52.
В пятницу вечером я еду на концерт с бабушкой, заставив родителей шокировано смотреть нам вслед. Гарри я с собой не беру, в прочем, как и Челси, только потому, что хочу сделать этот важный шаг в примирении без лишнего внимания и давления.
Сегодня я хочу поступить правильно.
Потому что эта неделя, проведенная в раздумьях относительно деда, Кимберли Росс и себя самой после разговора с бабушкой, многое внутри меня привела в порядок.
Ревность .... отступила.
И перестала быть на моей шее канатной веревкой.
Мы приезжаем в один из самых больших концертных залов в нашем городе. Количество людей поражает, как и тот факт, что этот концерт лишен рекламного пафоса и пропаганды. Но даже в этом огромном холле я сразу натыкаюсь взглядом на Кимберли Росс. Это происходит случайно, но как-то своевременно в сложившейся ситуации. Девчонка стоит у большого панорамного окна и выглядит слишком уж взволнованной. Сковано переминается с ноги на ногу, беспокойно теребит край своей белой блузки, так же нервно поправляет на переносице свои очки. Обычная скромная девчонка, которая волнуется перед концертом близкого человека, в котором имеет честь поучаствовать.
Ей плевать на то, что она чертов профи в свои юные годы. Ей плевать на то, что у нее природный талант, которого люди не в состоянии воспитать себе даже при отполированной технике.
Да, я мало что понимала в том мире, который связывал ее и моего деда.
Знала только, что она так же талантлива. Что у нее есть чувство вкуса и стиля, у нее правильное восприятие музыки, Кимберли Росс талант и будущий профессионал.
Я знаю, что дед ею гордится. И ее друзья тоже ею гордится.
Но вот гордится ли она сама собой?
Самооценка девушки явно была далека от высокой. Сейчас, когда я не была ослеплена ревностью, я увидела ее четко и почти без прикрас. Она ребенок, а не разлучница.
— Я отлучусь на пару минут, хорошо? — осторожно касаюсь руки бабушки, словно отпрашиваясь — Хочу поздороваться кое с кем.
Я снова бросаю взгляд в сторону Кимберли Росс и ненароком чувствую вину перед ней. Она ведь пыталась до меня достучаться. Правда, пыталась.
— Конечно, милая. Я буду возле входа в зал.
Бабушка мягко мне улыбается и кивает в знак разрешения. Я лишь благодарно киваю ей в ответ.
Думаю, это именно ее возвращение в мою жизнь позволило вытащить мне голову из песка и смело посмотреть своему страху в лицо. Лично.
— Хейли?!
Да, девушка в шоке и мое появление пугает ее настолько, что она сразу бледнеет. Понимаю, что запуганная девчонка попросту боится меня и я этим ... не горжусь.
— Привет, Ким.
Стараюсь проговорить это как можно мягче, поэтому улыбаюсь ей скромной, но все же теплой улыбкой. Да, и несколько виноватой.
— Я не знала, что ты будешь здесь, — девушка сразу завертела головой, словно испуганно отступая. — Если ты хочешь, чтобы я ушла, то я понимаю. Правда...
— Эй...
Я тянусь к ней и в тот момент, когда моя рука накрывает ее худенькое и маленькое плечо, я стыдливо выдыхаю, прежде чем снова заговорить с ней.
Вся эта война с Кимберли Росс была правильной для меня в тот переломный момент. Но только потому, что это помогало мне справляться с дырой внутри. А не потому, что это было правильно для всех нас.
— Я не хочу, чтобы ты уходила. Я здесь не для этого.
Снова вздыхаю, глядя в полные непонимания глаза девушки.
— Слушай, Ким... — отвожу на миг взгляд к окну, чтобы проводить тех прохожих, которые проходили за ним. — Я больше не хочу с тобой воевать.
— Правда?
— Я пришла с миром, Ким.
Девушка едва верит мне. Она потрясенно моргает, прежде чем снова заговорить со мной.
— Ты простила ... его?
Сложный вопрос. Но теперь я знаю что на него ответить. И я даже могу сделать это. Могу... ответить.
— Я простила его и приняла его поступок. И это помогло мне простить и саму себя, Ким.
Я отвожу глаза в сторону, а девушка внезапно тянется к моей руке, заставляя снова поднять на нее раненный, но все же честный взгляд.
— Хейли, мне правда жаль, что все так вышло. Я не хотела вставать между вами.
Я вижу в ее глазах искреннее сожаление. И слышу его в ее голосе.
— Знаю.
Пусть ей и пришлось встать между нами, но она сделала это не специально. Ей просто ...пришлось.
Такова ее жизнь.
Такова ее и моя участь.
— Я слышала, что ты взяла гран-при на каком-то французом конкурсе. Это правда?
Я отвожу разговор в более безопасное русло, чтобы выдохнуть и набраться сил. Девушка скромно кивает, опустив взгляд.
— Ты молодец, Ким.
— Слушай, Хейли... — она тяжело и во многом устало вздыхает и снова опускает взгляд, нервно поправив край своей блузки. — Не важно, как сильно я на него похожа. Важно то, что у тебя с ним своя связь. Которой у меня нет и не будет.
Я на миг теряюсь от ее слов. Последнее, что мне хотелось, это снова заставить ее чувствовать себя виноватой.
— Ким...
— Нет, это правда, Хейли. Я же все понимаю. — она спокойно мне улыбается, едва заметно приподняв плечи. — Я знаю, что у вас с ним сильная связь. На каком-то эмоциональном уровне.
— Ким...
Но она права. Это, действительно, так.
Конечно, я сразу понимаю, что последует за этими словами следом. Сейчас я понимаю, к чему она клонит. Жаль, это не я инициатор ее последующих слов в нашем непростом разговоре.
— Нас же с ним связывает общее искусство, общие интересы, общая предрасположенность к музыке. И это не значит, что моя связь с ним сильнее, чем ваша. Просто ... это другая связь. Не хуже, не лучше, не сильнее. Просто другая.
Девушка поднимает на меня многозначительный взгляд и я думаю, что в глубине души, она испытывает большое чувство облегчения от того, что видит в моих глазах понимание и принятие ее слов. Ей было это важно.
— Я не заменю ему тебя, Хейли. Ты должна это понять.
Долгая минута, за которую мы молчим, сближает нас и прорастает в тонкую, но все же связь.
Больше не построенную на неприязни.
А построенную на чем-то другом.
Важном и человечном.
— Тебе никто не говорил, что ты для своих лет слишком серьезная?
Я пытаюсь разрядить обстановку, поэтому увожу разговор в сторону от насущных тем. И девчонка позволяет мне это. Кимберли Росс впервые за весь разговор дарит мне скромную и осторожную полуулыбку.
— Он тебе обрадуется, Хейли.
Мне больше нечего ей сказать, потому что горло сдавило от предвкушения встречи с тем, от кого я так долго бежала. Поэтому я просто с искренней и благодарной улыбкой тянусь к девушке и поправляю топорщившийся ворот ее рубашки. Как младшей сестре.
— На следующей неделе можем сделать вылазку в торговый центр. Набери меня, если будешь свободна и решишь, что пора обновить свой классический гардероб чем-то более молодежным.
Подмигиваю девчонке и наконец-то вижу широкую улыбку на ее миловидным лице.
А это начало уже чего-то более важного.
***
Мы с бабушкой пробираемся на свой ряд, уже успев понять, что в зале будет аншлаг. Все места были раскуплены. Мы же занимаем два места в десятом ряду: достаточно для того, чтобы не мозолить глаза тому, ради кого пришли, и достаточно для того, чтобы самим видеть его перед собой.
— Ба...
Я снова тянусь к бабушке, все еще не насытившись ее присутствием. Сейчас эта размеренная мудрая женщина стала мне еще ближе. И еще дороже.
— Что, Хейли?
Я знаю, что должна ей сказать это. Пусть она услышит эти слова поздно и несвоевременно. Пусть я не удивлю ее и покажусь ей глупой. Но я хочу сказать ей то, что она заслуживала. Хочу чтобы она знала. И знала это сейчас: тогда, когда она по собственной воли направила меня обратно к тому, кто когда-то случайно встал между нами. Она должна знать это сейчас!
— Я люблю тебя.
Выговариваю это на почти сиплом выдохе. Взгляд бабушки, полностью обращенный ко мне, на миг становится потерянным и даже ранимым. Мой же — несколько влажным. Но когда она крепко сжимает мои ладони, смахнув свои слезы рукой, я понимаю, что все отчасти обстояло иначе.
Она знала это.
Просто ждала, когда это осознаю я сама.
Без давления.
— И я люблю тебя, милая!
Вот оно возвращение. Возвращение к тому, кого так нелепо и несправедливо потерял в далеком прошлом.
И я почти счастливая в этот момент.
***
Свет в зале постепенно гаснет. Настолько, что мы погружаемся в полумрак. Только после долгой паузы свет снова воцаряется в помещении. Но не над нами. А по центру пустой сцены в виде одного почти белого прожектора.
И он освещает только одного человека на этой большой сцене.
Моего деда.
Внутри все моментально сворачиваться в тугой узел, когда я вижу его. Я так скучала по нему! Господи, как я скучала! Не могу сдержать слез, когда вижу это родное лицо в такой близости.
Он здесь.
Он рядом.
— Этот концерт, как спектакль, состоит из трех действий, — Дед начал разговор с публикой плавно и во многом размеренно. В своем классическом костюме он выглядел статно и несколько моложе, чем был. Такой ухоженный и благородный мужчина, познавший на своем веку тысячу историй и судеб. — Действие первое называется «Потеря».
Я удивленно вскидываю брови.
На смену рядовому концерту пришел музыкальный спектакль в трех действиях. Только музыка и оркестр. Только рояль и мой дед.
Но такое название...
Символично ли оно?
— Здесь будут композиции, которые расскажут вам о том, что мы переживаем, когда теряем что-то дорогое.
Я потрясено вбираю в себя воздух. Чувствую, что бабушка положила свою ладонь поверх моей, в качестве моральной поддержки.
— И речь не о каких-то материальных мелочах, нет, мы с вами будем говорить о душевных и моральных потерях. Когда ты теряешь то, что любишь. Когда понимаешь, что лишился света и больше не чувствуешь себя цельным. Это действие о наших потерях. У каждого они свои, но в чем я уверен точно, так это в том, что все они переживаются нами остро и крайне болезненно. Мы не хотим верить, что потеряли важного человека, не хотим верить в то, что он ушел и оставил нас, или попросту боимся осознать то, что он в нас больше не нуждается.
Его взгляд несколько раз опускается в пол, словно ему тяжело говорить об этом. Такая искренность и честность с его стороны подкупает публику и настраивает нас на что-то поистине драматичное.
— Во втором действии мы с вами будем говорить о том, что следует сразу за нашими потерями. Мы будем говорить про «Отчаянье».
Теперь взгляд опускаю я.
До меня внезапно доходит, что происходит на сцене. Его концерт называется «Три действия моей жизни». И стало быть, это действия из его жизни, в которой уже не было ... меня.
— Это действие будет переполнено музыкой одиночества и скрытого самоуничтожения. Я буду говорить с вами о том, что мы чувствуем, когда нас накрывает безысходность. Когда все наши действия не приносят результата, а только отдаляют нас от того, за что мы так отчаянно хотим ухватиться, чтобы не потерять это. Чувство «Отчаянности» наполнено горечью, экспрессией и разочарованием в самом себе.
Я думаю, каждый зритель потрясен постановочной режиссурой. Эта лаконичность вступления и повествования про суть постановки... Тот разговор с публикой, который он вел, не был пафосным или каким-то банальным. Нет, он говорил с нами о том, что всем нам было так хорошо знакомо. Казалось, что он просто говорил с нами о нас самих.
— Третье действие многие бы нарекли исходом и дали бы ему название «Смирения», «Прощения», «Принятия» или того же «Покоя». Возможно, это было бы и правильно. Но в моей жизни, в моем концерте, завершать эту историю будет другое чувство. Я завершаю этот музыкальный спектакль чувством, которое не готов отпустить. Я все еще борюсь и я не готов отпустить то, что неумышленно потерял. Мне хочется верить, что это не конец. Что я смогу искупить вину и оправдать ожидания того, кто в меня верил и кто так сильно... разочаровался. Я завершаю этот концерт действием под названием «Надежда».
Зал одобрительно охает, в то время как мой дед с некой горечью качает головой, крепче сжав микрофон в огрубевших со временем музыкальных руках. Я молча утирая покатившиеся слезы, прекрасно поняв что происходит.
Это его исповедь.
Это его разговор со мной.
Разговор, от которого я так долго бегу.
— Я хочу верить в то, что все еще можно исправить. Что все грехи замаливаются, а сами молитвы оказываются достаточными для того, чтобы вымолить прощения у близкого тебе человека. Я не готов терять то, что так сильно люблю. Не готов отпустить того человека, который много лет делал меня самым счастливым. И надежда — это единственное, что у меня осталось.
После этого свет выключается и сцена облачается во мрак.
Из которого вскоре начинает доноситься тихий плач скрипки и осторожный вальс старого фамильного фортепьяно.
***
Концерт, точнее музыкальный спектакль «Три действия моей жизни» длится три часа и их оказывается мало для того, чтобы насладиться искусством, которое воцаряется прямо на сцене. Зал тих и смирен, он молча окунается в историю и погружается в нее с завидным для любого деятеля искусства желанием и, что более важно, пониманием.
Каждый из присутствующих не только наслаждается музыкальным сопровождением, но и узнает в этих мелодиях самого себя. Внутренний плач и внутренне самопожирание сложно описать словами, но вот в музыке это оказывается более реалистичным. Оказывается, когда язык отказывается облегчить твою ношу в душе, за него это может со спокойной душой сделать музыка. И она делает это так осторожно, плавно и тактично, что ты просто оказываешься обнажен. Ты растворяешься в ней и проникаешь в нее каждой клеточкой своего тела. Своей души.
Последнее действие оказывает на всех присутствующих определенный «выдыхающий» момент. После того, как ты окунаешься в плач своих потерь и тяжелой борьбы с их осознанием, выныриваешь на берег надежды и веры в светлое будущее так, словно выходишь из мрака.
И снова попадаешь в свет, по которому успел соскучиться.
***
Зал аплодирует стоя.
Люди, потрясенные глубиной произошедшего, не сразу встают со своих мест, когда сцена снова погружается в полумрак. Все еще там, в этой истории.
В его истории.
Но сразу после этого, люди в зале встают друг за другом, и аплодируют с должным ему уважением. На их лицах восхищение, одобрение, задумчивость и даже светлая грусть. Каждого этот спектакль задел за живое. За то, что в душе мы привыкли прятать даже от самих себя.
Зал полон обнадеженных душ, которые нашли здесь пониманием и поддержку.
Веру в свое будущее и в свой внутренний покой.
Зал продолжает аплодировать и спустя минуту, и спустя две, и спустя три. Потом люди медленно начинают пробираться к сцене, чтобы вручить моему скромно кивающему в знак благодарности деду букет цветов. Кто-то просто хочет пожать ему руку.
А я выхожу в проход, чтобы поблагодарить его.
За то, что не отказался от меня в этой борьбе.
За то, что он продолжил верить в мое возвращение в его жизнь.
Я пробираюсь к сцене, истошно сжимая букет белых пионов, не как чужой и посторонний зритель. Нет, я иду с гордой прямой спиной и уверенным взглядом. Мне не страшно возвращаться к нему.
Потому что он меня ждал.
Он все еще меня ...ждал!
Я поднимаюсь на сцену в числе последних. Неспешно подхожу к человеку, который глядя на меня уже даже не утирал покатившихся из глаз слез. Облегчения или радости, не знаю. Знаю только то, что когда я обнимаю его, он обнимает меня в ответ так же крепко и так же сильно. Он не верит в происходящее и дрожащими руками просто проводит по моим волосам, нежно беря мое лицо в свои ладони.
— Хейли...
Я делаю с ним тоже самое. Заключаю лицо любимого и такого важного мне человека в свои руки и не скрываю в своем взгляде как он мне дорог.
— Ты был прав. Это не конец.
Потому что-то то, что происходит сейчас — это возвращение.
Возвращение домой.
К тому, кто тебе дорог.
К тому, кого ты так сильно любишь.
К тому, кого можешь простить и понять.
Ты возвращается к самому себе.
Ты вновь возвращается к своему свету.
Конец.