6
Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь плотные синие шторы и нежные тюлевые занавески, словно искры волшебства, наполняли комнату теплым светом. Габриэль поморщил лицо, когда один настойчивый солнечный луч, пробравшись в его мир снов, слепил закрытые глаза. Юноша понимал, что сегодня снова предстоит работа, и, тяжело вздохнув, встал со своей старой, но уютной кровати. Он спустил ноги на пол и на мгновение замер, теребя сонное лицо руками, словно пытаясь разбудить в себе остатки ночного покоя.
Собравшись с мыслями, он взглянул на тумбочку, где стояли старые механические часы, с их мелодичным тик-таком, отмеряющим время. Габриэль начал одеваться в рабочую форму, каждый жест был наполнен привычной рутиной. Затем он вышел из своей комнаты и направился на кухню, где царила тишина и свет, словно утренний мир ждал, когда его наполнят жизнью.
Сотрудники еще не пришли, а мадам Мари, вероятно, продолжала сладко спать в своих покоях. Габриэль принялся за утренние дела. Он с помощью магии вскипятил воду, а затем, используя свои заклинания, аккуратно подлетел к столу посуда, которая плавно опустилась на поверхность, словно танцуя под невидимой музыкой. Палочка в его руке ловко подогрела еду — тосты с яйцом и сыром, которые манили ароматом. Горячий чай уже ждал его в кружке, словно верный друг.
Юноша сел за стол и начал завтракать, позволяя своим мыслям неторопливо перетекать из сонного состояния в более подвижное. Он смотрел в окно, наблюдая, как мир пробуждается, и размышлял о том, как он справляется в этом новом времени, где его жизнь продолжается уже пятый месяц. Скоро он будет отмечать полгода своего нового существования. За это время Габриэль успел узнать множество интересных подробностей из личной жизни своих коллег, хотя не задавал вопросов — просто впитывал атмосферу, как губка.
Кроме того, он с осторожностью копил деньги, тщательно следя за финансами, которые поступали в его руки. Каждый цент был важен, каждый шаг — осмыслен. В этом новом мире он искал не только стабильность, но и свое место, где бы мог по-настоящему расцвести.
Внезапно, словно тень, на кухню вошёл Пол, только что проснувшийся и ещё не полностью пришедший в себя. Он смачно зевнул, растягивая челюсти до предела, и поднял руки над головой, будто пытаясь растянуть каждую мышцу после долгого сна. Его большой живот, обнажённый от задравшейся майки, покачнулся в такт его движений. Мужчина остановился на мгновение, взглянув на Габриэля, что сидел за столом. Тот подпер подбородок рукой и безучастным взглядом уставился в окно — туда, где ранние птицы чирикали, словно напоминая о новом дне.
— Ой, а ты чего ль это... Поспал бы ещё, малёк, — добродушно произнёс мужчина, наливая горячий чай из медленно кипящего чайника в стакан. Его голос звучал мягко, словно ласковая волна, которая убаюкивает утро. Юноша, словно проснувшись от долгого сна, вдруг вспомнил о присутствии Пол и повернул голову в его сторону. В его глазах зажглась искра бодрости и легкой улыбки. Он ответил тихо, с оттенком серьёзности:
— Доброе утро. Я всегда рано встаю. Совесть не позволяет мне спать дольше положенного.
— Эть, батенька, трудяга ты что надо. Хорошо, глядишь, далеко пойдёшь! — он хлопнул юношу по хрупкому плечу широкой ладонью, — Токо вот смеюсь я: сколько тебя не корми, всё один вид — косой да тонкий! Али Кларе велеть, чтоб пирогов мясных да пудингов поболе пекла? — задумался он, почесав затылок.
Габриэль едва заметно улыбнулся и покачал головой.
— Не стоит волноваться, Пол, мне уже не исправиться.
— Ай, ладно тебе... Сильно мы тебя уж кормить не станем, — добродушно рассмеялся Пол, — живи рыбкой маленькой, коли тебе так легче! — Он подмигнул, и в голосе его прозвучало фальшиво сдерживаемое веселье.
Парень уж привык, что тут все вечно подтрунивают над его ростом да худобой.
Их разговор тек неспешно, словно ленивая речка за околицей, и был пронизан особой простотой. Габриэлю всегда казалось, что слова Пола врезаются в его мысли, как ломкие сучки в мягкий песок — простецки и прямо. За эти пять месяцев юноша истово изучал всех, кто работал в старом отеле, скрупулёзно собирая в уме неофициальные досье — кто как улыбается, о чём говорит невпопад, что прячет за тёплым взглядом. Он вовсе не читал умных книг по психологии и не держал себя за знатока человеческих душ. Просто тонкое чутьё и врождённая наблюдательность давно стали Габриэлю надёжным компасом.
Пол был самым что ни на есть деревенским добряком — прост, как ковш колодезной воды, и совершенно не таил своих мыслей. Об учёбе тот никогда и не мечтал: «Зачем мне эти книжки — я вот картошку копать умею!» — любил приговаривать Пол. Служил он когда-то год в далёкой армии, да только военные порядки быстро ему опостылили: всё там чужое да сложное. Вернулся он назад, на родную землю, и от всего сердца полюбил свою простую жизнь. Габриэль не испытывал к нему ни раздражения, ни высокомерия — скорее относился как к простоватому доброму родственнику, с которым можно обсудить планы на день и погоду. О личной жизни юноша предпочитал с Полом не говорить: всё равно тот либо не поймёт, либо махнёт рукой, либо проболтается.
Время медленно подступало к началу рабочего дня, и вот уже за закрытой дверью офиса послышался топот — сначала глухой, будто раскаты далёкого грома, а затем всё громче, всё ближе. В коридоре появилась шумная троица — Клара, Джон и Нора. Они, как обычно, азартно спорили — сегодня причиной ожесточенной дискуссии стал выбор лучшего сорта пива. Их смех и перебранки наполняли пространство лёгкой, почти домашней суетой.
Когда они вошли в кухню, их лица моментально смягчились; в глазах зажглись тёплые искорки, стоило им заметить Пола и Габриэля, уже сидящих за столом с чашками чая.
— О, наши трудяги опять впереди планеты всей! — воскликнула Нора, широко улыбаясь. — Пол, да ты, оказывается, сова с секретными способностями жаворонка! Неужели обошлось без ночных посиделок в обнимку с бутылкой?
Пол недовольно нахмурился. В его глазах мелькнула притворная обида, но голос был добродушен, словно он играл роль, а не сердился по-настоящему:
— Ведьма, опять клевещешь! Как можно так порочить мои невинные привычки слегка расслабиться после тяжёлого дня?
— Ой, сейчас посмотрим, когда Джон перепутает тебя с бочкой пива, — усмехнулась Нора, — хотя, у тебя уже есть запас — в виде твоего пузика.
А Клара подошла к Полу, похлопала его по животу и тот чуть качнулся, словно в такт его жирному брюшку. Смех разнёсся по комнате, звонкий и дерзкий, как у старых приятелей в пьяной компании. Даже Габриэль, обычно только наблюдавший со стороны, чуть улыбнулся.
— А не пора ли нам поработать? — тихо спросил он, наклоняясь чуть вперёд. — Что-то мадам Мари задерживается, а обычно она сразу отдаёт задания...
Все переглянулись, и стало ясно — хозяйка всё ещё не вышла. Это было странно — Мари обычно появлялась как по расписанию, и сразу начинала раздавать указания. Без её руководства работники и палец о палец не ударят.
Клара, стоявшая у стола, вдруг ахнула, широко раскрывая глаза и прикрывая ладонью рот, словно ей пришло озарение. Она чуть присмирела и, с хитроватой улыбкой, посмотрела на компанию. В её лице читались смешанные чувства — и удивление, и предвкушение.
— Да что случилось? Что за хиханьки? — спросил Джон, скрестив руки и глядя с недоумением. — Не томи, выкладывай!
— Да-да! — подтвердила Нора, заигрывая, — если ты хихикаешь, как школьница, значит, что-то важное знаешь.
Клара убрала ладонь от рта, всё ещё улыбаясь, и произнесла:
— Наша дорогая Мари, в поисках своего женского счастья, привела в свои покои одну душу. Понимаете, о чём я? — она подмигнула, играя с мыслями, будто рассказывает грязную тайну.
В комнату сразу влетела волна обсуждений, все пытались понять, что же кроется за этой шуткой.
— А? — спросил Пол, прищурившись. — И что, прямо ночью и с кем это?
— Вчера вечером Мари сидела за дальним столиком, в самой тени, — задумчиво произнёс Джон, потирая бородку. — Лицо у неё было сияющее, будто новенький и чистенький фунт.
— Неужели тот моряк, что хмурит пиво так, будто хочет выпить весь океан? — задумчиво добавила Нора. — Если это он, я даже рада. Кто ещё приносит столько бабла в бар, если не этот моряк?
— А зачем гадать? — вставил Пол. — Вот когда эта парочка очухается к обеду, тогда-то и узнаем, кто грел ей постель. Мари, конечно, постарается тихо увести гостя, но мы-то да всё равно всё - всё узнаем! — в голосе слышалась уверенность. Остальные кивнули, предвкушая интересные подробности.
Как бы ни хотелось провести весь день в праздном веселье, забыв о суете и заботах, — но работа от этого не исчезнет, даже если у тебя в руке волшебная палочка. И потому, с усталым вздохом, компания — две горничные и Габриэль — отправилась в прачечную, где их ждала долгая, утомительная стирка. В помещении было светло и свежо: открытое деревянное окно колыхалось от весеннего ветра, словно шептало что-то на ухо, а солнечные лучи играли на полках и грязных полотенцах, создавая тёплую, живую атмосферу. В воздухе пахло хозяйственным мылом — тем, что горничные делали сами, из жира и золы, — насыщенным и немного горьким ароматом, который напоминал о кропотливом труде. Мыльные обломки, не выбрасывали, а собирали в огромную кучу, после чего топили на печи, давая остыть и снова превращая в ароматное мыло, будто в цикле вечной жизни.
Все сидели на низких деревянных табуретках, между ног у каждого стояли тазики с мутной водой, в которой плавало то самое грязное бельё — полотенца, простыни, рубашки с пятнами и дырками. Габриэль закатал рукава своей формы, его тонкие руки активно терли ткань о рельефную доску с ребристой поверхностью, щедро намазывая её мылом. Юноша работал напряжённо, чувствуя, как жар поднимается к вискам, а руки — неприятно жгутся от холодной воды, которая, смешиваясь с мылом, активнее разъедала нежную кожу. Иногда его волосы, черные и непослушные, попадали в лицо, и он с раздражением откидывал их назад мокрыми руками, морщась от холода и дискомфорта. Он не был привычен к такой тяжелой работе, и всё тело ощущало усталость, словно каждое движение требовало усилий. В отличие от него, Нора и Клара, несмотря на пыль и грязь, казалось, не испытывали никакого неудобства — они весело болтали, смеясь и подшучивая друг над другом, их голоса звучали звонко и свободно, как будто эта рутина — их естественный ритм.
Постоянные разговоры помогали отвлечься от тревожных мыслей, и сегодня они обсуждали работу, людей и даже политику.
— А они поженятся? — вдруг спросила Клара, намекая на Мари и её морячка, — Или это просто ещё одно временное приключение?
— Ну, поженятся и что? — ответила Нора, с силой выжимая мокрое бельё, — Моряк есть моряк — его к воде тянет. Вот уплывёт — и неизвестно, когда его ждать. Может, утонет в море, а может, к другим бабам в порт плыть начнёт. Зачем ей это знать?
Клара помолчала, задумалась над словами сестры и, вздохнув, кивнула:
— Думаю, ты права. Если у Мари мужа нет, она и не будет чувствовать себя настоящей женщиной — всегда как вдова. А зачем ей тогда эти чувства? Пусть ищет кого-то более надёжного, чтобы не было пустоты.
Работа продолжилась. Женщины начали обсуждать политику, и разговор перешёл на исторические события. Нора вспоминала Великую депрессию 1930-х — как там было тяжело: люди голодали, теряли дома, а женщины шли на крайние меры, чтобы выжить. Она рассказывала, как в порывах отчаяния выходили на улицы, чтобы торговать телом, не видя другого выхода. Бедность, безысходность, голод — всё это нависало тёмной тучей над городами, и социальные движения, радикальные партии — всё усиливалось. В самых опасных районах распространялись слухи о том, что правительство и вовсе не заботится о людях, а сирот бросают в приюты, словно топливо для машины.
— Ох, сколько тогда было сирот... — тихо сказала Клара, — как после эпидемии испанки. Матери отдавали детей в приюты, надеясь, что государство обеспечит хоть кого-то.
— А наша маменька, — вставила Нора, — тоже бы нас туда отдала. Но мы уже были взрослыми, работящими, как мужики — разгружали склады, таскали мешки. Вот в школе смеялись надо мной за широкие плечи и сильные руки, но именно они и спасли мне жизнь.
— Да, — вздохнула Клара. — Могли бы и в Святого Вулла сдать, там и хуже. Говорят, что там сирот мучают, держат в голоде и холоде, а умерших не хоронят — словно это не люди вовсе.
Габриэль, услышав эти слова, вскинул голову и невзначай спросил:
— Что за Святой Вулл?
Женщины удивлённо посмотрели на него, не ожидая, что мальчик так вдруг заинтересуется.
— О, это приют, — объяснила Клара, — очень злачное место. Говорят, что там детей морят голодом, а когда кто умирает, тела просто выбрасывают, чтобы никто не видел. Говорят, что даже хоронить их не дают — будто бы там работает какая-то тёмная сила.
— Сто лет он стоит, и всё равно работает, — добавила Нора, поправляя выбившиеся из платка пёстрые локоны. — Детские души, как топливо для поезда, — сгорят и дадут сил работать дальше.
Габриэль хмыкнул, слушая байки. Внутри него всё равно кипела смесь любопытства и недоверия. То, что приют больше похож на ад, — понятно, но чтобы там тела не хоронить — это всё же перебор. Или, может, просто так рассказывают, чтобы пугать людей?
— Всё это лишь слухи, — сказал он, стараясь скрыть в голосе сомнение. — Не стоит верить всяким страшилкам. Наверное, там всё не так ужасно. Или, по крайней мере, не настолько, как рассказывают.
Он встал, потянулся, ощущая затёкшую спину, и взял корзину с уже вымытым бельём, чтобы развесить вещи на дворике. Там было солнечно, хоть и иногда большие облака заслоняли свет, создавая прохладу и тень. Трава на свежем воздухе буйно росла, лишённая ухода, — зелёный ковер, где прыгали кузнечики и стрекотали стрекозы.
Медленно, лениво, женщины развешивали бельё на верёвки, привязанные к старым кольям, вбитым в землю. В воздухе витал запах свежести, смешанный с ароматом труда.
Разговор никак не хотел угасать, словно костёр, что не даёт угольям остыть, даже когда кажется, что всё уже сказано. Нора, щурясь на разбросанные по двору лоскутки солнца, не позволила паузе затянуться — в терпеливом её взгляде сквозила тихая решимость:
— Ну, может, болтовня одна… Мы-то только и слышали — кто что добавит, кто что приукрасит. Но ведь, знаешь, слухи по пустому месту не вырастают — это тебе не мыльные пузыри, а сорняки в огороде. Если разрослось, значит, было чему корни пустить, — в голосе её появилась лёгкая, почти озорная укоризна, как будто сама себе не доверяла до конца.
Габриэль слушал внимательно, потом, притворяясь, будто задаёт вопрос походя, кивнул и медленно спросил:
— Так а где этот злополучный приют прячется?.. Я слышал, что-то там ещё про церковь — или мне почудилось? — Пока говорил, юноша от души встряхивал мокрое, напитавшееся влагой хлопковое покрывало. Резко шлёпнуло оно по ладоням, брызги разлетелись в стороны, и Габриэль повесил его на верёвку, ловко прищепляя края.
Клара, до этого тихая, вдруг остановилась посередине двора. Она повесила последнее бельё — аккуратную простыню с заштопанными уголками — и встряла в разговор:
— Да этот приют, говорят, у восточной околицы стоит, чуть к Уайтчепелу поверни. Место там потёмное, с прошлого века всякая всячина водится. А рядом там церковь святого Луки, стоит на отшибе, весь щербатый забор перекосился. Совсем унылое место, — глаза Клары вспыхнули тревогой, потом смягчились.
Обе женщины сложили руки в мокрые фартуки и опустились прямо на жёсткую весеннюю траву, не боясь испачкать рабочие платья. Солнце щедро струилось сквозь облака, щекоча кожу. Габриэль тоже присел, облокотившись спиной на старую, поскрипывающую балку, вбитую в землю задолго до их появления здесь.
Взглянув вверх, он долго ловил глазами, как белыми парусами кружится чистое бельё на верёвках, хлопочет на ветру — будто встревоженные птицы машут крыльями, пытаясь вырваться из неведомой клетки. По двору витал запах травы, мыла и просто нагретого солнцем земли.
Мысли роились в голове Габриэля, мельтешили беспокойно, как солнечные пятна на его молодом лице. Звал ли его Том? Ждал ли его кто-то за этими городскими закоулками — или это судьба тянет за рукав, подталкивает встретиться с собственной тенью, с отчаянным эхом чужой души?
"Если я — лишь часть судьбы Тома, — размышлял он, лежа в своей узкой кровати вечером после очередного утомительного рабочего дня, даже не заботясь укрыться одеялом, — могу ли я считать свои мысли своими? Или это его забытые желания толкают меня вперёд, словно ветер гонит облака? Всё перепуталось…"
Умиротворённая атмосфера ленивого полудня была внезапно разрушена: дверь прачечной с громким хлопком распахнулась, будто налетевший порыв ветра. На пороге возник Джон — выпрямившийся, с прищуром в глазах и оттенком оживлённости в лице. Утренний мрак ещё не рассеялся окончательно, но в нём уже чувствовалась едва заметная улыбка: скорее не губами, а зорким, внимательным взглядом.
— Эге-ге, — окликнул он, нарочито строгим, но добродушным голосом. — Что же Вы тут устроили? Сидите, как воробьи на проводах, а кто ловить нашего таинственного гостя-то будет? — Он сделал пару шагов, жестом подгоняя остальных, обернулся через плечо и, не скрывая нетерпения, добавил: — Живейте, живейте! Так и улизнёт он, только пятки сверкают.
Габриэль, не теряя привычной вежливости, вскочил и, словно настоящий кавалер, помог подняться сначала Норе, потом Кларе. Те ответили тихими благодарностями, отвели ладонями травинки от подолов своих рабочих платьев и обменялись коротким, доверительным взглядом: в этом взгляде читалась весёлая солидарность. Рабочие перешли на быстрый шаг, а порой и вовсе вприпрыжку пересекали коридор, где резонировали шаги, эхом разбегаясь по тонким стенам старого отеля.
— Ты точно уверен, что наш морячок до сих пор прячется? — спросила Клара, с хмурым недоверием цепляясь за рукав джоновой рубашки. — Может, он и на верфь уже улизнул, а мы тут театральное представление устраиваем ни для кого?
Джон, не оборачиваясь, качнул головой:
— Уверен, как никогда, — ответил он с уверенностью. — Я утром подметал у окна начальства и услышал, как кого-то тормошили. Не обманула меня чуйка. Если сбежит — позору не оберёмся.
Достигнув ресепшена, вся компания перестроилась, заняв наблюдательные посты. Бармен и сторож, сдвинув брови друг к другу, оперлись о край сосновой стойки, сложив руки на груди, готовые наблюдать за спектаклем, что вот-вот должен развернуться. Габриэль, уляжившись прямиком на стол, свободной рукой лениво барабанил по дереву. Горничные, побросавшись по местам за соседними столиками, перешёптывались, как школьницы на перемене — настроение в воздухе царило игривое, почти заговорщическое.
В коридоре кто-то едва слышно чихнул, за скрипом половицы последовала приглушённая реплика Норы:
— Идёт... — прошептала она.
Из прихотливого полумрака коридора, переступая осторожно, словно по стеклу ледяного пруда, показался он — тот, ради кого поднялся этот легкомысленный переполох. Коренастый, невысокий мужичок, лет пятидесяти с гаком, тащил за собой невидимый шлейф усталых дней. На нём болтались коричневые штаны с потертыми деревянными клёпками и клогами на ногах, штаны поддерживали и одновременно не удерживали подтяжки, спущенные с плеч и бившиеся при каждом шаге. Рубаха, застёгнутая кое-как и наперекосяк, расходилась на животе, а на макушке сомнительно держалась пыльная кепка, вот-вот готовая сорваться на пол. Всё его существо излучало осторожность и надежду, что его не заметят — иллюзию, которая тут же разбилась о настороженные взгляды.
Мужчина застыл посреди зала, как застигнутый хищником сурок. На лице тут же вспыхнули багровые пятна смущения, будто детская краска вдруг вылезла наружу сквозь грубую кожу.
— Не морячок... — вдруг сочувственно произнёс Пол, и публика легко вздохнула: ожидание перешло в тихое разочарование и смешки.
Из коридора в гостинице, окрашенном в мягкие тона утреннего света, стремительно выбежала хозяйка отеля, Мари. В её простом домашнем платье, кое-как сшитом из яркой ткани, уютно переплетались узоры с цветами, а нелепый платок, надетый на плечи, словно презрительно протестовал против утренней спешки. Разросшиеся волосы, будто побежденные бурной ночью, копились в небрежном беспорядке, а на щеках, от смущения и ярости, горели румяна, подчеркивающие её страстную натуру. Эта женщина выглядела такой же удивленной, как и её кавалер, который в полудреме, казалось, всё еще не мог понять, в каком мире он оказался.
— Ах вы лодыри! — воскликнула Мари, её голос раскатился по гостиничному холлу, как гром среди ясного неба. Сверкая огненными щеками, она обдала коллег растерянным взглядом, полным упрека и решительности. — Чего стулья греете?! Живо пошли работать!
Ей придавали вес, меткие взгляды, которые поразили своих сотрудников, но те, не обращая внимания на её гнев, продолжали сидеть на своих местах с довольными лицами, как будто не замечая грозы, надвигающейся в их сторону.
— Хозяйка, а где морячок? — не забывая о завтрашнем веселье, наигранно и чуть насмешливо произнес Пол, держа в руках кружку с недопитым кофе. Его слова, распевая, отразились в воздухе, заставляя замереть даже солнце — Иль ты нам вчера его в уху запихнула?
— Так вот почему мясо странное такое было! — громко, как будто желая поддразнить, откликнулась Клара, разразившись хохотом, а за ней, как по цепной реакции, и остальные работники начали смеяться, смеясь до слёз, погружаясь в весёлый хаос.
Пойманный гость, с недоумением на лице, переводил взгляд с Мари на остальных, словно искал объяснение в этом безумии, что царило вокруг. — Какой морячок? — его голос прерывался на словах, пронзая атмосферу глухой неуверенностью и недоумением. — Я же работаю на фабрике…
В ответ на его серьезный вопрос смех загремел ещё громче, разливаясь по коридору и окутывая каждого с лёгкостью утреннего тумана. Мари почувствовала, как гнев сменяется непониманием. Стремясь успокоить своего спутника, она, сделав шаг ближе, сердито скривила губы, но её голос стал теплее: — Ах, не обращай внимания. Эти дураки только шутить и могут…
Мужчина робко кивнул, избегая взгляда сотрудников, словно боясь, что его застигнутые на месте преступления глаза выдадут всё. Его плечи были опущены, а в движениях — смятение и стеснение. Хозяйка отеля, женщина с проницательными глазами и тонкими губами, мягко, но настойчиво положила руку ему на спину. Её прикосновение было одновременно теплым и решительным — она начала мягко, но уверенно подталкивать его к выходу. В голосе слышалась тихая забота, словно она пытается защитить его от чего-то неприятного: «Пошли, всё уже позади», — бормотала она успокаивающе, при этом заверяя своего кавалера: «Мы ещё обязательно увидимся». В её глазах читалась искренняя надежда и чутье на то, что всё скоро уладится.
Когда дверь за ними захлопнулась, лицо женщины мгновенно изменилось. Добродушие исчезло, уступив место холодной решительности. Она повернулась к своим подчинённым — группе сотрудников, которые в этот момент пребывали в хорошем расположении духа, будто ничего не произошло. Их улыбки и легкое настроение казались чуждыми в этой напряженной сцене.
— Ну и что вы тут делаете? — спросила Мари с легким недовольством в голосе. Её глаза сверкали чуть настороженно.
Сотрудники беззаботно пожали плечами: один из них улыбнулся и пожал плечами так широко, что даже морщинки вокруг глаз проявились.
— Да просто так сложилось... — начал Джон с невинным видом. — Мы вот чай решили попить вместе!
Мари скептически подняла брови и склонила голову набок.
— Чай? — произнесла она с легким сарказмом. — Ох, не надо меня за дуру держать. Чай они решили попить! Если вы врёте — делайте это поубедительнее!
Её голос прозвучал твердо и чуть холодно, словно она уже разобралась во всей ситуации и ждала лишь подходящего момента для разъяснений. В воздухе повисла тень недоверия и скрытая напряженность, словно эта простая беседа могла раскрыть гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.
— Не гневайтесь, хозяйка, — тихо произнёс Пол, его голос звучал смягченно и с примирительной ноткой. — Просто детское любопытство. Мы ведь всего лишь немного заинтригованы, ничего больше.
В ответ его слова присоединились к ним кивки и одобрительные вздохи. Взгляд Норы стал мягче. Она медленно поднялась со стула , словно медведь, просыпающийся после долгой спячки, и начала крадучись приближаться к Мари — как к дикому животному, которое может в любой момент рвануться в сторону.
Когда она подошла ближе, её движения были плавными и осторожными, словно она боялась спугнуть хрупкое спокойствие. Нора мягко потёрла плечи хозяйки ладонями — жестом утешения и успокоения. Её пальцы были тёплы и нежны, словно она пыталась передать через прикосновение всю свою доброжелательность и понимание.
Мари почувствовала тепло её рук и чуть улыбнулась — несмотря на всю напряженность ситуации, в этом жесте было что-то искреннее и человеческое.
Мари немного успокоилась, её лицо смягчилось, и в глазах появилась тень усталости. Она вздохнула и, чуть помедлив, спросила, словно сама не ожидая ответа:
— Ну что же с вами делать?
Её голос прозвучал чуть тише, с оттенком безысходности. — Вот же сплетники даже ребёнка втянули в свои игры.
В этот момент за столом сидел Габриэль — молчаливой тенью, его зелёные глаза внезапно вспыхнули удивлением. И вдруг — лёгкий, искренний смех разнёсся по комнате. Другие участники компании легко засмеялись, их голоса зазвучали свободнее и теплее. Слегка напряжённая атмосфера от недовольства Мари будто растаяла сахарной глазурью на пирожном, уступая место привычному спокойствию и непринуждённой беседе.
Кто-то легко потрепал Габриэля по голове — как бы подчеркивая его добродушие, детскость и наивность. Нора мягко сказала, всё ещё поддерживая Мари за плечо:
— Он просто слишком добр и вежлив, поэтому тоже принимает участие в наших развлечениях. Все таки мальчик стал частью нашей семьи.
Габриэль вздохнул тяжело, закатив глаза и чуть наклонив голову вниз. Его лицо выражало смирение и упрямство:
— Я же не ребёнок... Мне уже восемнадцать. Вроде бы работаю здесь полгода, но меня воспринимают слишком легкомысленно.
Он произнёс это с лёгким раздражением в голосе, словно пытаясь доказать свою взрослость миру вокруг. Время неумолимо двигалось вперёд, и всем пришлось отправиться снова работать. Мари, словно опытный дирижёр, ловко и уверенно раздавала указания своим сотрудникам, её голос звучал ясно и строго, наполняя пространство командным ритмом. Она делала это не просто так — её жесты были полны решимости, а взгляд — холоден и проницателен. Внутри она мстила тем, кто почти под самой дверью сторожили её и её кавалера, словно напоминая им о своей силе в этом месте.
Недовольные вздохи и жалостливые попытки вызвать сочувствие мелькали в воздухе. Работники смотрели на неё с искренней жалобой и усталостью. Они старались поймать её взгляд, надеясь на каплю сочувствия или хотя бы снисходительности. Но Мари лишь качала головой — медленно, непреклонно, словно отказываясь уступить их просьбам. Её лицо оставалось спокойным, а губы — чуть изогнутыми в мягкой улыбке, которая казалась одновременно доброй и холодной.
Так прошёл остаток дня — в напряжённой тишине, наполненной лишь тихим шорохом работы и тихими мыслями. Время словно застыло в этом ритме — ни шагу назад, ни шагу вперёд. Только она одна оставалась неподвижной в центре этого хаоса, уверенная в своём праве держать всё под контролем.Время стремительно уносилось вперёд, и с приходом июня всё вокруг наполнилось особым теплом и движением. Лёгкий ветерок, играл с опавшими лепестками белых яблонь, что в конце мая наполняли воздух своим чарующим ароматом. Их тонкие цветочные нити, словно призраки прошедшей весны, кружились в воздухе, создавая невидимую паутину нежности и воспоминаний. Но заметить это мог только тот, кто оказывался на окраинах Лондона — там, где каменные джунгли города немного уступали свои права природе. Там, где зелень растягивалась по краям улиц и аллей, словно живое дыхание земли.
В их отеле — небольшом уголке — царила особая атмосфера: серые щербатые дороги переплетались с буйной зеленью, которая росла прямо у стен здания непокорными клочками. Габриэль трудился на улице. Он работал один — вдалеке от чужих глаз и суеты, что только помогало ему сосредоточиться и выполнить задание быстрее и точнее. Его волшебная палочка казалась продолжением руки: с её помощью он мог творить чудеса, превращая обычную рутину в магию.
Иногда юноша забывал о том, что он — волшебник. В такие моменты Габриэль ощущал себя просто мальчиком из деревни или сиротой из городского переулка — безпризорником, начинающим верить в выдуманную им же биографию. Использовать свою силу приходилось только в полном одиночестве: без посторонних глаз и лишних ушей. Но в последнее время его редко оставляли одного — словно кто-то боялся бросить его наедине со своими мыслями или силой.
Другие сотрудники отеля будто старались заполнить всё пространство вокруг него: они постоянно болтали с ним или просто находились рядом, создавая ощущение живого окружения.
После работы Габриэль застыл в тени раскидистого дерева — высокого и крепкого. Он опирался спиной о ствол, устремив взгляд в даль. Постояв ещё немного, юноша, слегка колебаясь, решил дойти до кабинета директора. Стоя у порога, он чувствовал волнение, что словно невидимым грузом давило на его плечи.
Мари как обычно находилась на своём месте — за столом, окружённая кипой бумаг и документов. Её взгляд был сосредоточен на череде строчек, но когда юноша робко постучался и открыл дверь, она подняла голову и взглянула на него. В её глазах мелькнуло любопытство и чуть заметное удивление. Женщина подняла брови в ожидании: что же привело этого мальчика сюда в такой момент?
— Мадам Мари, — начал Габриэль тихо и с некоторой неловкостью в голосе. — Можно ли я вас попросить отпустить меня в одно место? Это очень важно.
Мари сделала удивлённое лицо — её брови приподнялись ещё выше. В голосе прозвучала скрытая тревога: она почувствовала что-то необычное в его словах.
— Боже мой, что-то страшное случилось? — спросила она с лёгким оттенком волнения. — Такое начало уже пугает меня.
Юноша медленно подошёл к её столу, качая головой и стараясь выглядеть уверенно. Его глаза были полны искренней решимости.
— Нет-нет, всё не так плохо, — ответил он мягко. — У меня нет дурных новостей. Просто есть дела особой важности... — он замолчал, словно подбирая слова или пытаясь понять сам себя. — Правда пока я не могу сказать какие.
Лицо Мари немного расслабилось; тревога исчезла из её взгляда, уступив место спокойствию и любопытству.
— Это первый раз за всё время, когда ты просишь меня о чём-либо так серьёзно,— сказала она мягко и улыбнулась чуть теплее. — Ты всегда выполняешь свою работу честно и без лишних вопросов. Такой скромный и порядочный мальчик… Поэтому я могу спокойно отпустить тебя куда угодно, милый.
Габриэль почувствовал облегчение и искренне поблагодарил её за доверие. Он заверил женщину, что вернётся поздно вечером и быстро направился к своей комнате. Там он начал собираться: отодвинул ящик комода и взял все деньги, что накопил за ежедневным трудом без выходных и взял свою мантию, запихнув её в сумку. В его движениях чувствовалась решимость: он знал, что впереди его ждёт важное испытание.
Габриэль вышел из отеля и быстро пошагал по узкой улице, направляясь к ближайшей автобусной остановке — единственной возможностью добраться до одного места. Время было днём, солнце ярко светило, и город казался особенно оживлённым: прохожие спешили по своим делам, а в воздухе витал запах свежей выпечки и городской суеты. Но несмотря на это, Габриэль чувствовал себя немного потерянным — ориентироваться в незнакомом месте было непросто. Улицы казались запутанными, а названия остановок — незнакомыми. Он немного заблудился, свернул не туда, чуть не пропустил нужную улицу. Однако со временем, прислушиваясь к звукам и ориентируясь по знакомым деталям — старым вывескам и редким прохожим — он всё же нашёл искомое место.
Наконец, он заметил знакомую вывеску: ту самую, что светилась тусклым светом в полумраке. Бар «Дырявый котёл» стоял в глубине переулка, его фасад был таким же старым и загадочным, как и в его родном времени. Внутри царила та же атмосфера — полумрак свечей даже при дневном свете создавал ощущение тайны и уединения. Только посетители могли подсказать, в каком времени он находится: они были одеты в широкие мантии с рюшами и остроконечные шляпы — странные и немного эксцентричные. Их фигуры казались органичной частью этого магического антуража.
Габриэль, надев свою мантию, осторожно прошёл мимо входа, стараясь не привлекать внимания. За барной стойкой он заметил Тома — бармена. Мужчина был на своём месте: крепкий и бодрый. Но что удивительно — он выглядел намного моложе того старика, которого Габриэль помнил из своих воспоминаний. В девяностых Том был уже седым и сухим стариком с морщинистым лицом; сейчас же он казался энергичным молодым человеком с яркими глазами.
Когда юноша прошёл мимо бара, направляясь к заветной стене — скрытому входу в магический мир — его сердце забилось чуть быстрее. Он знал: за этой стеной скрывается то самое место, где всё начнётся или закончится. Габриэль остановился на мгновение тупика, ощущая невероятный трепет. Стена медленно разошлась в стороны от правильного надимания кирпичей, открывая таинственный для простых людей путь — туда, где магия переплеталась с прошлым и будущим.