Шикарное начало

Как Кира и предполагала, в течение часа в прихожей послышались шаги, и вскоре на кухню, слегка запыхавшись, вошёл Рон. Его рыжие волосы были растрёпаны ветром, а на щеках играл здоровый румянец. Он сгрузил на кухонный стол несколько увесистых бумажных пакетов, от которых тут же потянуло ароматом свежеиспечённого хлеба, домашнего рагу и чего-то сладкого.

— Разбирайте, мама передала, — бросил он через плечо, уже разворачиваясь к выходу. — Там пироги, котлеты, её знатное варенье... В общем, не пропадёте. Я в комнату, у меня... э-э-э... дела.

И, не дожидаясь ответа, Уизли-младший ретировался, оставив друзей с полным столом провизии и с затаённым ожиданием в глазах.

Как только его шаги затихли на лестнице, Кира повернулась к близнецам, и на её лице появилась хитрая ухмылка.

— Ну что, сколько ему даём времени? Десять минут? — прищурившись, спросила Блэк, потирая руки в предвкушении.

— Давай лучше двадцать, — в раздумьях проговорил Фред, глядя в сторону двери. — А то с его-то знаменитой внимательностью, он может и не сразу заметить письмо на столе. Ему сначала надо всё, что мама передала, пересмотреть и перепробовать.

— Ему давать будет жена по утрам напоминалку, где носки лежат, и то не факт, что поможет, — язвительно парировала юная Блэк, а затем, сделав изящный пируэт, направилась к выходу. — Ладно, я тогда в свою комнату, пока он «осваивается».

— Ну и вот, что с ней делать? — с невозмутимой, но бесконечно тёплой улыбкой спросил Уизли-старший, глядя всеми её уходящей фигуре.

— В твоём случае — терпеть и любить, — тихо, почти шёпотом, чтобы не услышали остальные, ответил ему Джордж, похлопывая брата по плечу.

— Ну, если только так, — с театральным вздохом сдался Фред, но в его глазах читалось полное и безоговорочное согласие.

Дверь в её спальню с тихим щелчком захлопнулась, отсекая Кирy от внешнего мира. Она сделала несколько шагов вглубь комнаты, и её ноги вдруг подкосились, будто кто-то выбил опору из-под неё. Не думая, не выбирая позы, она плюхнулась на широкую, мягкую кровать, отчего пружины жалобно вздохнули. Её тело раскинулось на бархатном покрывале в форме звезды — руки беспомощно раскинуты в стороны, ноги разбросаны, взгляд устремлён в потолок, где причудливые тени от заходящего солнца танцевали свой немой танец.

Затем, с резким, почти болезненным порывом, она вскинула руки и с силой прижала ладони к лицу, вдавливая пальцы в кожу, словно пытаясь вдавить обратно вырвавшиеся наружу эмоции или просто спрятаться от собственного отражения, от самой себя, от этой какофонии чувств, что бушевали внутри. Сквозь щели между пальцами пробивался тусклый, золотистый свет угасающего дня, рисовавший на её веках багровые узоры. А в ушах, заглушая все остальные звуки, стоял один-единственный, навязчивый и мучительный вопрос, отбивавшийся в такт бешено колотившемуся сердцу: «Почему?»

Почему? — эхом отзывалось в её разуме. Почему она снова позволяет ему быть так близко? Почему её тело, которое должно было онеметь от боли и предательства, не отшатывается от него с инстинктивным отвращением, а, наоборот, тянется к его теплу, как растение к солнцу? Почему её язык, заточенный годами на язвительные колкости, сам затевает с ним диалог, подбрасывает ему реплики, полные скрытого смысла, ловит его взгляд через всю комнату, словно в их немом диалоге кроется разгадка всех тайн вселенной? Зачем, чёрт возьми, она пускает в его сторону эти шутки, эти намёки, эти призраки былой близости, которые витают в воздухе, словно неслышное заклинание?

Всё это было до боли знакомо. До тошноты узнаваемо. Точь-в-точь как в прошлом. Тогда, в стенах Хогвартса, она тоже выстраивала вокруг своего сердца неприступную крепость из сарказма, колкостей и ледяной насмешки, не подпуская наглого, озорного рыжего проказника слишком близко к своим уязвимым местам. Она была крепостью, а он — назойливой осадной армией. А потом... потом Кира сама не заметила, как каменные стены превратились в решето, как он просочился в каждую щель, как оказался рядом, и его присутствие стало для неё таким же естественным и необходимым, как дыхание. И теперь, с ужасом, она осознавала, что этот порочный, сладостный круг начинается снова. Танец притяжения и отторжения, смеха и боли, надежды и страха.

И тогда, непрошено, настойчиво, как назойливая муза, в голову полезли воспоминания. Не какие-нибудь абстрактные, а самые что ни на есть яркие, острые, переломные. Воспоминания о их первом поцелуе. Том самом, что в один миг перечеркнул все её правила, все защиты и перевернул её мир с ног на голову.

... Гриффиндорская гостиная погрузилась в ночную тишь. Огромное помещение, обычно шумное и полное жизни, сейчас было пустынно и безмолвно. Лишь потрескивание поленьев в огромном камине нарушало тишину, а языки пламени отбрасывали на стены из тёсаного камня трепещущие, зыбкие тени, которые плясали свой причудливый, древний танец.

И в центре этой почти мистической картины стояли они — два островка бушующих эмоций. Разъярённая Кира, вся — сплошное напряжение и огонь. Её щёки пылали румянцем ярости, а зелёные глаза, обычно такие насмешливые, сейчас метали молнии, отражая отсветы пламени. Её голос, срываясь на высокой ноте, эхом разносился под готическими сводами, нарушая торжественное спокойствие залы.

— Я понимаю, да, шутить — это твоё второе имя! — выкрикивала она, размахивая руками, и её тёмные, непослушные волосы разлетались вокруг лица, как крылья разгневанной вороны. — Но, блин, почему именно надо шутить надо мной?! Почему не над Элизой, с её дурацкими бантами, либо же той самой, всезнающей Гермионой? Сука, ну почему именно я?!

Фред стоял перед ней, его поза была обманчиво смиренной. Он опустил голову, но это не было позой раскаяния. Нет. Это была поза хищника, собравшегося с силами перед решающим прыжком. Его плечи были напряжены, мышцы спины готовы к движению, а в опущенных, скрытых рыжими прядями глазах читалась не вина, а какая-то странная, неумолимая решимость, зреющая в глубине.

— А вот почему, — тихо, но с такой стальной отчётливостью, что слова прозвучали громче любого её крика, проговорил он.

И это были последние звуки, которые она восприняла, прежде чем её мир перевернулся, съехал с оси и полетел в тартарары. Он сделал один стремительный, мощный шаг вперёд, закрыв оставшееся между ними расстояние. Его большие, тёплые, чуть шершавые ладони с невероятной, но бережной силой схватили её лицо, зафиксировали его. Пальцы впились в кожу у висков, и у неё от неожиданности и этого внезапного захвата перехватило дыхание. И он поцеловал её.

Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это был поцелуй-вызов, поцелуй-утверждение, поцелуй-завоевание. Грубый, стремительный, безоговорочный, лишённый всяких прелюдий. В нём была вся его наглость, всё его упрямство и вся та невысказанная страсть, что копилась неделями. Кира обмякла. Ей показалось, что пол ушёл из-под ног, а вся комната завертелась в огненном вихре. Единственной реальностью, якорем в этом хаосе, стали его губы, прижатые к её губам, его пальцы, впившиеся в её кожу с почти болезненной интенсивностью, и безумный, громоподобный стук её собственного сердца, заглушавший всё на свете. Фред, чёртов, безумный, непредсказуемый Уизли, поцеловал её.

Он резко отстранился, словно его тоже ударило током. Его дыхание было сбитым, неровным, грудь сильно вздымалась.

— Ладно, понял, — выдохнул он, и в его голосе, хриплом от нахлынувших эмоций, прозвучала какая-то странная, почти злая, торжествующая уверенность.

— Что тебе понятно, идиот ты? — уже гораздо тише, почти шёпотом, выдохнула Блэк. Она всё ещё была в шоке, её разум, обычно такой острый и быстрый, отказывался обрабатывать произошедшее, цепляясь за обломки логики.

— Ну то, что зря это сделал, — парировал он, и в его глазах, теперь поднятых на неё, плясали те самые, знакомые озорные чёртики, но сейчас в них была и тень неуверенности.

— И почему же? — её брови взлетели к линии волос, а сердце, предательское, продолжало колотиться где-то в горле.

— Ты мне не ответила, но и не оттолкнула. Это... странно. Наверное, просто не успела сообразить, да? — он посмотрел прямо в её глаза, и его голос стал тихим, интимным, густым, как мёд, и полным какого-то скрытого, напряжённого ожидания. Он ловил каждую её реакцию, каждое движение ресниц.

— Имбицил, — выдохнула она, и её щёки, и без того пылавшие, залились густым, постыдным румянцем. Она опустила взгляд, чувствуя, как горит всё её лицо. — Ты... ты украл мой чёртов первый поцелуй. Я... я целоваться не умею.

— Да ну? — в его глазах вспыхнула та самая, знакомая, раздражающая и до безумия притягательная озорная искорка. И он снова начал медленно, неотвратимо приближаться к ней, словно кот, подкрадывающийся к ничего не подозревающей мышке, каждый его шаг был обдуман и полен смысла. — Тогда... буду тебя учить. Если ты, конечно, не против.

— Нет, — её губы дрогнули, и на них проступила смущённая, неуверенная, но безоговорочно искренняя улыбка. — Я не против.

— Тогда закрой глаза, — снова, уже мягче, взял он её лицо в свои ладони. Его большие пальцы нежно, почти с благоговением, провели по её скулам, смахивая воображаемую слезинку или просто ощущая её тепло. — А теперь... просто доверься мне. И повторяй за мной.

И после этих слов, когда её веки, повинуясь его просьбе, дрогнули и опустились, погружая мир во тьму, где существовали только он и его голос, они снова слились в поцелуе. Но на этот раз это было совсем иначе. Это не был захват. Это было исследование. Медленное, нежное, терпеливое. Это был урок, полный скрытых обещаний и робкой надежды. Это было начало. Начало чего-то нового, пугающего и невероятно желанного...

— Так, Кира, стоп, — уже почти истерично прошептала она себе, вдавливаясь лицом в прохладную, шелковистую ткань покрывала, словно пытаясь найти в ней спасение от нахлынувших чувств. — Хватит. Прекрати это. Он просто поиграет с тобой, пока здесь, насладится вниманием, потешит своё эго, а потом уедет в свою уютную квартиру над магазином и... забудет. Он — Фред Уизли, чёрт возьми! У него  толпы поклонниц, вся жизнь, яркая и шумная, впереди! Он не тот парень, который вечно хранит верность призракам прошлого. Почему тогда... почему тогда, стоит ему только посмотреть на меня, это чёртово сердце выскакивает из груди и стучит, как сумасшедшее, бешено и безрассудно?

— Страдаешь по моему брату? — послышался мягкий, знакомый голос из дверного проёма, нарушивший порочный круг её самобичевания.

Комната погрузилась в предвечернюю дремоту, когда Кира, будто от толчка, резко вздрогнула и села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. В дверях, озарённая светом из коридора, стояла Джинни. Она и Гарри, оказывается, уже вернулись из кинотеатра, и тишина в доме была обманчива.

Словно плотина прорвалась. Губы Киры задрожали, и она, с ненавистью к собственной слабости, выдохнула вопрос, который жёг её изнутри:

—Почему всё так сложно, а? — Голос её дрогнул, и она с отвращением почувствовала, как по щекам катятся предательские, горячие слёзы. — Почему я не могу просто забыть его? Почему я эти грёбаные пол года  люблю его, Джинни? Почему?? — Голос сорвался на высокой ноте, полной отчаяния, и она снова закрыла лицо руками, её плечи затряслись от беззвучных, но оттого ещё более горьких рыданий. — Почему я не могу забыть его так же, как, должно быть, забыл он? Зачем он так со мной? Он что, думает, что я не понимаю, что он сейчас просто играется? Я же всё прекрасно понимаю!

Джинни, не говоря ни слова, переступила порог. Её шаги были тихими, а взгляд — полным понимания. Она подошла и села на край кровати, обняв подругу за плечи. Кира, потеряв последние остатки гордости, прижалась к ней мокрым от слёз лицом, ища хоть каплю утешения.

— Джинни, почему он так? — всхлипывала она, её слова тонули в ткани рубашки Джинни. — Я же тоже человек. Я тоже всё чувствую...

— Тш-ш-ш, глупышка, — тихо, почти по-матерински, успокаивала её Уизли, гладя её по спине плавными, умиротворяющими движениями. — Почему ты решила, что он играет с тобой?

— Да потому что это нелогично! — вырвалось у Киры, и она оторвалась от плеча подруги. Её лицо было красным и распухшим от слёз, размазанная тушь рисовала под глазами трагические, готические тени. — Чтобы он до сих пор мог меня любить? Да он мне изменил! Хорошо, по глупости, по молодости, я уже почти готова была это принять! Но прошло больше полугода! Он не тот парень, который за полгода не найдёт себе пару девиц для развлечений! Ему двадцать лет, он успешен, у него своё дело! — Она говорила быстро, захлёбываясь, выплёскивая наружу все свои ночные кошмары и страхи, которые копились неделями. — Да, мне Джордж говорил про эти грёбаные открытки, про то, что Фред ждал меня на открытии и всё такое... Но, блять, Джорджу просто нравилась наша пара! Поэтому он хочет, хоть не через брата, а через меня, нас опять свести! Хотя Фреду это уже не надо!

— Я тебе когда-нибудь за твои такие выводы покалачу, так что мало не покажется, — строго, но беззлобно сказала Джинни, сжимая её плечо. — Кир, посмотри на меня. Прошу.

Кира, с трудом сглатывая ком в горле, подняла на неё заплаканные глаза. Зрелище было действительно душераздирающим: алые, опухшие веки, размазанная чёрная краска по щекам, дрожащие, покусанные губы.

— Солнышко, послушай меня, — Джинни взяла её за подбородок и нежно вытерла платком остатки туши с её щёк, как это делала бы старшая сестра. — Я знаю своего брата как облупленного. И то, как он светится рядом с тобой, это надо видеть. А ты не заметила, как он просто потерялся, остолбенел, после того как ты с утра назвала его «Фредди»? А я вот заметила. Поэтому давай, вытирай слёзы, умойся и иди на кухню. Близнецы уже рассказали про ваш розыгрыш над Роном. У меня тоже есть парочка вопросов для своего братца.

— Ладно, — Кира сглотнула, пытаясь взять себя в руки и выпрямить спину. — Прости, что вот так вот на тебя...

— Ты дурная? — фыркнула Джинни, отмахиваясь. — Сколько ты выслушивала моё нытьё по этому Поттеру? Так что это самая малость, что я могла сделать для тебя. Честно говоря, меня даже очень радует, что ты смогла наконец признаться сама себе, что любишь его до сих пор. И да, — она подмигнула, в её глазах мелькнул знакомый огонёк, — я никому не скажу. Даже Гарри. Так что давай, приводи себя в порядок и выходи той самой огненной стервочкой, в которую мой брат влюблён по уши.

С этими словами Джинни вышла из комнаты. Но стоило двери закрыться, как её добродушная улыбка мгновенно сменилась нахмуренными бровями. «Вот же ж он, идиот бестолковый! — мысленно бушевала она, сжимая кулаки. — Довёл девчонку до слёз! Сейчас бы кричать о своих чувствах на каждом углу, а не ходить и строить из себя загадочного мачо!» Она бы с удовольствием хорошенько отчитала брата, но не стала. Она пообещала Кире.

Тем временем Блэк пошла в свою ванную и, опершись о раковину, умыла лицо ледяной водой, смывая до конца следы макияжа и слёз. Кожа задышала, но выглядела она теперь бледной, почти прозрачной и уязвимой. Заново краситься она не стала — не было ни сил, ни желания скрывать своё состояние. Так, с чистыми, но ещё немного покрасневшими глазами, с каплями воды на ресницах, она и спустилась на кухню.

Там собрались почти всем составом. Не хватало Драко, Гермионы и, конечно же, виновника этого мини-собрания — Рона, который, по идее, уже должен был обнаружить письмо.

— Ну что, пора звать его? — с азартом спросила Джинни, потирая руки, её лицо сияло предвкушением мести.

— Да, — с хищной, растянутой улыбкой ответил Джордж. — Гарри, прошу.

— РОН, ИДИ СЮДА, БЫСТРО! — закричал во всё горло Поттер, и его голос, полный решимости, эхом разнёсся по дому, сотрясая стены.

Примерно через минуту на кухне, с насупленным и слегка встревоженным видом, появился рыжеволосый Уизли.

— Что случилось? — озадаченно спросил он, озирая компанию, которая смотрела на него с неестественно невинными лицами.

— Присядь, — властным, ровным тоном проговорила Кира, указывая на стул в центре комнаты. Она сама стояла рядом, опершись о стол, и смотрела на него с заговорщическим, холодным блеском в глазах, будто пантера перед прыжком.

— Ладно, — неуверенно пробормотал Рон и, поколебавшись, опустился на указанное место.

И в тот же миг, словно по мановению волшебной палочки, со стула выскочили верёвки и молниеносно обвили его руки и ноги, приковывая к месту. Рон дёрнулся, пытаясь вырваться, но было поздно — узлы уже затянулись.

— Малыш Рони, — сладким, медовым голосом начал Фред, подходя к нему вплотную. — Как тебе конфетки? Те, что от твоей Лавандочки?

— Вкусные, я бы сказал, даже очень, — на автомате, поддавшись действию сыворотки правды, ответил Рон, и тут же его глаза округлились от ужаса и понимания. — Сто-оп! А вы откуда знаете?!

— Хах, ну что, Рон, — не давая ему опомниться, вступил Джордж, подходя с другой стороны. — Сколько вы вместе с Лавандой?

— Уже как полгода, — тут же выпалил Рон и снова изменился в лице, поняв, что выдал свой секрет. — Ах вы, ироды! Вы сыворотку правды мне подсунули!

— Так, — Фред скрестил руки на груди, глядя на брата сверху вниз. — Это ты на пятом курсе украл наши блевательные батончики?

— Да, а кто ещё? Я не хотел идти к Снейпу на отработку! — прозвучал честный ответ, и Рон помрачнел ещё сильнее, понимая, что теперь его будут допрашивать о чём угодно, и он не сможет солгать.

— Вот ты, мелкая зараза! — воскликнул Джордж, показывая на него пальцем. — А мы-то на Джинни думали!

— Так, малыш Ронни, — вмешалась Кира, всегда обожавшая подкидывать дрова в огонь. — Тебе когда-нибудь нравилась Гермиона? — ей всегда было дико интересно это. Поведение Рона на шестом курсе говорило само за себя, но на все намёки он только фыркал: «Я и Гермиона? Никогда! Она не в моём вкусе!» — чем невероятно обижал Грейнджер.

— Да, — выдавил из себя Рон, краснея до корней волос. — С третьего курса и до шестого. Так, всё, хватит! Развязывайте меня, живо! Я пожалюсь маме, ироды!

— Ладно, он же реально пожалуется, — с притворным сожалением констатировал Фред. — Давайте последний вопрос. Джинни? Гарри?

Гарри, подумав секунду, с самым ангельским и невинным видом спросил:

—Примерял ли ты когда-нибудь лифчик Джинни?

Вопрос повис в воздухе, и на секунду в кухне воцарилась гробовая тишина. Все застыли в ступоре, не веря своим ушам.

— Да, да! — выкрикнул Рон, поддавшись неумолимому действию зелья. — Довольны?!

После этих слов комната взорвалась оглушительным хохотом. Даже самый хмурый портрет на стене, казалось, фыркнул.

— А вот кто мне их растягивал! — заливаясь смехом, воскликнула Джинни, держась за живот. — Я никогда не могла понять, почему они становились больше!

— Ладно, прекращаем это, — сквозь смех проговорил Джордж, вытирая слёзы веселья. — А то он уже красный, как варёный рак. Но теперь помни: врать — плохо.

После его слов ребята развязали Рона. Тот, едва освободившись, был готов с кулаками наброситься на близнецов, но его остановила большая, величественная сова Сириуса Блэка, настойчиво стучавшая клювом в оконное стекло.

Кира тут же подскочила к окну, открыла его и забрала конверт с знакомым размашистым почерком. Развернув письмо, она начала читать про себя, и на её лице, несмотря на все переживания, постепенно расплывалась широкая, почти детская улыбка.

— Я так понимаю, всё хорошо, раз ты так давишь улыбку, — заметила Джинни, с любопытством глядя на неё.

— Сейчас, минуточку, — Кира прокашлялась, стараясь придать лицу серьёзное, начальственное выражение, и начала читать вслух, старательно копируя вальяжные, слегка насмешливые интонации отца:
—«Мне Молли писала, что у тебя там целый притон. Передавай всем привет и передай всем, в особенности близнецам, что если я не досчитаюсь бутылок с моим любимым вином, им крышка. Тебя это, кстати, тоже касается. Пейте что угодно, но моё любимое вино оставьте старику. С любовью, твой папа.»

— Так что, Фред и Джордж, — обвела она их строгим, испытующим взглядом, — к вину — ни ногой.

— Тебя это тоже касается, — тут же парировал Джордж, указывая на неё пальцем.

— Так, не пиздим, — отрезала Кира, делая серьёзное лицо, хотя в уголках губ играла усмешка. — Рот на замок. Меня-то мой папенька простит, а вот с вас шкуру спустит. И не сомневайтесь.

— Тоже верно, — с лёгкой ухмылкой сказал Фред, глядя на неё с нескрываемой нежностью. — Он же души не чает в своей любимой доченьке.

— Ну так да, — с гордым, вызывающим видом ответила ему Кира, и её улыбка стала ещё шире и светлее. — А вот вспомнила, что хотела предложить. Не хотите вечерком сходить в тот магловский бар? Тот, что я вчера вспоминала?

Возражений не последовало.

— Нажрёмся как в прошлый раз? — с подозрением, но и с долей азарта спросила Джинни у Блэк.

— Ещё хуже, — с обещающей, хищной ухмылкой ответила юная Блэк, и в её глазах снова вспыхнул тот самый огонёк, который все так любили.

Постепенно компания начала расходиться с кухни, унося с собой остатки смеха и возбуждения от розыгрыша. Вскоре там остались только Кира и близнецы. Они болтали о чём-то своём, их разговор был наполнен лёгкими шутками и привычным подначиванием. И тут Джорджа позвала Джинни:

— Джордж, иди сюда! Тут Гарри нужна помощь!

— Рона попроси, — даже не повернув головы, лениво ответил парень, целиком погружённый в беседу.

— Джордж Уизли, — голос сестры приобрёл стальные, властные нотки, — пойди и помоги Гарри Поттеру. Сейчас же.

Только тогда Джордж, с театральным, преувеличенным вздохом и с коротким, понимающим взглядом в сторону брата, поднялся и направился к сестре. Он прекрасно понял, какой тонкий манёвр она только что совершила.

Когда младший из близнецов скрылся за дверью, в кухне на несколько секунд воцарилась тишина. Она была плотной, почти звучной, наполненной невысказанными словами и давно назревшими вопросами. Фред и Кира остались одни. Свет заходящего солнца пробивался сквозь окно, золотя стол и их лица, окрашивая всё в тёплые, медовые тона.

— Почему ты плакала? — тихо, глядя прямо в её зелёные, ещё немного покрасневшие глаза, спросил Фред. Его голос был лишён обычной насмешки и бравады, в нём звучала только искренняя, неподдельная забота.

Кира почувствовала, как по спине пробежали мурашки, а сердце сделало тревожный скачок. Она не выдержала этого прямого взгляда и отвела глаза, делая вид, что рассматривает узор на столешнице.

— Я не плакала, — быстро, почти автоматически, ответила она, пытаясь натянуть на себя маску безразличия. — С чего ты взял?

— Хм, с чего же я взял... — Фред откинулся на спинку стула, сложив руки на груди, его взгляд стал аналитическим, как у детектива, раскрывающего загадку. — Джинни пришла к нам, и у неё было мокрое пятно на рубашке, которое вскоре исчезло. То есть это была либо вода, либо... слёзы. Потом, когда ты пришла, на тебе не было ни грамма косметики, хотя с утра ты была накрашена. И, наконец, последнее: у тебя были слегка припухшие губы. Так как ты ни с кем не дралась, — он сделал паузу для драматизма, наслаждаясь моментом, — то вспоминаем, от чего ещё могут припухнуть глаза? Бинго. Сложить это всё вместе было легче лёгкого.

Он смотрел на неё с лёгкой, торжествующей улыбкой, гордый своей дедукцией, но в глубине его карих глаз таилась настоящая, неподдельная тревога. Ему было важно знать, что заставило её плакать.

— Какой же ты наблюдательный, аж бесит, — фыркнула Кира, отводя взгляд в сторону, но не в силах скрыть лёгкую дрожь в голосе. — И вообще, может, я с Роном целовалась, от страсти всё и опухло!

— Не смеши меня, — он покачал головой, и его улыбка стала мягче, теплее. — Ты и Рон? Нет. Так почему ты плакала, малышка Блэк?

Это ласковое прозвище, которое он не использовал с тех самых пор, как они расстались, прозвучало как выстрел и заставило её сердце сделать болезненный, но сладкий прыжок. Она замолчала, глядя на свои сплетённые на коленях пальцы, и в кухне снова повисла та самая, тягучая, неловкая и полная надежды тишина.