свое место рядом с Августиной.

— Доброе утро, мисс Грейнджер, — буркнул Люциус и одним движением руки разрешил эльфам подать завтрак. — Мы вас заждались.

— Прошу нас простить. Мы с мисс Грейнджер рассматривали новые розы Нарциссы, — ответила Августина. — Нашу гостью очень впечатлил этот сорт.

— Да, — согласилась Гермиона. — И название такое поэтичное.

Она посмотрела на Малфоя, но тот нисколько не смутился.

— Милый, — Августина обратилась к Драко, — перед тем, как пойти прогуляться, я заглянула в твою комнату, но не застала тебя в кровати. Ты опять начал бродить во сне?

Гермиона чуть не уронила сахарницу, которую взяла несколько секунд назад.

— Бабушка... — Малфой-младший закатил глаза. — Я был в библиотеке.

— В пол седьмого утра? — удивилась Августина. — Что же ты там делал?

Сколько часов эта волшебница бродила по дому, пока они похищали яйцо и занимались всякими другими подозрительными вещами?

Лучше об этом не думать.

— У него новое хобби, мама. Книжные черви, — отмахнулся Люциус. — Не обращай внимания.

— Отец! — возмутился Драко.

Гермиона только наблюдала за всем происходящим, не вмешиваясь. Начинался второй акт абсурдистской пьесы, которую она, к сожалению, не могла покинуть.

***

В Хогвартс они отправились почти сразу после завтрака, не дожидаясь двенадцати. Порт-ключ доставил Гермиону и Малфоя ровно на то место, откуда они перенеслись вчера вечером. Яйцо было решено хранить у Гермионы на время исследования. Она бережно завернула его в несколько слоев ткани и убрала в бисерную сумочку.

Когда Гермиона уже хотела войти в замок, Малфой взял ее за плечо, останавливая.

— Грейнджер, на счет того, что произошло утром... — начал слизеринец.

— Это ничего не значит, Малфой, — перебила его гриффиндорка. — Не переживай, я никому не скажу.

Несколько секунд он молчал, что-то обдумывая, а потом коротко кивнул. Они разошлись в разные стороны сразу за дверями Хогвартса.

Пока Гермиона шла в гриффиндорскую башню, она усиленно размышляла. Но не о загадках яйца, а о Малфое. О том, что сказала ей Августина. Как она могла охарактеризовать слизеринца спустя два месяца плотного общения? Какой он — Драко?

Что ж, на удивление — заботливый. В каком-то извращенном понимании этого слова. Наверное, ответственный. Умный, черт возьми. В каких-то вещах даже более осведомленный, чем Гермиона, взять хотя бы магию эфира. И, что казалось ей самым главным, Малфой очень честный. Он скажет тебе в лицо то, что другие постесняются. Кто-то назовет его за это прямолинейным и несдержанным грубияном, но зато никто не упрекнет в лукавстве.

В нем нет высокой нравственности или благородства, обычно приписываемых аристократам. Малфой скорее подлец. Он всегда действует из собственных интересов и интересов своей семьи. Но разве не в этом состоит вся суть здорового эгоизма?

Разумеется, это было не все, что беспокоило сейчас Гермиону. Главным на повестке был вопрос, почему Малфой ее поцеловал? Почему для него это стало вдруг такой же необходимостью? Он ведь буквально попросил у нее разрешения. А перед этим сказал: «Не усложняй это все». Как будто теперь это возможно!

Если этому поцелую больше не суждено никогда повториться, то она скорее всего завянет от тоски.

Но не лучше ли будет сейчас немного помучиться и переболеть этим наваждением, чтобы потом больше никогда не испытывать такой потребности его коснуться?

Ты поступила правильно, когда сказала, что это ничего не значит. Он все равно пришел к такому же выводу. Просто ты его опередила.

Гермиона надеялась, что поцелуй с Малфоем и последующие угрызения совести станут наконец достаточным основанием, чтобы держаться от него подальше. Но внутри этой мысли уже лежал парадокс — разве жизнь может стать прежней? Разве хоть один парень в ее окружении может вызвать хотя бы похожие чувства?

Разве она теперь согласится на что-то меньшее?

Не драматизируй, Грейнджер. В море полно рыбы. Мы это переживем.

Гермиона кивнула, соглашаясь со внутренним голосом. В конце концов, она пережила измену Рона. Войну, черт возьми! Брать чувства под контроль у нее всегда отлично получалось.

Вот только контроль и Малфой — вещи совершенно несовместимые. Потому что он один сплошной хаос.

Примечания:

Арт к главе от Ирины Кулиш: https://t.me/alissaraut/1494