Untitled Part 4
— Ты боишься смерти? — однажды спросил Драко. Гермиона вздрогнула в его руках, скосила взгляд на его задумчивое лицо, по которому плясали отсветы пламени в камине.
— Почему ты спрашиваешь?
— Просто интересно, — пожал он плечами.
— Конечно, — медленно кивнула Гермиона. — Разве есть что-то страшнее смерти?
— Думаю, что есть, — губы Драко изогнулись в усмешке, а черты лица заострились и на миг стали почти уродливыми.
С Драко Малфоем произошло что-то страшнее смерти. За несколько дней до битвы в Хогвартсе он допустил роковую оплошность и выдал себя. Тогда, в Малфой-мэноре, когда он смотрел на Гермиону и сумел все же не открыть терзающих его чувств, какой-то из его барьеров все же надломился — так по крепкой стене расползается тонкая трещина. Еще сильнее надлом стал после убийства Фенрира — чтобы там о нем, о Драко Малфое, не говорили, он не был убийцей. И даже сладость свершившейся мести не уберегла его от дурных снов.
Никогда ему не забыть той паники, которую он ощутил, когда понял, что Волдеморт проник в его сознание, в его память, в самые сокровенные, хрупкие, будто весенние ростки, моменты его жизни. Самым обидным было то, что то были скорее легкие касания, рябь на воде, а не намеренная атака. Драко Малфой, испуганный мальчишка-сирота, ни разу не интересовал Волдеморта настолько, чтобы уделять его памяти хоть толику внимания. Драко всегда удавалось притвориться, что он и не чувствует никакого вмешательства, и Волдеморт, заскучав, отступал. Но в тот раз... В тот раз Волдеморт провалился в воспоминания Драко, словно в зыбучие пески. И чем сильнее Драко пытался вытолкнуть его, чем больше поддавался панике, тем глубже проникала в его разум чужая воля.
Сначала Волдеморт был жадным: он словно вырывал страницы из книжки, сжимал их в пригоршню, рассматривал разрозненные картинки — то там, то тут. Драко изъел себе всю внутреннюю поверхность щеки, пока она не стала напоминать зияющую рану. Голова его готова была лопнуть, словно перезревший арбуз. Сопротивление причиняло такую невыносимую боль, что вскоре у Драко потемнело перед глазами, и он поддался, словно утопленник, уставший бороться за глоток воздуха. Тогда Волдеморт принялся перелистывать его воспоминания, словно альбом с фотокарточками. Он был скрупулезен и медлителен. На его обезображенном лице — или том, что еще могло так называться — проступило что-то напоминающее гадливое любопытство. Драко удалось удивить его.
— Твой отец, бедный Люциус, перевернулся бы в могиле, — прошипел Волдеморт, когда холодные щупальца его воли покинули разум Драко.
— Он в могиле из-за тебя, — прошептал Драко. Из носа его текла бурая, почти черная кровь. Он прижал пальцы к носу, прикрыл глаза. Страха почти не было — какое-то время он боялся постоянно, а потом словно перегорел. Ему хотелось умереть достойно, и он так надеялся, что хоть с этим справится, раз уж по неосторожности предал их — и Снейпа, и Гермиону.
— Ты скоро сможешь к ним повидаться, — прошептал Волдеморт. — Круцио.
Драко не помнил, сколько продержался. Ему казалось, что бесконечно длинные часы, а то и целые дни, но не удивился бы, скажи ему кто-то, что на самом деле он начал кричать уже через минуту. Или через секунду. Сначала он думал о Гермионе — о том, какой она была смелой и сильной и как ему повезло узнать ее. Пускай он и умирал сейчас, но если это была цена за то время, что они провели вместе, он бы согласился уплатить ее еще тысячи раз. Еще он думал о маме и — совсем немного — об отце. Что бы они сказали, увидев его сейчас? Посчитали бы его выбор предательством? Или все же приняли бы, осознав, наконец-то, что это они ошиблись годы назад, встав на сторону Волдеморта?
А потом мыслей не стало. Ничего не осталось кроме боли — ярко-красной поначалу, вспыхивающей перед глазами пионами и маками, а потом бурой — будто кровь. Он долго барахтался в этой боли, обжигающей, словно адское пламя. Казалось, что раньше Волдеморт жалел его, а вот теперь-то...
Потом все вокруг наполнилось слепящим белым светом. Драко зажмурился, а когда открыл глаза, то обнаружил себя в молочном тумане. Вокруг не было ничего. В какую сторону он ни шел бы, как громко не кричал бы — все это не имело никакого смысла.
Драко казалось, что он провел в этом безвременье миллионы лет. Где-то там, за этим непроницаемым пологом, текла жизнь, менялись времена и люди, а он, проклятый, оставался заперт в этой пустоте.
Но он все же очнулся — стояла холодная безлунная ночь. Малфой-мэнор был пуст, а тишина вокруг такая, что удавалось различить возню мышей, которые развелись в подвале. Драко знал, что в доме никого не было — просто чувствовал это. Он попытался перевернуться с бока на спину и едва сдержал крик — казалось, что с него заживо сняли кожу, и по всем его оголенным нервам разом пустили ток. Пришлось полежать несколько минут, уткнувшись щекой и носом в засохшие пятна крови, слюны и, кажется, рвоты, — и только потом попытаться вновь. Со второй попытки Драко удалось неуклюже перекатиться на спину, раскинуть руки-ноги в сторону.
Он лежал так до рассвета, пока призрачно-серые тени не заплясали на потолке. Изо рта его вырывался пар, по затекшим конечностям с трудом циркулировала кровь, посылая по коже табун разъяренных мурашек. Мыслей не было. Наверное, Драко просто боялся тянуть за нитку воспоминаний, потому что знал, что как только возьмется за нее, она раскрутится в его руках, словно клубок — он вспомнит пытки, перекошенное лицо Волдеморта, свои слезы и мольбы, молочно-белую пустоту, из которой не было выхода. А еще вспомнит, что когда-то в его жизни — если он, конечно, все еще жив, а не находится в своем личном аду! — было и хорошее. Была его Гермиона, сумевшая рассмотреть его и полюбить, несмотря на клеймо предателя, никчемного сына, слабака, завистника, второго номера. Она была в его жизни — его сила, его любовь. Его жена. А теперь... Он боялся, что если начнет думать, двигаться, жить, то окажется, что ее, Гермионы, уже и в помине нет. А какой тогда в этом был смысл?
Но пришел новый день — по-издевательски погожий и солнечный. Драко скосил взгляд на настенные часы, но те давно остановились. Кажется, еще после смерти Люциуса. Все в Малфой-мэноре замерло, застыло — дом был обескровлен и безлик, будто после смерти родителей утратил душу.
«Но я-то жив еще. Еще жив», — полнясь бессильной яростью, подумал Драко. Он с трудом поднял руки, поднес их к глазам — на указательном пальце ноготь был сорван с корнем, а под другими забилась кровь и грязь. Кожа была красной, будто обваренной, пальцы распухли и почти не гнулись. Казалось, что каждый сосуд в его теле лопнул, что кровь вылилась в его нутро, заполнила, словно пустой сосуд. Драко подумал, что если встанет, то кровь хлынет у него из ушей, рта и глаз, но когда он все же заставил себя сесть, ничего не произошло.
Неподалеку валялась его волшебная палочка — вернее, не его, а та, которую ему выделили после побега Гермионы, Поттера и Уизли. Он взял ее, повертел в руках, но она не отозвалась.
Ни тем утром. Ни следующим днем. Ни через год.
***
— Он стал?.. — непослушными губами пробормотала Гермиона. За ними увязалась плешивая собачонка, с давно сломанной и неправильно сросшейся задней лапой. Гермиона рассеяно гладила ее между ушей, а собака толкалась ей в колени мокрым носом.
— Сквибом? — произнес священник то слово, которое так и не решилась произнести Гермиона. — Наверное, — пожал он плечами. — Магия больше ему не покоряется. Нет, он все еще может варить зелья и, конечно, замечает магию, как и я, и все остальные сквибы. Но пользоваться ею так, как прежде, уже не может.
— И чем он занимается здесь?
— По большему счету ворчит и проклинает всех вокруг. У вашего супруга скверный характер, Гермиона, — улыбнулся священник.
Гермиона его веселья разделить не могла. Драко Малфой был волшебником от макушки до кончиков пальцев. Каждая капелька его крови полнилась магией, вся его жизнь была в том мире, которого он лишился. Этот человек, при всем уважении, и понятия не имел, о чем говорил.
— Чем еще? — пес лизнул ее в подбородок, воспользовавшись тем, что Гермиона отвлеклась на разговор.
— Иногда к нему приходят за зельями. Время от времени он помогает мне в церкви — дел там всегда хватает. Но по большему счету он просто скитается, Гермиона. Душа его никак не обретет покой.
— Вы покажете мне, где он живет?
— Конечно, — кивнул священник. — Пойдемте, здесь недалеко.
***
Домик стоял в зарослях бересклета — крошечный и выглядящий нежилым. Хромая собака, увязавшаяся за Гермионой, завидев, куда они идут, рванула вперед, громко залаяла, остановившись у двери, виляя хвостом-обрубком.
Дверь открылась, и Драко показался на пороге. Гермиону он не видел, а та, сбившись с шага, замерла на тонкой-тонкой грунтовой тропинке, по которой и один человек мог идти с трудом. Священник коснулся рукава ее мантии и медленно побрел назад, к церкви.
Порыв ветра подхватил пепельную пыль, растрепал волосы Гермионы, забрался наглыми пальцами ей под юбки, припорошил губы и веки. Глаза начали слезиться, но она боялась даже моргнуть. Боялась, что если отведет от него взгляд хоть на миг — он растворится, исчезнет, словно мираж. Драко гладил доверчиво подставленное собачье брюхо, а потом, будто ощутив взгляд Гермионы, поднял глаза.
«Он постарел», — с болью подумала Гермиона. Как и она сама, и Гарри, и Рон. Так, как стареют дети, прошедшие через испытания для детей не предназначенные. У него изменился взгляд, а уголки рта опустились вниз. Вряд ли он часто улыбался в последние годы.
— Здравствуй, Гермиона, — произнес он, медленно поднимаясь, отряхивая руки.
Чего она ожидала? Того, что он рванет в дом и закроется от нее на все засовы? Или — наоборот — бросится к ней, чтобы заключить в объятия и разразиться слезами радости? Гермиона не знала. Наверное, просто считала, что реакция его будет не столь спокойной.
— Я видела тебя на кладбище, — произнесла она, чуя, как подводит ее голос. Казалось, что она проглотила пригоршню битого стекла.
— Я знаю.
— Ты сбежал, — она не хотела его винить, но не винить — не могла.
— Можно и так сказать, — пожал плечами Драко. — Это хорошо, что бы его похоронила.
— Кого «его»? — фыркнула Гермиона. — Я тебя, Малфой, похоронила, потому что ты пропал на пять с половиной лет. Я просто потеряла надежду.
— Гермиона, я больше не ношу эту фамилию. Я больше не часть того мира. И я не тот человек, за которого когда-то ты вышла замуж. Тебе пора жить дальше. Мне казалось, ты смогла.
— Тебе казалось, — выплюнула Гермиона. Губы ее дрожали — не от слез, которые пока только зрели, еще не готовые пролиться, а от негодования. От того, что он все решил за них двоих.
Драко пожал плечами, так сильно напомнив ей того Драко, которым он был в Хогвартсе. Будто ему и правда было все равно.
— Может, тебе нужно больше времени. А, может, просто стоило прекратить поиски еще годы назад, Грейнджер.
Гермиону словно кипятком окатили. Пальцы судорожно сжались на волшебной палочке. Она не помнила, как преодолела разделяющее их с Драко расстояние, вздымая пыль под ногами. Очнулась она только тогда, когда кончик палочки уткнулся Драко в горло, под острым кадыком.
«Так было уже когда-то. Мы тогда были совсем детьми. Тогда он испугался меня, но теперь... Вряд ли после всего произошедшего Драко еще помнил, что такое страх».
Он и правда даже не вздрогнул. Все так же стоял на пороге, уперев руки в дверные косяки. Губы его тронуло подобие улыбки, а в глазах промелькнуло легкое любопытство.
— Никогда не называй меня так! — прошипела Гермиона. — Никогда, ясно? Это больше не моя фамилия.
— Ты о нас рассказывала еще кому-то, кроме Поттера? — с интересом спросил Драко, немного склонив голову вбок. Острый кончик палочки соскользнул, прочертив на его бледной коже ярко-розовую полоску. Рука Гермионы дрогнула и опустилась — порыв прошел так же неожиданно, как и появился. Конечно, она злилась на него, как могло быть иначе! Но теперь, когда она стояла вплотную к Драко впервые за много лет, когда могла вдыхать запах его волос и рассмотреть каждую ресницу, ее наполнило какое-то совсем другое чувство. И оно было непреодолимо.
— Нет, — прошептала Гермиона. — Я всегда считала, что об этом мы должны рассказать вместе.
— Ты всегда была умницей, Гермиона, — по губам его ядовитой гадюкой скользнула презрительная усмешка. Неужто он считал, что она не раскрыла правду о них, чтобы уберечь себя или — какая несусветная чушь! — потому что стыдилась его?
— Что ты надумал себе, пока прятался здесь, Малфой? — она сжала ворот его белой рубашки в кулаке, а сама встала на носочки. Лица их были так близко друг от друга, что удавалось рассмотреть каждую трещинку на губах. И, продолжая неотрывно смотреть на его губы, Гермионы произнесла: — Это ты меня бросил. Потерять магию для тебя оказалось страшнее, чем потерять меня, да? Ты не смог смириться с тем, что теперь тебе придется вести образ жизни, который ты так презирал? Ты не смог найти себе место, да? Или ты даже не пытался, потому что ты просто трус...
То был не поцелуй. Драко укусил ее за губу так сильно, что кровь заполнила рот, потекла по подбородку. Он слизал ее с Гермионовых губ. Пальцы его зарылись в волосы на ее затылке, сжались в кулак. Гермиона рванула ворот его рубашки, оторвав верхнюю пуговицу. На шее Драко осталась красная полоса — там, где в кожу впилась ткань.
Драко отступил на шаг, утягивая Гермиону следом — в пыльное, полутемное, тесное нутро его крошечного домика. За спиной Гермионы с глухим стуком захлопнулась деревянная дверь, залаяла лишенная внимания собака.
До узкой кровати они так и не дошли. Гермиона ухватилась за пряжку ремня, пока Драко оставлял маковые метки на ее шее. Цокнула металлическая бляха, вжикнула молния на брюках. Гермиона обхватила его горячую бархатистую плоть. Драко рыкнул куда-то ей в плечо, дернул мантию, чтобы добраться к выступу острой косточки. Судя по характерному звуку, мантия где-то порвалась по шву. Гермионе было плевать.
— Сколько их было? — выдохнул Драко в ее губы.
— Ни одного, — Гермиона точно знала, о чем он спрашивал. Что бы там он ни говорил, он все же ее не забыл. А еще Драко Малфой был ужасным собственником. — Только ты.
— Хорошо, — удовлетворенно кивнул Драко.
...Пол был шероховатым, на лопатках Гермионы бутонами распустились синяки. В домике было душно: волосы ее взмокли, кожа блестела от пота. На животе и между ног белели потеки семени. Грудь тяжело вздымалась и опадала, горло перехватывало спазмом. Теперь, когда этот приступ безумия схлынул, словно приливная волна, на Гермиону накатило не сожаление, нет... Скорее, тоска.
Драко уже поднялся, надел брюки и теперь методично застегивал пуговицы на рубашке. Он посмотрел на Гермиону нечитаемым взглядом, тяжело вздохнул, присел перед нею на корточки. Только теперь Гермиона смутилась своей наготы: она тоже села, обхватив себя руками за колени. Драко осторожно, словно боясь ее спугнуть, убрал прядь волос, упавшую ей на лицо.
— Тебе пора, — в противовес нежному жесту, тон его голоса был холоден.
— Я никуда не пойду, Малфой, — покачала головой Гермиона. — Если ты думал, что после пяти лет ты сможешь так просто от меня отделаться, то ты ошибался.
***
Гермиона то и дело проводила по ранке на губе языком. Все ее тело еще ощущало фантомные прикосновения Драко, было чувствительным, словно оголенный нерв.
— Держи, — Драко протянул ей чашку, от которой поднимался пар. От чая пахло мятой.
«Ты думаешь, что мне не мешает успокоиться?» — подумала Гермиона, но задавать этот вопрос, конечно, не стала. Она сделала глоток, думая о том, как отличалась эта щербатая кружка от тонкого фарфора, к которому Драко привык. Впрочем, вся его жизнь теперь перевернулась с ног на голову.
— Вкусно, — кивнула она. Драко издевательски фыркнул, приподняв брови. На миг показалось, что все будет хорошо, но лицо Драко тут же помрачнело. Он подвернул рукава рубашки, спросил:
— О чем ты хотела поговорить?
— А ты считаешь, что нам и поговорить не о чем? — по губам Гермионы тенью скользнула усмешка.
— Думаю, не о чем, — кивнул Драко.
Почему ты такой? Неужели потеряв магию, ты потерял и любовь? Неужто ты не способен довериться мне и сомневаешься, что я буду любить тебя в любых условиях?
— Я декан Слизерина, — забросила пробный крючок Гермиона, робко улыбнувшись. Она надеялась, что он хотя бы удивится, что маска равнодушия, которую он на себя напялил, пойдет трещинами. Но Драко лишь пожал плечами, произнес неопределенное:
— Все изменилось.
— То, что ты чувствовал ко мне, тоже изменилось? — прямо спросила Гермиона.
— Нет, — грустно улыбнулся Драко. — Моя любовь к тебе не переменилась, Гермиона. Я просто перестал ее ощущать. Так же, как что-либо еще. Меня просто не стало, понимаешь? Нет... — тихо прибавил он. — Конечно, не понимаешь. Как ты можешь понять?
— Драко, — Гермиона порывисто подалась вперед, ухватила его за запястье. Чай из ее чашки выплеснулся ей на руку, но боли она не почувствовала. — Мы что-то придумаем, мы...
— Ты не можешь, — погладив жилку, бьющуюся под ее кожей, покачал головой Драко. — Он меня не просто убил. Он проклял меня, Гермиона, на веки вечные. Обрек меня на существование, которое невыносимо.
***
Тот первый разговор закончился ничем — уж упрямости Драко Малфою было не занимать. Гермиона вернулась в Хогвартс с тяжелым сердцем. Ничего не могло взбодрить ее: ни уроки, ни ученики, ни утешительные заверения Гарри в том, что Драко одумается.
— Гермиона, у вас какие-то проблемы? — через несколько дней прямо спросила ее директор МакГонагалл.
— Нет, все в порядке, — за минувшие годы этот лживый ответ стал настолько привычен, что теперь срывался с губ бессознательно.
— Вы выглядите рассеянной.
— Вы о той ошибке, которую я допустила на уроке? — вскинув подбородок, спросила Гермиона. На вчерашнем занятии она в неправильном порядке добавила ингредиенты в зелье и это закончилось небольшим, но достаточно зрелищным взрывом. Она понимала, что теперь ей долго придется восстанавливать пошатнувшийся авторитет перед некоторыми учениками. Она ведь и сама была раньше такой — нетерпимой к чужим ошибкам. Особенно преподавательским!
— Сядьте, Гермиона, — снимая очки и устало потирая переносицу, попросила МакГонагалл. — Я бы вам предложила чая и лимонных долек, но... — по губам ее скользнула тень улыбки. Гермиона тоже тускло улыбнулась. Время стерло обиды, обесценило их. По большому счету Альбус Дамблдор, пускай и неосознанно, сыграл в ее судьбе значимую роль. Она больше на него не злилась.
— Вы часто вспоминаете его? — тихо спросила Гермиона, присаживаясь на краешек стула.
— Конечно, — кивнула МакГонагалл. — Он был великим волшебником. И хорошим человеком.
— Да... — пробормотала Гермиона, рассматривая свои колени. Что-то, по-видимому, выдало ее, потому что МакГонагалл покачала головой, произнесла:
— Тогда, на шестом курсе... Я была против, чтобы вас отправляли в Малфой-мэнор. Альбус говорил, что так нужно, что вы будете там в безопасности, пытался рассеять мое внимание улыбками, чаем, лимонными дольками и глупыми шутками. Но я знала его слишком долго, чтобы верить в то, что он мне рассказывал. Он не был уверен, что поступает правильно.
— В итоге все оказалось так, как должно было произойти, — неопределенно отозвалась Гермиона, встречаясь взглядом с директором МакГонагалл.
— Он никогда не хотел причинить вам вреда, Гермиона. Он любил вас, как и всех своих учеников. Но иногда — на моей памяти это произошло дважды, с вами и Гарри Поттером — Альбус поступал не так, как хотел, а так, как считал нужным. Иногда ему приходилось выбирать не благополучие человеческой судьбы, а благополучие магического мира. А, может, и всего мира в целом.
— Зачем вы мне говорите это, директор? — спросила Гермиона.
— Может, затем, чтобы вы не держали на него зла, — МакГанагалл пожала плечами и прибавила: — Или на меня.
— Я больше не злюсь на директора Дамблдора. Я скучаю по нему. А на вас и вовсе ни разу не злилась. По большому секрету, вы всегда были моим любимым преподавателем, — улыбнулась Гермиона.
— А вы моей любимой ученицей, — лицо МакГонагалл просветлело от улыбки. А ведь было время, когда им, глупым детям, казалось, что эта женщина не способна улыбаться. — И я очень хочу, чтобы вы подумали о себе, Гермиона. Если вам нужен отпуск — я вам дам его. Если нужен совет — двери этого кабинета всегда открыты для вас.
— Спасибо, — горло у Гермионы перехватило и благодарность прозвучала совсем тихо, словно выдох.
— Я вижу, что с тобою что-то происходит, — тихо произнесла МакГонагалл. — Позаботься о себе, Гермиона. Не о мире, не об учениках, не о друзьях. В этот раз — позаботься о себе.
***
Самым сложным, наверное, было признать, что Драко прав. Как бы Гермиона не хотела обманываться, как бы не надеялась на обратное, но тот человек, которым Драко Малфой был раньше — волшебник, слизеринец, единственный сын великого магического рода — умер. У него оставалось прежнее имя и прежнее лицо, но лишившись магии, он утратил столь многое и так сильно переменился внутри, что игнорировать это просто не удавалось.
Гермиона ошибалась, когда пыталась вести себя как прежде — он больше не отвечал на ее колкости, не реагировал на истории о Хогвартсе, об учениках, о былых знакомых. Разговоры о волшебниках и магии вызывали у него боль: лицо его дергалось, словно от судороги, глаза темнели и становились отчужденными, будто бы он уносился мыслями куда-то очень далеко.
Гермиона постаралась обсуждать с ним отвлеченные темы, те, о которых она могла бы говорить со своими родителями или знакомыми-магглами. Поначалу Драко даже поддерживал беседу, и Гермиона воспрянула духом, но совсем скоро оказалось, что ей больше нечего говорить. Она поразилась, насколько же сильно ее пропитала магия, насколько глубоко она погрузилась в этот мир. О мире магглов Гермиона теперь знала совсем немного.
— Никогда не думал переехать в город? — спросила она его как-то пасмурным утром, когда они сидели на крошечном крыльце его дома и пили ромашковый чай. Горячая кружка приятно грела ладони.
— Нет.
— Чем ты занимаешься здесь? — осторожно поинтересовалась Гермиона. Она и раньше спрашивала, но Драко всегда отвечал ей молчанием.
— Можно сказать, что я твой коллега, — фыркнув, ответил он. — Готовлю настойки для местных. Они считают меня волшебником, — Драко невесело рассмеялся и добавил: — Иногда помогаю в церкви. Свечки там расставить, смахнуть вековую пыль — всякое такое.
— Ты бы не хотел... Я могла бы попросить, наверное... Финч ведь... — Гермиона чувствовала, что то была плохая идея. И Драко подтвердил это: лицо его вытянулось, губы дернулись, а потом он расхохотался — громко и зло.
— Ты предлагаешь мне должность завхоза, Гермиона? В Хогвартсе? — тыльной стороной ладони вытерев слезящиеся глаза, выдохнул Драко.
— Да пошел ты, — пробормотала Гермиона.
Она поставила чашку на пол, вышла из домика, потрепала по голове хромую собаку. Она надеялась, что Драко пойдет за ней, но он не пошел.
***
Признать, что Драко Малфой изменился было лишь половиной дела. Гермионе теперь следовало решить, «а любит ли она его еще?» Когда эта мысль впервые возникла, она испугалась. Это казалось предательством — она ведь обещала, что будет любить его и в горестях, и в радостях, так почему же не могла сдержать собственную клятву? Порой ей казалось, что легче было бы никогда не узнавать о том, что он жив. Может, боль прошла бы со временем, а может быть осталась бы верной спутницей Гермионы на всю оставшуюся жизнь. Но по крайней мере она бы помнила Драко таким, каким он был прежде. Таким, каким она узнала его в Малфой-мэноре. Таким, каким полюбила.
«Узнать», — однажды решила она. — «Тебе нужно заново его узнать и решить, хочешь ли ты еще быть с ним».
— Не могу поверить, что действительно думаю об этом, — пробормотала Гермиона, наблюдая за квиддичной тренировкой своих подопечных. Они красовались, зная, что за ними наблюдает Гарри Поттер — герой магического мира.
— Ты поступаешь разумно, — взглянув на нее, заявил Гарри. — Так бывает, Герм. Бывает, что человек вроде бы и не менялся, а ты все равно больше не чувствуешь к нему того, что чувствовал раньше. А в твоем-то случае... Ты не можешь вечно быть той, кто идет навстречу. Пускай уж и он немного пошевелится.
— Он кажется мне чужим, — прошептала она.
— Вам нужно время, Гермиона. Вы были порознь гораздо дольше, чем вместе. И вы оба изменились, не только он.
— Думаешь? — вскинула на Гарри взгляд Гермиона.
— Да. Ты не замечаешь, может, но ты тоже совсем другая. Может, он тоже тебя не узнает, как знать.
— И что же во мне переменилось, Гарри Поттер?
— Ты стала терпимей к чужим ошибкам. Стала различать оттенки. Просто стала старше, Герм.
— Разве это плохо?
— Я же этого не сказал, — хмыкнул Гарри. — Только не забывай, что вы влюбились еще детьми, а теперь вы взрослые. Ты надеешься, что чувству между вами будут такими же, как раньше, но ведь это невозможно. Вас прежних больше нет.
***
У них появился их собственный ритуал. Гермиона приезжала всякий раз, когда у нее выдавался выходной, молча входила в домик, — Драко, конечно, его не запирал — готовила себе чай. Если было тепло, выходила на крыльцо, садилась на прогретые солнцем доски крыльца, жмурилась на ярком свету, если холодно — усаживалась у окна, дула на запотевшее стекло и рисовала на нем узоры пальцами. Драко с ней даже не здоровался. Он ведь ее не приглашал, она сама заявлялась. Поэтому распорядок своего дня он не менял: иногда и вовсе уходил помогать в церкви или какой-то старушке, которая просила его приготовить мазь от боли в суставах. Иногда колол дрова во дворе — физически он стал, конечно, сильнее. Наверное, его первое время поражало, сколь многое магглам доводилось делать собственными руками, но теперь-то он набрался сноровки. Иногда он просто играл с собакой. Иногда впадал в такую хандру, что даже не вставал с кровати. Иногда наливал чай и себе: Гермиона всегда заваривала его на двоих — так, на всякий случай. В такие дни он, бывало, усаживался напротив, долго глядел на нее, словно пытался прочесть ее мысли и досадовал, что не способен теперь на это даже в теории.
— На что ты надеешься? — однажды спросил он.
— О чем ты? — облизывая горчащие губы, спросила Гермиона.
— Когда приезжаешь, то на что надеешься? — пояснил Драко. — На то, что станет, как прежде?
— Разве может оно стать, как прежде, если мы с тобой больше не такие, как были? — фыркнула Гермиона. — Я ни на что больше не надеюсь, веришь? — помолчав, задумчиво прибавила она. — Просто мне некуда идти.
— Так я твое вынужденное пристанище? — фыркнул Драко.
— Можно и так сказать, — улыбнулась Гермиона.
— Почему ты никого не нашла себе за все эти годы? — напрямик спросил Драко, прищурившись.
— А ты? — вопросом на вопрос ответила Гермиона.
— У меня были отношения, — пожал плечами Драко.
— Были?
И почему она решила, что нет? Да, он жил затворником в глухой деревушке, скрытой на краю света. Он презирал магглов и не понимал их, но разве уважение и понимание нужны для интрижки?
— Ничего серьезного, впрочем... — пробормотал он, задумчиво вертя дымящуюся чашку между ладонями.
— А я не смогла, — голос Гермионы дрогнул, но она все же сумела взять себя в руки — откашлялась, улыбнулась неловкими губами и добавила: — Я тосковала по своему мужу. И любила его слишком сильно, чтобы даже думать о ком-то другом.
— Ты знала, кого выбрала, — дернув уголком рта, пожал плечами Драко. Он то ли и правда не сожалел, то ли умело это скрывал. — И теперь ты можешь найти кого-то.
— Я все еще замужем, Малфой, — напомнила ему Гермиона, до скрипа стиснув зубы. Ох, ударить бы его сейчас — с размаху, чтобы на щеке распустился алый цветок! Или плеснуть в него чаем — жаль только, что он уже совсем остыл!
— Об этом я и хотел поговорить, — Драко отставил чашку, расправил плечи и прямо посмотрел на Гермиону. У той от этого взгляда по спине побежали мурашки — уж слишком серьезным он был.
— Давай не сейчас, мне пора, — малодушно воскликнула Гермиона, вскакивая на ноги и оправляя длинные юбки.
Она ведь понимала, о чем он хочет говорить! Их брак было бы так просто расторгнуть, стереть подчистую, словно и не существовало его никогда. Но ведь ей же не приснилось все это! Была та осень в Малфой-мэноре и лето в Хогвартсе, была свадьба в крошечной церквушке и горячечный шепот несбывшихся клятв. А еще годы ожидания, и хрупкая вера, и призрачная надежда. Он был ее мужем!
Гермиона поежилась, осознав, что думает об их отношениях в прошедшем времени. Она стремительно направилась к двери, не глядя на Малфоя. Но, когда проходила мимо него, он дернул Гермиону за руку, и она повалилась ему на колени. Вскинула взгляд на его серебристые глаза, зло прошептала:
— Не буду об этом говорить.
— О чем? — с любопытством спросил он.
— О разводе.
— А я и не собираюсь говорить с тобой о разводе.
— Правда? — чувствуя физически ощутимое облегчение, выдохнула Гермиона и обмякла в объятиях Драко. Уложила голову ему на грудь, произнесла: — Я подумала...
— Я хотел, — прервал ее Драко. — Хотел. А потом увидел, как ты идешь к двери и испугался, что вижу тебя в последний раз. Мы поговорим об этом позже, — не слишком-то уверенно закончил он.
— Никогда, — ответила ему Гермиона. — Мы не будем говорить об этом никогда.
И, чтобы не дать Драко заупрямиться, она подняла голову и приникла к его губам поцелуем. Он ответил ей тотчас же, словно только этого и ждал. От него пахло мятой, рот его был нахальным и ловким.
На миг Гермиона подумала о других — тех, кого он целовал за эти годы. Ее словно бы обдало горячим ветром, но она подавила ревность, наступила ей на горло, словно ядовитой гадюке. Для ссор и расспросов еще будет время, но не сейчас, когда отношения их — ломкий лед.
Рука Драко скользнула ей на грудь, сжала сквозь ткань мантии. Гермиона тихонько выдохнула в поцелуй. После того первого раза, когда они набросились друг на друга, словно изголодавшиеся звери, они больше не были близки. Голод никуда не подевался, он и сейчас терзал их, скручивал внутренности узлом. Но теперь его можно было укрощать, растягивать удовольствие.
И Драко действительно не торопился. Он целовал ее губы, дрожащие веки, крылья носа. Оставлял следы на шее и изгибе плеча, дыханием касался жилки, отчаянно бьющейся на виске. Раздевал ее медленно, целуя каждый участок обнажавшейся кожи.
Когда она осталась нагой, он поднял ее на руки, отнес на узкую кровать. Уложил среди вороха подушек и простыней, навалился сверху. Драко все еще был полностью одет, и Гермиона тихонько всхлипнула — настолько острым был контраст чувствительной кожи и жесткой ткани.
Драко усмехнулся, ловя ее выдох своими губами. Потом склонился к ее груди, языком коснулся затвердевшей горошины соска, спустился еще ниже, к выступающим ребрам и втянутому от напряжения животу. Пальцы его тем временем скользнули Гермионе между ног, погладили влажные складки.
Гермиона широко распахнула рот, впилась ногтями в собственные ладони — оставляя красные полумесяцы.
— Ты можешь кричать, Грейнджер. Здесь тебя никто не услышит, — змеем-искусителем прошептал Драко, зыркнув на нее исподлобья и тут же вернувшись к прерванному занятию — язык его скользнул в выемку Гермиониного пупка, а пальцы — в ее тело.
Гермиона решила, что кричать не станет и передумала — когда рот Драко накрыл ее плоть. Она уже не могла разобрать, что вытворяли его пальцы, а что — язык. Она слепо нашарила его волосы, ухватилась за них сведенными судорогой пальцами: то ли в попытке оттолкнуть, то ли привлечь поближе. По телу ее словно прошел электрический разряд, — чем не магия? — в животе пружиной скрутилось напряжение, а потом вдруг разжалось, вырываясь из нее жалобным вскриком.
Грудь ее тяжело вздымалась, потная разгоряченная кожа влажно блестела на свету, проникающем сквозь запыленные окна. Но Гермиона даже не успела перевести дух: Драко подхватил ее одной рукой под ягодицы, а другой — под спину. Поднял, усаживая на свой член. Гермиона всхлипнула, вгрызаясь в угодливо подставленное Драко плечо.
— Больно? — с тревогой спросил он.
— Хорошо, — пробормотала Гермиона, закрывая глаза и поддаваясь древнему, будто сам мир, ритму.
Драко ухватил ее за волосы на затылке, приник к ее рту в голодном поцелуе. Губы его были солоноватыми — Гермиона запоздало поняла, что это ее собственный вкус. Смутиться, впрочем, не успела: Драко толкнулся особенно глубоко, почти болезненно, и все мысли улетучились из ее головы.
***
Робкие сумерки забрались в домик на отшибе, залили все вокруг теплым светом. Лицо Драко казалось совсем юным и беззащитным — то ли из-за освещения, то ли из-за того, что он крепко спал. А может — с робкой надеждой подумала Гермиона — из-за того, что они были вместе. Она прижалась к его теплому боку, устроила подбородок на его плече. Ей нужно было уходить, но как же не хотелось! Казалось, что она могла бы лежать так днями, глядеть на его умиротворенное лицо — и пускай бы день сменялся ночью, а лето — зимою. Пускай бы рождались новые миры и гибли старые — все это было бы совсем не важно, сумей бы она, Гермиона, остаться в объятиях Драко.
Будто почувствовав ее взгляд, Драко проснулся — задрожали его ресницы, в уже привычном напряженном жесте сжались в линию тонкие губы. Он раскрыл глаза, поглядел на Гермиону недоуменно, пробормотал:
— Разве тебе не пора? — она потерлась щекой об острый росчерк его ключицы, поцеловала тонкую кожу на изгибе плеча и только потом ответила:
— Пора.
— Так почему-то же ты не уходишь?
— Потому что не хочу, — на грани слышимости выдохнула Гермиона. Она настолько сильно надеялась, что он позволит ей остаться, что когда он не сделал этого, испытала почти обжигающее разочарование.
Гермиона все же вынудила себя подняться. Оделась под нечитаемым взглядом Драко, пригладила растрепанные волосы, смахнула с мантии несколько прилипших соринок — да уж, преподаватель уважаемой школы волшебства, ничего не скажешь!
— Пока, — сказала она уже на пороге. Драко прощаться не стал.
Пока Гермиона шагала по тропинке, сумерки сгустились — стали индиговыми и плотными, словно бархатный покров. Гермиона уже почти дошла к непримечательной дверце церквушки, — здесь был тенистый альков, из которого она аппарировала, чтобы не попасться ненароком кому-то на глаза — когда за ее спиною раздались быстрые шаги.
— Грейнджер, постой! — позвал ее Драко. — Грейнджер!
— У меня уже много лет другая фамилия! — разворачиваясь на носках, яростно зашипела она. — Мне иногда кажется, что ты и не надеялся тогда, что мы выживем, да, Малфой? Не думал о том, что мне, грязнокровке, доведется пользоваться именем твоих славных предков. Думал — помрем, и никто и не узнает. Но мы живы, Драко! Живы! И я все еще твоя чертова жена, а не потаскуха, которую ты можешь прогнать, когда тебе только вздумается!
— Да, — зло усмехнулся Драко. — Так я и думал, ты во всем права, как всегда зришь в корень, Грейнджер.
Гермиона замахнулась и ударила его по щеке. Ударила так сильно, что голова его дернулась, а нижняя губа лопнула, словно перезревшая ягода. На щеке остался пламенеть след ее пятерни, ладонь горела, словно обваренная в кипятке.
— Какой же ты ублюдок, Малфой! — простонала она. — А еще слабак! Надо же, остался без магии, бедняжка какой! Лежал там, в Мэноре, страдал, жалел себя, да? — Гермиона знала, что наверняка пожалеет о словах, сказанных сгоряча, но остановиться уже не могла — так река, вышедшая из берегов, сносит все на своем пути. — Жалел, пока мы воевали! Пока сражались за будущее! Пока умирали наши близкие, наши друзья. Ты знаешь, как умер Снейп? Он умер героем, Малфой! Не трусом, как...
— Как я? — дернул Драко тонкими губами.
— Да, как ты, — вздернув подбородок, решительно заявила Гермиона. — Ты умрешь трусом, если так и продолжить прятаться здесь. И неважно, год пройдет, десять лет или девяносто. Магия, Малфой, — это еще не все. Жизнь продолжается и без нее — да, другая, не та, к которой ты привык, не та, о которой ты мечтал, но все же это жизнь. У тебя не будет другой. И только тебе решать, как распорядиться ею.
Гермиона отступила на шаг и, глядя в побледневшее лицо Малфоя, аппарировала.