𔗫15. Akumu no Meikyuu.
Кровь луны на стенах,
В лабиринте снов блуждаю,
Где же выход мой?
***
21 февраля 1995.
Ироха проснулась от того, что за окном лязгнул замок: снег лёг, как будто и не собирался больше двигаться. В палате больничного крыла было светло и слишком тихо, звук её собственного дыхания казался в этом свете нескончаемым. Рука болела; шрам на запястье жёг не столько телесно, сколько словно нагадил в памяти: слово, вдавленное в плоть, начинало жить своей собственной жизнью, шептать под покровом сна.
Она думала о словах Рейны - «тень всегда работает на хозяина» - и о письмах отца, куда он прятал советы в виде практических фраз: «Если хочешь, чтобы тебя не заметили - научись смотреть не глядя». Теперь эти советы были и для неё кровью, и для неё картой. Ироха сидела у окна и долго чесала ногтем по краю медальона. Серебро было тёплым. Маленькая вещица, и одновременно якорь, напоминавший: не ты первая, и, возможно, не ты последняя.
Когда в палату вошли остальные, воздух наполнился шуршанием бумаг и словами, которые уже стали привычными - «план», «не в одиночку», «наблюдать». Рейна разложила новую пачку копий из архивов, Анна привела выписку следов Хагрида, Сая сообщила о слухах с рынка. Все были уставшие, но глаза у каждой горели по‑разному: решимость у Рейны, рваная тревога у Анны, хладнокровный интерес у Саи.
- Мы действуем по плану, - сказала Ироха, хотя внутри всё ещё ворочался кошмар: блеск палочки, голос в маске, и это слово, выжженное в плоть. - Причал завтра после обеда. Рейна - архив. Анна - Хагрид. Сая - базар. Я проверю документы отца и пути поставок. Никто один. Ни ногой в ночь без свистка Пэнси, -
Споры вспыхивали, как искры: Анна требовала идти резче, Рейна настаивала на методичности; Сая хмыкала и говорила мало, но делала записи о людях, которых встречала. Было слышно, как в их противоречиях куется план: дети знали, что голые эмоции - плохие инструменты в этой игре. Лучше - холодная статистика и зубрёжка улиц.
Потом в палату постучали осторожно. Драко стоял в дверях, его лицо выглядело потертым недосыпом. Он протянул невзрачный конверт, и в комнате на мгновение стало неуютно тихо: все взгляды перешли к нему и к тому, что он вручил.
- Списки за прошлые годы, - сказал он сухо. - Через знакомых. Сопоставила, как обычно, мать. Номера, даты, пункты назначения. Ничего прямого, но если у вас есть уши, это можно прочесть, -
Рейна принялась вскрыв сверток; бумага шуршала. На одном из листов мелькнуло имя коллекционера, который по описанию был нечастым гостем рынков: «частный покупатель высокого ранга» - и адрес, замаскированный под «дом в пригороде». Ироха рассматривала строку: там же был код, на который отец когда‑то обращал внимание - «особая цена». Она вспомнила пояснение в папиных письмах: особая цена - знак, по которому «свои» узнают товар. Кто платил такую цену? И кому это было нужно?
- Это не прямая улика, - пробормотала Рейна, - но то, что закупки идут на «частного покупателя высокого ранга», уже далеко не случайность. Кто‑то с деньгами и вкусом покупает не просто хлам. Нужны наблюдения, -
Анна поставила на стол тёплую кружку чая и сказала то, что думала вслух:
- Нам не нравится, что это похоже на частные приказы. Люди с властью прячут вещи от взрослых, - она стукнула кулаком по столу. - И это делает всё ещё опаснее. Если мы наткнёмся на логово, мы не сможем сами с этим справиться, -
Её слова - мрачные, но точные - повисли в воздухе. Ироха чувствовала, как в её голове снова образуется лабиринт ощущений: долг, страх, долг перед памятью отца. Она привязала рукой медальон, который дрожал у неё в ладони, и на мгновение в её груди появилось ясное действие - не месть в разрыве, а цепь мелких шагов, которые могли привести к правде.
Позже, в архиве, Рейна нашла то, что заставило всех притихнуть: старые коносаменты, аккуратно подписанные - отправитель «Ассоциация редких предметов», получатель - «частный дом: М…». Буква была подана так, будто кто‑то целенаправленно замарал часть имени. Рейна помолчала, потом провела пальцем по букве.
- Они не скрывают, - сказала она просто. - Они лишь оставляют за собой дымовую завесу. Но эта «М» не случайна. Это знак того, что товар идет не в лавку, а в руки, которые могут купить тишину, -
Никто не сказал вслух то имя, которое висело в каждом из них, но все почувствовали его: в библиотеках у знати есть свои привычки, и некоторые фамилии звучали как звон: они открывали двери там, где другим стыдно спрашивать.
Ироха вышла из архива в зимний воздух и позволила себе на минуту быть просто той девушкой, которая любила учиться. Её мысли, однако, возвращались к грубой маске в пещере, к шраму и к отцовским строкам о «языке тени». Она понимала уже кое‑что из того, что раньше казалось расплывчатым: японские маги - и Махотокоро в частности - многие годы вели дела иначе. Их школа была храмом знаний, где коды хранились не только ради себя, а ради баланса двух миров; их методы казались чужими и непонятными, и потому опасными. Те, кто не терпел «чужаков», редко слушали объяснения: чужая мудрость - это угроза устойчивому порядку старых домов, и это давало повод тем, кто хотел, чтобы кто‑то исчез.
- Почему японцев… боятся? - Оказалось, что вопрос, который сама себе Ироха задавала в сумраке больничной палаты, сейчас вырвался наружу вслух у неё, медленно, как будто боясь ответа.
- Потому что мы храним секреты, - ответила Рейна без долгих раздумий. - И потому что наши секреты нужны тем, кто желает власть. Мы боимся не столько их, сколько их способностей видеть за грань. Они боятся, что наша магия может разрушить их удобные истории. А ещё, наши связи: мы работали с теми, кто умел делать то, что им не нравится. Это делает нас удобной мишенью и выгодной добычей, -
Анна добавила резче:
- И потому что мы не «вписываемся» в их цепочки. Наши знания - это не только заклинания, это способы прятать правду. Когда правда мешает чьим‑то планам, её выжигали, -
Ироха кивнула: в её голове складывался отрезок истории, короткий, но острый. Отец не был случайной фигурой; в письмах и делах виднелся профиль человека, который плёл сети, прятал следы, знал, как запечатывать вещи, чтобы никто не нашёл. Он работал тихо, часто пересекал границы, нарушал удобные молчания. И за это кто‑то ему заплатил смертью. Заплатил, потому что умел. Заплатил, потому что боялся. Заплатил посланник, действие совершённое по приказу - вот что теперь знала Ироха: приказ был откуда‑то сверху, и цель была лишить мира не просто человека, а его голоса.
Она чувствовала, как кромсается старый лабиринт в её голове: кошмары, документы, обмен товарами, «особые цены», «частные покупатели высокого ранга». Всё это было ещё далеко от ясной картины, но потолок её мира снова стал дышать. Не страхом, а намерением.
Внизу, на причале, где они собирались завтра, огни мерцали как звёзды, укоренённые в земной грязи. Ироха понимала: лабиринт кошмаров не только про её ночь и её шрам. Это был лабиринт чужих намерений, выложенный дорожками сделок и печатей. И если они и собирались пройти его, то шаг за шагом, тихо, с картой в руке и друзьями рядом.
Когда она закрыла тетрадь, Анна взяла её за руку и с такой обычной болью в голосе, которой хватало на все их тишины, сказала:
- Мы не знаем, кто отдал приказ. Но мы знаем, как читать след. И мы узнаем. По чуть‑чуть. Как врачи читают болезнь, -
Ироха в ответ ничего не сказала. В её груди было как будто две волны: одна - страх и спазм от шрама, другая - прохладная решимость. Они обе были реальны. Но утром - завтра - она пойдёт на причал и будет читать документы отца, будто это было упражнение по трансфигурации: медленно, внимательно, без суеты. И если кто‑то захочет перепутать их следы - пусть попробует. У детей есть одно преимущество: они замечают то, что взрослые спешат пропустить.
Снег падал. Лабиринт кошмаров становился чуть менее непроходимым. Однако в уголке её зрения кто‑то прошёл тенью, оставив на ступенях причала странный знак, не треугольник и не букву, а узор, который мог означать многое, или ничего. Они заметят завтра. Они соберут факты. И будет ещё много споров, и много маленьких жестов: чашка какао, цепочка с сакурой, медальон в ладони, взгляд, который не произносит слов, но говорит больше них.
В этом лабиринте им предстояло учиться выживать. И идти медленно.
***
22 февраля 1995.
Утро после бурной ночи было серым и тяжёлым, но не от сна: от веса решений. Ироха проснулась с ощущением, будто кто‑то положил ей на грудь камень и медленно крутит его в ладони. Медальон у неё в кармане стучал по рёбрам, как маленький напоминатель - не одна. В голове гулко звучало: факты. Документы. Следы.
Рейна уже ждала у стола с новыми листами: список торговцев, номера карет, имена, которые повторялись как названия болезней. Анна пришла со сводкой от Хагрида, в руках её мешочек с оттисками грязи, снятыми со скал. Сая молча положила перед Ирохой небольшую бумагую полоску-вырезку из газеты: объявление о редком ножёчке, проданном за «особую цену».
- Там ещё одна запись о покупке, - сказала Рейна, глядя поверх очков. - Покупатель указал «приставка M.», два раза за месяц. Не просто M, с точкой. Некоторые оставляют инициалы, когда прячут смысл под молчание, -
Ироха провела пальцем по строчке и ощутила, как в груди сжалось нечто знакомое - выцветшая буква в старых пергаментах её отца. Сердце в ответ не замедлило, но шаги стали осторожнее.
- Мы не можем бросаться, - тихо сказала она. - Если кто‑то в курсе схемы, то он умеет менять маршруты. Надо не просто следовать, нужно понять, кто ставит правила, -
Анна злилась так, что её спокойный голос был как заточенное железо:
- Ты говоришь, «понять». А если это тот, кто смотрит сверху? Пока мы тут «понимаем», он отправляет то, что прячет, подальше. Нужно действовать, -
- Действовать как? - спросила Рейна. - Ночью в пещеру? Это уже было, и мы почти не вернулись. Мы играем не в героев. Мы копаем факты. Если у нас есть имя, идём к людям, кто ордеры подписывал. Закон и бумага - вот наша броня, -
Сая пожала плечами, её голос был ровным и холодным:
- А ещё можно слушать. Люди болтают, когда им жарко. Я пойду на рынок завтра, посижу у прилавков, узнаю, кому недавно привезли «особые вещи», -
Ироха молчала. Она думала не о «кем» или «что», а о том, что слово на её запястье - не просто оскорбление, а метод: метка, демонстрация силы. Кто способен таким образом пометить? Кому выгодно, чтобы клеймо позора висело на чужой коже? Ответы не приходили легко, и это её раздражало больше всего.
***
Снежная пыль ложилась на корешки книг, как пыль веков, и в этом мягком молчании каждый шорох приобретал значение. Девочки разделились по обязанностям не потому, что им хотелось играть в сыщиков, а потому, что мир взрослых работал по другим правилам, громким и рвущимся. Они знали: если сразу поднять тревогу, противник просто сменит скрытые маршруты, очистит «грязную» территорию, пересадит товары в другие цепочки, и след исчезнет как дым. Вызов большой силы означал не спасение, а чистку, и за ней последует замета. Поэтому их способ - тихий и медленный - был смыслом сам по себе: они искали не громкие улики, а тонкие рычажки, которые не увидят те, кто привык закрывать глаза.
- Мы действуем как… как археологи, - пробормотала Ироха, перебирая строки в свитке отца. - Они выкапывают, а мы пытаемся понять, куда именно укрывают. Важно не попасться на их маршруты, иначе всё пропало, -
- Или как плуты, - бросила Рейна, - но более аккуратные. У нас нет армии, но есть глаза и уши. Мы не хотим, чтобы кто‑то «помог» нам и испортил все доказательства, -
Анна помолчала, затем тяжело кивнула:
- И ещё потому, что взрослые… они видят по‑другому. Они боятся, что если знают - значит должны действовать прямо сейчас. А быстрые действия, это их стиль. Мы же можем ждать, наблюдать, возвращаться и складывать, у нас есть время и гибкость. Это наше преимущество, -
Сая, глядя в пустоту, добавила:
- И ещё одно: если мы пойдём к начальству с половинчатым списком, они будут скрывать информацию «ради безопасности». А «ради безопасности», значит, они закроют дыры, и нам никто не скажет ничего полезного, -
Так и работали: тёплое слово бармена стоило записи, шорох наладчика - приметы машины, чей‑то раздражённый комментарий о «необычной закупке» - имя, прочерченное в тетради. След за следом, но каждый шаг был как шаг по тонкому льду.
Утром 23 февраля им повезло меньше, чем обычно. Сая вернулась с пустыми ладонями и тяжёлым лицом: на базаре тот самый старьёвщик, от которого ожидали рассказов, исчез. Лавка закрыта, за воротами налеплена бумага с большой печатью. По улице прошёл слух: ночью к баржа пришёл ржавый фургон, грузчики вскрыли контейнеры «на просвет». Кто‑то видел номера, но номера оказались поддельными. Кто‑то утверждал, что видел карету с «M» заехавшей в поместье, но хозяин этот отрицал, а люди, которые «знают», замолчали при упоминании имени.
- Значит, нас заметили, - сказала Рейна, гладя карандашом карту. - Или кто‑то у них в сети работает, -
Ироха почувствовала, как сердце подскакивает: в лабиринте, который они осторожно расчищали, кто‑то вдруг взялся за мотыгу.
Они поменяли план молча и быстро. Снова не к взрослым, к соседям, к помощникам, к тем, кто привык «не видеть» важное. Анна пошла на ферму Хагрида с другим списком вопросов; Сая вернулась на рынок под видом туристки и услышала новые фразы; Рейна ушла в архивы, где старые пергаменты могли подсказать старые маршруты. Ироха, вместо причала, направилась в более людное место - к причалу торговой гильдии, где юридические документы хранит бюрократия, и они опираются на бумагу. Там легче было заметить подмену.
Именно в тот день их нитка оборвалась резко и на грани. Не потому, что они упустили след, а потому, что кто‑то устроил ловушку. Вечером, когда Рейна, уставшая и бледная, вошла в гостиную, все начали сразу говорить тоном, который не терпит сомнений:
- Кто‑то прочёл наш план, - выдохнула она.
- Как? - спросил Драко, появившийся как тень у двери; он выглядел усталым так, будто не было сна двадцать четыре часа. - Кто выдаёт сведения? -
- Моя карта исчезла, - добавила Анна. - Было три копии; одна у меня, вторая у Рейны, третья у Саи. Сегодня утром одна копия оказалась перевёрнута местами в архиве. Это мелочь, но мелочь означает: кто‑то проверял по нашим меткам, -
Ироха закрыла глаза. У неё в руках был компас, и теперь стрелка казалась не просто указывающей в тьму - она дрожала, как живая. Это была не обычная утечка; это было предупреждение.
В ту же ночь, где‑то глубже, в месте, где стены были в чернильных рунах и воздух пах старым металлом, шептались другие голоса. Маскировка была плотной, и слова летели тем же шёпотом, что повредил Ирохе память - уверенными, разгневанными, тихими.
- Эти дети, - говорил один голос, низкий и острый. - Они слишком умны. Они плетут сеть, -
- Малфой? - прозвучал второй, с лёгкой усмешкой. - Его девушка? Дамы у него хорошие, -
- Это не девушка, - глухо отозвался третий. - Это проблема. Они копают там, где нам нужно работать, -
В комнате, где свечи горели холодным светом, сложился круг. Один из мужчин, голос которого чуть дрожал от раздражения, произнёс имя, от которого в сердцах у многих появлялась ледяная пустота:
- Люциус, -
И усмешки оборвались. В этот момент из тени вышел он сам: высокий, вечно прямой, с лицом, которое редко выражало эмоции открыто. Голос его был ровен, но от него шла команда.
- Эти девочки мешают. Они играют в чужую игру. Вы посчитали их пустышками, это была ваша ошибка. Слишком много шума. Люди должны знать своё место, - тоном, который давал приказы, а не просил.
Люциус Малфой, скрестив руки, поджал губы.
- Мы уже нашли следы, - проговорил он. - Сеть сокращается, но дети... они не понимают, с кем связываются. Я предлагаю убрать шумящие элементы, тех, кто чрезмерно любознателен у рынков, - шёпотом, который мог превратиться в приказ.
Ещё один голос, более тихий, но с явной злостью:
- Дети непредсказуемы. Но их можно сломать. Пугать легче всего. Запечатывать, не оставлять следов. Или... можно просто заставить их поверить, что ничто не осталось. Это работает с такими, как они, - он усмехнулся.
Внезапно фигура в центре круга дернула плечом, и голос, который за все эти годы звучал как вырезанный лёд, прервал разговор:
- Вы теряете терпение. Это плохо. Малфой, вы рядом со мной, а у вас в руках - слабые сети. Я не хочу услышать про провалы. Делайте своё дело. И помните: дети теперь опасны не потому, что умны, а потому что у них время, -
Это была не простая отповедь - это было указание: убрать раздражение, убрать следы.
***
Ночь, за окнами - белая плеть. В гостиной Махотокоро горел одинокий фонарь; его свет резал темноту, оставляя полосы на полу, как дорожки, по которым не следуют те, кто боится наступить. Ироха сидела за столом, перо в руке, но взгляд её уходил в снег, туда, где накануне были ложные следы, где кто‑то аккуратно переставил кости и наклеил бирку с «особой ценой». Сердце всё ещё звенело от удара по запястью; шрам жёг внутри, как напоминание, что память может стать ловушкой.
- Мы ведём игру в длинную, - прошептала Рейна, не отрываясь от карты. - И эта игра - не для быстрых бросков. Если они ожидают шумной мести, они поменяют маршруты, -
- Но они и так поменяли что‑то, - Анна дернула пером по бумаге. - Лавка закрыта, фургон снят, а наша карта оказалась в архиве перевёрнутой. Кто‑то читает нас как открытую книгу, -
Ироха опустила взгляд на медальон у себя на груди. Малфоев компас тихо гудел в кармане; стрелка дрожала, как живой компаньон, но сама она знала: нужно не только следовать стрелке, нужно учиться понимать, кто дергает за нитки.
Она ушла в свою комнату. Внутри таяние, где воспоминания и разум сходятся в узел. Она вспоминала отца не как героя и не как мошенника, а как человека, который владел языком тени, и его язык теперь использовали против неё. Мысль об этом делала её хрупкой, но после каждого такого приступа приходило не отчаяние, а распалённая решимость. Она взяла перо и написала: «Не в одиночку. Факты. Доказательства».
На следующий день их нитка была намеренно укорочена. Накануне кто‑то разместил в порту фальшивый коносамент - точная копия тех записей, что Рейна находила в архивах, и на нём, как перст судьбы, снова внезапно появилась «M.» с точкой. След увёл в сторону одноимённого коллекционера из Блэк-Таун - человека, который действительно имел странные привычки, но ничтожного политического веса. Девочки разделились: Сая в лавку, Анна к Хагриду, Рейна в архив, Ироха к причалу. Это была искусная приманка: мягкая, правдоподобная, слишком удобная.
Они приняли приманку.
На причале коробки стояли аккуратно, шёпот ветра гулял между палубами, и кто‑то - умелый, методичный - оставил только то, что нужно: не прямую улику, а намёк. На одной из коробок, под слоем соли и ржавчины, лежала лента с тем самым знаком - перевёрнутым треугольником, но дополненная другой линией, чуждой их образцу. Для глаза Рейны это было заметно, она сжала кулак.
- Это сделано искусно, - проговорила она, проверяя метки. - Кто‑то старается нас запутать… и делает это с оговорками. Слишком аккуратно, -
Они работали по плану: получать информацию, фиксировать, не вмешиваться. Но ловушка была уже заготовлена. На ночном закате несколько фигур в плащах встречали тихих шептунов - Пожиратели, которые любили эти игры. Они смотрели на карту, вписывали новые линии.
- Эти девочки умные. Они копают глубже, чем ожидалось, - произнёс один, голосом, каким режут лёд.
- Слишком умные, - откликнулся другой. - Лучше сломать им ноги, чем давать понять, кто ответственный, -
- Вы бы предпочли кошек? - усмехнувшись, добавил третий. - Они бегают, но не думают. А дети… дети думают слишком много, -
В другом конце тени, слабее, но холоднее, прогремел голос, от которого там, где растёт страх, вздрагивает земля:
- Малфой, ты заботливо спросил, каков план? - голос был ровен, как лезвие. - Я не хочу услышать о провалах, -
Люциус, ровный и сдавленный за пределом маски высокомерия, ответил тише:
- Я делаю, как сказано. Они пойдут по следу «M.», там и окажутся. Мы лишь ускорим картину, -
- Ускоришь - получишь шум, - проговорил он, - а шум - это кровь, -
- А дети не знают, что такое остановка, - со вкусом железа отозвался тот, кто стоял выше. - Пусть поиграют. И пусть они боятся. Страх - наш инструмент, -
Тонкая пауза. Потом - как присказка - тихий смех.
На причале стало холодно по‑особенному. Девочки, собравшись вместе, вошли в заброшенный дом, где запах соли смешивался с чем‑то горьким, неестественным. Там стояли ящики, плотно уложенные. На одном - знак. На другом поддельные коносаменты. Сердце у Ирохи застучало быстрее. Интуиция, отточенная часами чтения, шепнула: "Не верь простоте".
- Сая, посмотри эти марки, - тихо сказала Ироха. - Что-то не сходится, -
Сая склонилась: на этикетке буквы были выдавлены не так, как обычно, буква M имела маленькую точку, скрытую под слоем соли, ровно как в том подставном документе. Рейна поднес перо, сравнила штриховку и побледнела.
- Это ловушка, - прошептала она. - Они хотят, чтобы мы нашли это, -
Они уже были в ловушке.
Сомнение зажглось в воздухе, но действие было стремительным: из темноты выросла тень. Не одна, несколько. Резкие движения, заклинания - и небо вокруг взорвалось ледяной болью. Свет от палочек погас. Паника - первый враг. Девочки среагировали: Сая бросилась в сторону, Анна ударила первой, Рейна зацепила чьё‑то плащ, но слишком поздно. Кто‑то умело направил их в узкую часть дома, где старые балки могли рухнуть.
Ироха почувствовала приближение твердого тела, холодного смеха в масках. Один удар, и она едва уклонилась; другой - и доска под ногой треснула. Звук, как разрыв ткани. Пыль и смрад.
В этот хаос пролился внутренний свет: не чудо, не «Муген Хеки», а то, чему учили её учителя - сосредоточение; дыхание; мягкое движение энергии, словно поток Ки, который закрывает слух и на мгновение делает мир плотным. Она не создавала купол, но заставила тьму на мгновение дрогнуть; в этот просвет Рейна и Анна побежали, вырываясь наружу, таща с собой Саю, которая на секунду потеряла сознание.
Когда они выскользнули на снег и упали, покрытые пылью и кровью, из тени показались люди - фигуры отступали, не добившись полного результата. На них были маски, знакомые контуры плащей. Кто‑то оглянулся и бросил:
- Они умненькие. Но не настолько, -
Голос, который чувствовал себя везде как господин, промелькнул рядом с Люциусом, и он вдруг услышал не укор, а усталость:
- Твоя поспешность могла стоить им жизни. Не забывай: мы играем с огнём. Не подставляй тех, кого не хочешь видеть мёртвыми, -
Люциус замер; на его лице промелькнула тень обиды. Но приказ был отдан, и фигуры ушли как тени. Девочки лежали в снегу, дрожа, но живые; у Саи было ободранное плечо, у Анны рваная рана на руке. Ироха сжала медальон, в ладони он был горяч как сама решимость.
Они спаслись, едва. Это было ничто и всё. Это была проверка. И в ней было ясно: противник знает, как читать их шаги.
Когда их нашли - поздно ночью - это уже не были слёзы от страха, а тихая, тяжёлая расплата. Драко появился, как тень, неся в руках тёплую куртку, его глаза медленно скользнули по ранам.
Он не спросил, почему они шли одни. Он сказал одно слово, без упрёка и без лести:
- Живы, -
И этого оказалось достаточно.
В тишине расписанного снегом утра Ироха взяла перо и дописала в тетрадь новую строку: «Лабиринт умеет менять стены. Мы не те, кто бежит первым». Возле неё лежала простая бумажная лента - вновь «M.» - уже не улика, а знак, что игра будет долгой. Их следы запутаны. Лабиринт кошмаров сжал свои тугие коридоры ещё крепче.
В подвале, где свеча горела как одно око, мужчины в масках улыбались без радости.
- Они глупо храбры, - сказал один.
- Да, слишком умны, - отозвался другой. - Но время работает на нас, -
- И когда они начнут искать в другом направлении, - прошептал третий, - мы уже перепишем карту, -
И в углу, тень выше всех, к которой давно привыкал страх, голос был холоден:
- Пусть игра продолжается. Мы научим их бояться лабиринта, -
_______________________________________________