Рыжий Поттер

Сына Лили звали Гарри, он был почти ровесником Дадли. Малыш был в Поттера, темноволосый и лохматый. Правда, глаза он унаследовал материнские — огромные, зеленые, пронзительные.

Всю первую неделю пребывания в их доме Гарри много плакал и замолкал, только когда Петунья брала его на руки и пела колыбельную, самую обычную колыбельную, которую когда-то пела для нее самой ее мать. В те ночи комната полнилась слабым светом и манила тихим сиянием. Как только внимательный взгляд приноравливался к новому свету, можно было заметить, что свет исходит от дюжины бабочек, порхавших по дому, подобно ожившим в небе звездам. Дадли это нравилось. Он широко, по-детски распахивал глаза и, высовывая от усердия язык, безрезультатно пытался поймать один из золотистых огоньков.

Затем, как только Гарри засыпал, все резко прекращалось.

— Все-таки магия — это очень красиво, Туни, — как-то сказал Вернон, когда Петунья в очередной раз укладывала малышей спать. — Может, не так уж и плохо, что наш племянник оказался волшебником?

«Красиво, но в порывах гнева опасно,» — подумала тогда Петунья, про себя молясь, чтобы в будущем мальчишка ограничивался сломанными окнами. По словам родителей (пусть земля будет им пухом), в младенчестве Лили чуть не затопила дом.

А через неделю-другую с малыша как будто свалилась огромная тяжесть. Гарри стал спокойным, без необходимости не плакал. Лежал и всем улыбался. Для Дурслей началась новая жизнь, наполненная счастьем и... волшебством. Просто удивительно, как эти маленькие существа умеют завоевывать сердца и души и как все вокруг начинает закручиваться вокруг них, с полной эмоциональной и физической отдачей.

Петунья очень умело воспитывала детей, без окриков, без наказаний, без раздражения. Спокойно, сдержанно и с беспредельной любовью. Дадли был тем еще озорником, а Гарри рос на удивление послушным. Всем игрушкам племянник предпочитал буквы и цифры, с двух лет знал наизусть алфавит, цвета и геометрические фигуры, а к четырем, восхищая Петунью, целыми книгами читал наизусть сказки Андерсона. А еще мальчик очень любил музыку. Знал много песен, пел себе под нос и танцевал. Дадли на это только фыркал, но все же с интересом поглядывал на «кливлянья» кузена.

И если бы не сегодняшняя ночь, отношения между двоюродными братьями определенно могли бы вылиться во что-то очень хорошее и надежное.

Вдруг кто-то дотронулся до ее плеча, и Петунья, все это время сидевшая, чинно внимая словам мужа, повернула голову в сторону мальчиков. Оба в нетерпеливом ожидании посматривали на нее.

— Кто-то плишел, — сообщил Дадли, и Гарри в знак подтверждения кивнул.

Петунья ласково взъерошила волосы детям, а Вернон, кряхтя, поднялся с дивана и потопал ко входной двери.

— И кого нелегкая принесла в такую позднь? Уже ведь полночь на дворе! — через минуту услышала она ворчания мужа. Послышался звук открывающейся двери, потом хлопок, тихий вскрик, и все стихло.

— Что там у тебя, Вернон? — обеспокоенно спросила Петунья. В доме повисла тревожная тишина. Не получив ответа, женщина насторожилась и чуть дрогнувшими руками прижала детей к груди.

В следующий момент послышались чьи-то тихие шаги, и в гостиную под напряженным взглядом Петуньи вошел Вернон Дурсль. Увидев мужа, женщина облегченно выдохнула и, взяв с детей обещание, что они пойдут спать, позволила им вывернуться из ее рук и вбежать вверх по лестнице наперегонки. Когда Дадли, немного отставший от юркого Гарри, что-то пыхтя, скрылся на втором этаже, она, наконец, заметила, что они с мужем были не одни. Позади Вернона стояли слащаво улыбавшийся старик и уродливый мужчина с искореженным лицом, протезный глаз которого бешено вращался по орбите, грозя вывалиться совсем.

***

Очутившись в уютной гостиной, из которой можно было сразу пройти в кухню, Альбус Дамблдор с интересом огляделся. В обставленной мягкой низкой мебелью комнате стояли несколько кресел и столов, был телевизор, небольшой камин, целиком сделанный из дерева и покрашенный в пастельные тона, и настенные светильники. Особенно бросалось в глаза, как много здесь было фотографий. Настолько много, что не было бы преувеличением назвать их главной частью обстановки. На близстоящем фото — темноволосый мальчик с зелеными глазами, с какой-то лохматой прической и солнечной улыбкой, в котором старик безошибочно узнал сына Поттеров, обнимал за плечо другого мальчика, краснолицого и светловолосого.

— Вернон, кто эти... гости?

Альбус оторвался от созерцания фотографии и посмотрел на светловолосую женщину, подавшую голос. Петунья, а это наверняка была она, кидала на них с Шизоглазом настороженные взгляды. Ее руки мелко подрагивали, теребя подол платья.

— Слушай-ка, давай быстрее покончим с этим, Альбус, — буркнул Грюм, вытаскивая из-за пазухи свою волшебную палочку. — Я займусь мальчишками, ну, а ты — женщиной.

Директор Хогвартса тяжко вздохнул, соглашаясь. Здесь без пары Обливиэйтов и ментальных закладок было не обойтись.

Увидев Дурслей воочию, он наконец понял, как грубо заблуждался на их счет все это время. Зная, как недолюбливала сестру Петунья, он надеялся, что она будет не в восторге от свалившегося на голову племянника и относиться к нему будет соответственно — предвзято и враждебно. Но как бы не так! Судя по счастливой мордашке Поттера на фото и воспоминаниям Дурсля, к которому Дамблдор применил легилименсию, Петунья обожала своего племяннику и видела в нем чуть ли не сына. И как после такого счастливого детства манипулировать героем и в будущем привить ему нужные качества?

— В-вы — волшебники! — ахнула испуганно Петунья. И прежде чем она успела что-либо предпринять, слегка поморщившийся от ее выкрика Аластор кинул в нее Ступефай.

— Постоянная бдительность, — выдал он свою коронную фразу, точно это объясняло его только чтошнее действо.

Альбус на это ничего не сказал, лишь укоризненным взглядом проводил своего старого друга до лестницы, проследил, как он скрывается на втором этаже, а уже потом подошел к лежащей на спине Петунье и приступил к работе, перетасовывая все воспоминания женщины, корректируя их и меняя старые на новые. Роясь в голове Петуньи, он с удивлением узнал, что та никогда не ненавидела сестру — она любила ее и по-своему пыталась защитить.

«Теперь понятно, откуда эта любовь к мальчику, — подумал он, а потом нахмурился. Воспоминания можно было стереть, изменить или наложить новые, но чувства от этого никуда не девались, а Петунья испытывала к Гарри слишком сильные чувства. Она наверняка сбросит ментальные закладки через месяца два-три или просто-напросто сойдет с ума от противоречивых чувств. — Хотя... Если любовь нельзя вычленить из души, почему бы не перенаправить ее на кого-то другого? Скажем, на ее сына Дадли?»

Закончив с «промывкой мозгов», так это вроде теперь называлось у магглов, Дамблдор стал дожидаться возвращения Грюма. Тот не заставил себя ждать, и вскоре на лестнице показался что-то бурчащий себе под нос Шизоглаз Моуди.

— Я закончил, — сообщил он. — Любые напоминания о том, что мальчишка был любим, уничтожены. Уходим?

Вместо ответа директор Хогвартса взмахнул палочкой, понаблюдал за тем, как сын Поттеров исчезает со всех семейных снимков, а потом, отлевитировав миссис Дурсль на диван, в последний раз обвел взглядом гостиную.

— Пожалуй, да, — сказал он наконец и аппарировал, оставив Грюма с Дурслями одних.

Бывший аврор кинул на еще не оправившегося от «Обливиэйта» Вернона Дурсля¹ неприязненный взгляд:

— Чего стоишь и лупишься на меня, боров? С племянником поговори, что ли, — и тоже аппарировал.

Вернон молча стоял и смотрел на то место, где буквально минуту назад стоял мужчина с протезным глазом, а потом стал медленно подниматься на второй этаж.

Вбив Дурслям в голову презирать и плохо относиться к племяннику, оба волшебника не учли одного...

Петунья и Вернон Дурсль по-своему понимали, что такое «плохо»: Вернон, — наслушавшись рассказов родителей, переживших весь ужас тогдашних жестоких массированных налетов и бомбежек в Лондоне, а Петунья, — вдоволь насмотревшись жизнью людей, проживавших в Паучьем тупике.

<center>***</center>

Гарри Поттер не мог прийти в себя ещё долгое время. В голове никак не могло уложиться, что в его спальне некоторое время назад делал незнакомец, который был странным во всех смыслах этого слова. Он не носил костюма, который мальчик так часто видел на дяде Верноне, и вообще казалось, что предметы его одежды были наугад вынуты из угла какого-нибудь темного, сырого шкафа. А вставной глаз и протез вместо ноги определенно не добавляли ему шарма. Но Гарри был ошеломлен не столько его внешним видом, сколько действиями. Сначала мужчина нес какую-то чушь о том, что, мол, ты парень, конечно, неплохой, и я тебе благодарен, но всеобщее благо превыше всего, — а потом, вздохнув, стал махать палочкой — палочкой — и бормотать при этом какие-то слова, непонятные, бессвязные, от которых в груди неприятно так кольнуло. Мальчик не знал, чего этим добивался незнакомец, но, закончив, тот с минуту полюбовался его каким-то пораженным лицом², а потом, видимо, что-то для себя решив, ушел, напоследок аккуратно прикрыв за собой дверь.

Гарри моргнул, тряхнул головой, пытаясь прогнать оцепенение. Раз тетя и дядя пустили этого чудного человека внутрь, значит, так было нужно. Гарри в душу даже закралось подозрение, что мужчина этот был одним из священников, о которых ему неоднократно говорила тетя Петунья, а непонятные, бессвязные слова, которые он бормотал, дирижируя палочкой, в своем роде молитвой, предназначенной очистить дом от скверны. Странно, ведь раньше тетя всеми возможными способами избегала церкви и все, что было с ней связано³.

Но даже если дела обстояли именно так, мальчик все же надеялся, что ночной гость не станет долго задерживаться в их доме и в одночасье уйдет.

Сна не было ни в одном глазу, и мальчик, бросив тщетные попытки заснуть, уже собрался было пойти в спальню к Дадли, почти наверняка еще не легшему спать, как вдруг дверь отворилась, и на пороге возник дядя Вернон.

Облегченно вздохнувший мальчик тут же вскочил с кровати и хотел было кинуться на шею дяди, но по его неестественно безразличному выражению лица и будто остекленевшим глазам вдруг понял, что что-то не так.

— Дядя Вернон? — тихо прошептал Гарри. Дядя ничего не ответил, и тогда он потянул его за рукав, чтобы привлечь внимание. И только когда Гарри, теребя одежду дяди, случайно коснулся его кожи своей рукой, до того времени безмолвный мужчина, как будто ожил: глубоко, судорожно вздохнул, как ныряльщик перед погружением, замигал своими маленькими глазами, а потом изумленно уставился на него, словно впервые увидев.

Но изумление очень быстро сменилось гневом. Побелев словно полотно, дядя вдруг залепил ему пощечину, от которой в голове загудело. Ошарашенно держась за горящую огнем щеку, Гарри просто не мог поверить в произошедшее. Дядя ударил его. Дядя, в жизни даже не повышавший голоса, поднял на него руку! Потекли слезы, и мальчик часто-часто заморгал.

— За что? — еле шевеля языком, прошептал он.Ответом ему стал неслабый удар в скулу, на которой тут же начал наливаться кровоподтек.

— За что?! Ах ты, завистливый, злобный мальчишка! — дядя был просто не в себя от ярости. — Думал, останешься безнаказанным после того, как поломал игрушки Даддерса?! — Он схватил Гарри за грудки, дергая и едва не разрывая его пижаму. — Чтобы твоей ноги больше не было в его спальне⁴! Выметайся отсюда!

Мальчик громко и жалобно всхлипнул, чувствуя себя обиженным:

— Н-но это ведь моя комната!

Дядя зарычал, яростно раздувая ноздри, а потом, взяв его за ворот, опять ударил по скуле, ожигая болью. В ушах зазвенело, но мужчина даже не думал останавливаться: крепкая рука схватила его за плечо, а вторая вцепилась в волосы, сжимая их с такой силой, что в глазах заискрило. Мальчик завел руки назад, вцепляясь ледяными, едва гнущимися пальцами в руку державшего его дяди Вернона, на что последний дернул его голову назад, едва не ломая шею.

— Больно! — крикнул Гарри, перебирая ногами по полу. Он отчаянно дергался, пытаясь вырваться, но тщетно.

— Смотри!

И Гарри посмотрел. Посмотрел сквозь пелену слез на свою спальню и не узнал ее. Стены были разрисованы, вокруг валялись игрушки, и почти все здесь было поломано.

«Невозможно!» — птицей билась в голове единственная мысль, пока он разглядывал совершенно чужую, незнакомую обстановку.

Схватив больше не сопротивлявшегося мальчика за запястье, больно сжимая, дядя потащил его на первый этаж.

— Куда мы идем? — чуть гнусавым от слез голосом спросил мальчик.

Ответа не последовало, вместо этого дядя открыл какую-то неприметную дверь, которую мальчик даже не заметил, и толкнул его туда. Гарри буквально ввалился внутрь, падая на пол, ушибая пятую точку.

— Посиди, подумай о своем поведении, урод, — прошипел мужчина. Когда дверь за ним закрылась, отрезая от света, сердце мальчика ухнуло и обреченно упало куда-то вниз, притихло. Вокруг было холодно, темно, сыро и... страшно.

— Д-дядя, не оставляй меня здесь! — испуганно крикнул Гарри, услышав удаляющиеся шаги дяди Вернона. Он едва не плакал, это было чертовски неприятно — он так любил и уважал дядю, а в результате тот бросил его, как вещь, которая не имела никакой ценности. И вдвойне паршиво было от того, что маленький Гарри впервые так обжегся.

Вскочив на ноги, он начал буквально ломать несчастную дверь, пытаясь выбраться из непонятного помещения. Он дергал и дергал ручку, пинал дверь ступнями и бил в нее коленьями, раздирая их до крови, он стучался ладонями и кулаками, принося себе боль, но так и не добиваясь никакого результата.

— Я буду хорошим, дядя, обещаю, буду хорошим! Стану ложиться спать, когда прикажешь, убирать комнату, не буду есть печенье вместо сандвичей... — ревел мальчик.

Он орал и ломился так долго, что охрип и почти перестал чувствовать руки из-за того, насколько они были отбиты об дверь. Дерево было измазано кровью, ею же была перепачкана пижама и ее дорожки-ручейки украшали ноги, изображая незатейливые жутковатые узоры.

— Я буду хорошим... — тихо повторил мальчик, прислоняясь к двери лбом. Горло саднило от криков. — Я буду хорошим, только выпустите меня...

<center>***</center>

Гарри не знал, но когда он заснул, на его сочащееся кровью колено вспорхнула бабочка. Расправляя свои красивые крылышки, она перелетала с ссадины на ссадину, точно пытаясь что-то сказать... Сказать, что она тоже страдает вместе с мальчиком. Но в какой-то момент все закончилось: таинственная бабочка расцветилась золотым, заискрилась, колыхнулась, будто была соткана из огня, ее легкие хрупкие крылья раскололись на лучики, и она исчезла.

В этот момент мальчик заворочался во сне и нахмурился. Он вдруг ощутил... разочарование, растерянность, беспокойство, желание помочь... и бессилие выполнить это желание.

***

¹ — Обливиэйт — заклинание изменения памяти. Может стереть недавно полученную информацию. Побочный эффект — немного обалдевший вид, и невозможность ориентирования в ситуации, пространстве или времени. Впрочем, в большинстве случаев это скоро проходит.

² — Как было сказано выше, люди, по чьей памяти прошлись Обливиэйтом, первое время имеют немного обалдевший вид, поэтому Шизоглаз, полюбовавшись ошарашенным лицом Гарри, решил, что заклинание сработало.

³ — Магия, Сатана, Господь Бог, все дела.

⁴ — Как вы, наверное, уже догадались, до этого рокового дня с визитом двух волшебников Гарри жил в хорошо известной всеми поттерманами второй спальне Дадли, в которую в каноне впоследствии и переехал.