2. All I Want for Christmas Is You
До самого кануна Рождества мне жилось почти спокойно.
Я вел рукой по диванной обивке, ровно там, где ткани касалась его вихрастая голова, и пальцы совсем не дрожали. Переставлял туда-сюда его кружку, как артефакт, а потом, посмеиваясь себе под нос, водрузил ее на камин. Мне казалось, что вот-вот, и раздастся тихий стук в дверь, а за дверью — Гарри с какой-нибудь непременно глупой причиной для визита, чтобы сразу стало ясно: он выдумал ее только что, на ходу, и пришел просто потому что ему очень захотелось прийти.
Я не знаю, что бы тогда стал делать с ним — вел бы разговоры за чашкой “эрл грея”, рассказывал бы истории о том и сём, может, достал бы старый фотоальбом, на котором редкими вспышками солнца в пасмурной осени моей жизни высветлены моменты, которые стоит помнить. Как жаль, что у меня нет его фотокарточки. Как хорошо, что у меня ее нет. Может, мы бы молча наблюдали, как в сумеречном заоконье снег сменяет дождь, а потом они, сдавшись, вместе прольются с неба, совсем не страшась раствориться друг в друге — кажется, разное, не способное существовать вместе, а по сути одно.
В ночь, когда он уснул на моем диване, я не мог сомкнуть глаз. Я прислушивался, стараясь вычленить из скрипов и стонов старого дома его дыхание, но тщетно — пульс в ушах бился, как загнанный; пришлось спуститься в гостиную и смотреть на него с предпоследней ступеньки лестницы: он спал беспокойно, то и дело меняя положение тела, смахивая с лица волосы и вздыхая. Я постоял там недолго, миг между тремя и четырьмя глухими ударами старинных напольных часов.
Все во мне вопило о неправильности происходящего, когда я вернулся в постель и натянул на голову одеяло.
Мне жилось почти спокойно до самого кануна Рождества.
* * *
Мишура и Санта, корица и ель, подогретое вино и красная оберточная бумага были моими ориентирами на временном круге жизни. Как только я замечал что-то из этого, то принимался готовиться к празднику и сам. Покупал небольшое рождественское дерево, скромно украшал его игрушками из коробки на чердаке, открывал вино-для-особых-случаев и цедил его до самого нового года — с алкоголем я не дружил. Окна соседей подсвечивали тысячи горящих лампочек, переливающихся оленей и поющих снеговиков, так что я не закрывал шторы в спальне и засыпал, разглядывая эту счастливую вакханалию, прикидывая, во сколько раз увеличивается их декабрьский счет за электричество.
Студентам было не до учебы, поэтому в канун Рождества я отпустил их пораньше — кому захочется корпеть над очередной химической задачкой, когда на улице просыпали мягкий снежный пух, такой белый, что больно на него смотреть? В дверях случилось маленькое столпотворение, слышались споры о том, куда стоит идти отмечать и можно ли слепить снежки из свежего снега, схватятся ли, не распадутся на части прямо в руках? Я слушал это и думал о своем, я вообще в ту пору мыслил ассоциациями, будто бы вовсе всю жизнь не опирался на логику и факты… Так вот, я думал о мистере Поттере, о том, хватило бы у него твердости, смог бы он остаться целым рядом со мной, если бы, конечно, позволил мне дотронуться и сжать себя до хруста в ребрах, до маленьких синяков тут и там; это называется “объятия”, слово такое красивое, мне бы и правда хотелось объять его — но больше того мне хотелось не навредить.
Миг — и класс опустел. Я чуть постоял в окружении покинутых парт и нацарапанных на доске поздравлений, прислушиваясь к себе: вот он ушел вместе со всеми, успокоилось ли сердце, нашло ли обыденный ритм?
— Сэр, — голос раздался вдруг, но я даже не вздрогнул; со вздохом развернулся, встречая его взгляд, — с наступающими вас праздниками. И спасибо, что тогда… В общем, спасибо.
Он протягивал мне открытку — лист плотной бумаги с кардиограммой рисунка на нем: горизонт, ель в снегу, дом, горы; “Счастливого Рождества” в левом углу, наискосок; по крошечному пятнышку чернил понимаю, что открытка самодельная.
— Был в магазине, думал купить открытку, но они все такие блестящие и разукрашенные, представил, что дарю ее вам… Нелепо вышло бы, правда? Вот и решил, что сам смогу лучше.
Он что-то еще бормотал, то и дело поглядывая на бумагу в моих руках, я слышал только обрывки: что-то про снег, праздник, гирлянды и песнопения, а сам не мог отделаться от мысли о том, что он думал обо мне, представлял меня, пытался угодить этой открыткой — и, надо же!, угодил.
— Сэр, вы не против, если я навещу вас на каникулах? Тетка как обычно напечет кексов, вы любите кексы?
— Рад слышать, что вы помирились с родственниками, мистер Поттер. Не думаю, что ваш визит будет уместен, разве что произойдет что-то экстраординарное или вам снова вздумается ночевать на улице.
— Мы не помирились, просто решили взять паузу. Они в это время года стараются быть со мной помягче из-за того, что случилось. Вы же знаете, вы наверняка читали мое личное дело.
— Читал. Там сказано, что вы рано осиротели и были переданы на воспитание в семью сестры матери…
— Так и было, сэр. И вот эта “семья сестры матери” старается хотя бы Рождество сделать семейным праздником, но получается у них не очень и ограничивается разговорами о том, что я непрошено свалился им на головы, но они, благородные и честные люди, приняли меня как члена семьи, несмотря на всю опасность, которая им грозит…
— Опасность? Что за опасность, Гарри? — я так сильно напряг руку, что ее свело судорогой.
— Ох, — он сел прямо на парту, и растаявший снег с его ботинка оставил на полу прозрачный след, — это все глупости. Моих маму и папу убил человек, Том Риддл, который теперь сидит в психушке. Было много экспертиз и осмотров, на основании которых он останется там до конца жизни, но тетя боится, как бы он не сбежал и не пришел за мной.
— Зачем ему вы?
— Он же не тронул меня тогда. Маму и папу сразу убил, а меня не тронул. Соседи слышали выстрелы, вызвали полицию, Риддла нашли прямо возле моей кроватки, сидел смотрел, как я долблю погремушкой об рейки. Он потом сказал, что зря не убил и меня. Что у него теперь есть незавершенное дело, ради которого он и будет жить.
— Не стоит бояться, Гарри, — я положил руку ему на плечо, надеясь, что он не заметит, как сильно она дрожит. — Это в прошлом.
— Кто знает, ха. Всякое может случиться.
Он посмотрел на мою руку на своем плече, а потом заглянул мне в лицо, прямо и ни капли не смущаясь.
Мы попрощались скомканно, Поттер подхватил свои вещи и унесся, оставляя мокрые следы на полу. Я взял его открытку кончиками пальцев, убрал в учительский портфель, надел пальто и выключил в классе свет. В свете заоконных фонарей снежинки танцевали свой странный танец под музыку в моей голове, какая-то старая прилипчивая рождественская мелодия, я никак не мог вспомнить слов, да и не нужно мне было слов, достаточно было того, что я так по-дурацки счастлив.
У меня из головы не шла эта история. Родители убиты так жестоко у него на глазах — разве это могло не оставить следа в его душе? Помнил ли он, может, не головой, а подсознанием, выбрасывало ли они в его сны страшные мгновения той ночи, виделись ли ему безжалостные убийцы в случайных прохожих? Он не просил защиты и понимания, но от того мне хотелось быть защитником, хотелось слышать его еще больше.
Я до сих пор не знаю, как так вышло, почему он так зацепил меня. Может, некоторые люди настроены на один лад, чтобы, когда им доведется встретиться, они сразу срезонировали и вычислили друг друга. Я увлекся им легко и незаметно, и это чувство сразу родилось зрелым, крепким и говорливым, мне не приходилось взращивать его в себе, нет, лишь отбиваться от его настойчивых уговоров скорее сблизиться с Поттером. Я выжидал. Сам не знаю чего. Может, знамения, что мальчишка тоже слышит этот шепот и тоже живет по его указке.
И мое терпение было вознаграждено.
* * *
Стук в дверь, тихий, робкий, а потом еще один, уже смелее. Я стоял, не решаясь открыть и впустить его (я знал, это он, я чувствовал его ауру, присутствие, запах — как вам будет угодно), а потом все же сделал это.
— Знаю, я не должен был приходить, но мне очень уж захотелось к вам заглянуть.
Снег на его плечах таял от тепла натопленного дома, на ресницах повисли маленькие капли, бликующие в свете лампы. Он мялся, не знал, рады ли ему, может ли он скинуть куртку и пройти или должен извиниться и попрощаться. Я помучил его — и себя — ещё пару секунд, а потом сказал:
— Проходите, что толку топтаться возле двери.
Мы разговаривали тихо и неспешно, подстраиваясь под ритм падающего за окном снега. Он порой громко смеялся, ойкал и прикрывал ладонью рот, пряча мальчишескую широкую улыбку, а я любовался им. Я не знаю, видел ли он, понимал ли, до сих пор не знаю, у нас не было шанса это обсудить.
Когда по старому радио заиграла “Тихая ночь”, мы замолчали, вслушиваясь в стройный хор голосов, легких, будто ангельских. Растрепанная челка упала ему на очки, он тряхнул головой, чтобы убрать ее, и из горла свитера показалась шея, тонкая, чуть смуглая, еще помнящая солнце. Пульс, заключенный в синеву вены, бился спокойно, будто бы в укор куда-то заторопившемуся моему.
Я теперь не вспомню, как так вышло, кто потянулся первый, чьи губы искали тепла и нежности, а чьи были готовы подарить их. Но мы поцеловались как-то вдруг, и целовались долго, неторопливо, гладя неуверенными пальцами щеки, пробираясь на шею, в темень волос; мы целовались, радио пело, а снег чуть замедлил падение, чтобы рассмотреть это преступление в окна, подсвеченные гаснущими свечами.
* * *
Когда я только попал в это место, доктор Тревис на одном из сеансов посоветовал мне записать эту историю, чтобы лучше уложить в голове сумбурные мысли. Я пишу и пишу, но мне никак не удается понять главного, я никак не пойму — как так вышло, что в тот год для меня будто бы не существовало других людей; Гарри, Гарри, везде он, только он. Я не могу вспомнить других имен и лиц, хотя, конечно, кто-то был, кто-то говорил со мной, заходил в гости, звонил по телефону, назначал встречи в пабе. У меня были друзья и товарищи, старые знакомые и коллеги, но я никак не могу поверить в то, что они ходили по той же земле, что и мы, дышали тем же воздухом и ни о чем не догадывались.
Я пишу это, и сам не верю — это было?
Все это правда было?