19 глава
Сегодня суббота, а значит я могу отдохнуть. Не то, чтобы я устал, но.. черт, я устал. Всё. И имею право отдохнуть. Всё. Сегодня суббота, а еще сегодня важный футбольный матч. Англия — Италия, чемпионат мира, полуфинал. Если мы пролетим, то будет очень дерьмово. Поэтому мы должны победить. Жалко у них там не наш тренер, потому что наш тренер умеет заставить выиграть. Особенно, когда говорит о твоей смерти.
Так что я беру пачку чипсов и пиво и сажусь на диван. Да, пиво. Я могу отдохнуть, правильно? И посмотреть футбол, да? Так какой футбол и отдых без пива и чипсов? Что же я буду кидать в телевизор в случае поражения?
Включаю телевизор как раз в тот момент, как раздается дверной звонок. Да ладно. Почему именно сейчас меня решили навестить? Когда я смотрю тут самый-очень-безумно-супер-пупер важный матч.
Недовольно иду в сторону своей двери. Нет, ну что за люди? У меня тут Англия играет, между прочим. Может, мне притвориться, что меня нет? Тогда я точно буду похож на идиота, у которого включен свет, но его якобы нет дома. Ладно. Но если это очередная реклама, клянусь, я возьму свое мусорное ведро и надену его на голову этому чертову рекламщику. Вы, наверное, уже поняли, что я терпеть не могу, когда мне мешают смотреть футбольный матч. Особенно когда играет Англия. Особенно когда полуфинал. Вообще, меня раздражают все, кто хотят помешать мне смотреть футбол.
Когда я открываю дверь, мои глаза становятся чуть-чуть шире. Ну ладно, не чуть-чуть. Они становятся размером с часы Лондонского Биг Бена, наверное. Ладно, я уже должен привыкнуть, но... да черт, вы тоже ведь не ожидали увидеть за дверью Эстер. Да, Эстер. Та самая. Мне не мерещится, и я не сошел с ума. Вроде бы. Хотя тут легко сойти с ума. Элементарно.
— Гарри..
Она не плачет, хотя её голос пошатывается. Да и она сама вроде. Не знаю. Или это я шатаюсь?
— Гарри, я..я..
Она заикается и опускает голову, громко вздохнув. Что, черт подери, происходит?
— Успокойся, Эстер. Всё в порядке.
Даже если я не понимаю, почему она пришла ко мне в одиннадцать часов вечера, я не должен повышать на нее голос. Эстер качает головой и, кажется, всхлипывает. Я не расслышал. Я вообще слишком шокирован, чтобы улавливать каждый звук.
— Нет, не в порядке.
Меня раздражает то, что я не понимаю, что вообще происходит. Эстер говорит так тихо и так коротко, будто бы нас может кто-то подслушать, и она этого боится.
Девушка, наконец, поднимает голову, и я вижу её глаза. Её красные глаза. И по ним я понимаю, в чем дело. Это обычно сложно — по глазам понять, что человек хочет сказать, но по глазам Эстер я понимаю. Я будто бы читаю её, как открытую книгу, и даже если это самое банальное и тупое сравнение, которое я только мог бы придумать, это так.
— Нервный срыв?
Эстер кивает. Она по-прежнему смотрит мне прямо в глаза. И вы представить себе не можете, насколько она сейчас уязвима. Кажется, любое мое неправильное слово может принести ей огромный удар.
Но, черт, я ведь никогда не умел подбирать правильные слова.
— Ты что-то разбила?
— Нет. Я.. я тут же пришла к тебе.
Облегченно вздыхаю. Она, наконец, поняла, что без меня ей не справиться. Не справиться со своим нервным срывом, не справится со своими мыслями в голове, которые буквально полностью поглощают её. Ей не справится без меня. Конечно, мне хочется думать, что только я могу помочь ей.
И я просто обнимаю её. Закрываю дверь и мы проходим в гостиную, и я всё еще обнимаю её. Выключаю телевизор и сажусь на диван, сажая Эстер на свои колени. И мне плевать сейчас на чемпионат мира. Плевать на полуфинал, и плевать на то, что Англия, возможно, лишится еще одного болельщика. Потому что сейчас я нужен Эстер, а не Англии. Нет, безусловно, я нужен и Англии, но, я думаю, сегодня они обойдутся без меня.
— Ты хочешь чай?
Да, я спросил, не хочет ли она чая. А что? Я же должен быть хоть что-то спросить. Ну, я и спросил. Эстер поднимает голову с моей груди, и я вижу совсем мелкую улыбку на её губах.
— Нет, Гарри, я не хочу чай.
Она садится рядом со мной, не прерывая при этом зрительного контакта. Я тоже улыбаюсь. Раньше я удивлялся каждой её улыбке, потому что она улыбалась крайне редко. А теперь? А теперь это само собой разумеющееся. Так должно быть. Она должна улыбаться, и при этом я не должен заставлять её делать это. Я не должен просить, чтобы она улыбнулась, это будет ненатурально. Натянуто. И я рад, что она поняла, что с улыбкой она красивее. А даже если не поняла, то когла-нибудь точно поймет.
— У меня есть зефир.
Она улыбается еще шире и тыкает в мою ямочку на щеке. Мама тоже раньше любила тыкать в мои ямочки, но я убедил её в том, что я взрослый парень, и что эти ямочки ни капельки не милые. Но тут.. тут почему-то я не хочу, чтобы Эстер убирала свой палец. Её улыбка растет с каждым прикосновением к моей щеке, и я не хочу, чтобы она перестала улыбаться. А еще это приятно. Черт, я только что признал, что мне приятно, когда тыкают в мои ямочки. Но мне не приятно. Не со всеми. Я имею ввиду, только когда Эстер. Это, пожалуй, единственный человек, которому с этого дня дозволено прикасаться к моим ямочкам. Официально.
Но она почему-то резко отдергивает руку и смущенно опускает взгляд, будто бы потрогать мою ямочку — это, своего рода, преступление.
— Что? Ты не любишь зефир?
— У меня на него аллергия.
И она снова поднимает голову и улыбается. Как ребенок, честное слово. И тут я замечаю то, что делает мою улыбку шире. У нее тоже есть ямочки. Практически такие же глубокие, как и у меня. Как я мог не заметить их? Наверное, потому что она не так часто улыбается. Ну или мне просто следует сходить на прием к офтальмологу.
Дотрагиваюсь пальцем до её ямочки на правой щеке, и она вздрагивает от неожиданности. Похоже, я немного смутил её этим, потому что её щеки приняли красный оттенок. Но она тоже решительно тыкает в мою ямочку. Мы, наверное, сейчас похожи на двух идиотов, потому что мы сидим друг напротив друга и тыкаем друг друга в ямочки. Но, если честно, мне плевать.
— Я не отвлекла тебя?
Она еще немного краснеет, а я лишь шире улыбаюсь. Она сейчас серьезно беспокоится по этому поводу? Я качаю головой. Да, она отвлекла меня от футбола, но этого я ей не скажу. Потому что... черт, что такое футбол? Серьезно, если кто-то через пол часа спросит у меня что-то про футбол, то я не отвечу. Я не знаю почему, но последнее, о чем я сейчас думаю — это футбол. И хоть убейте, но я думаю об Эстер сейчас. О её ямочках, о причине её срыва, да и просто о ней. Это странно, но я не могу прекратить.
Эстер зевает, и я немного хмурюсь, потому что в глаза сразу попадаются её глаза. Точнее, её мешки под глазами. Её огроменные мешки под глазами. Да в них можно продукты из магазина носить, честное слово.
— Тебе надо поспать.
И своим коротким предложением я убираю улыбку с лица Эстер. Её настроение, как и всегда, быстро меняется, и это мне не нравится. Она опускает взгляд и тяжело вздыхает.
— Я в порядке.
Она снова закрылась в себе. Снова, черт возьми. И так быстро, что я даже не успел среагировать.
— Нет, тебе нужно поспать.
И даже если я обычно не давлю на нее, то теперь я обязан. Потому что если на нее не давить, то она продолжит закрываться к себе, и тогда я точно никогда ничего не узнаю. А я хочу знать.
— Гарри..
— Скажи, что плохого в том, что ты немного поспишь?
Она еще раз тяжело вздыхает и поднимает взгляд. Её глаза выражают чистый страх, и я не понимаю, с чем это связано. Это сложно. Слишком много ребусов. Голова болит.
— Ты боишься спать у меня дома?
Я спросил это, потому что я знаю, что есть люди, которые прикованы к своему дому, словно кандалами. Такое бывает, и с этим ничего не поделаешь. Просто кому-то комфортно только дома, и в этом нет ничего такого. Только вот Эстер качает головой, а значит она не боится ночевать у меня. Что тогда?
Может, она просто не хочет? Но по её глазам я вижу, что это не так. Она хочет ночевать у меня, но ей что-то мешает. Какие-то мысли. И я понимаю, в чем дело.
— Тебе снятся кошмары?
Эстер кивает. Я угадал. И я не знаю, как не догадался об этом., потому что это кажется таким очевидным. Я всего пару раз видел, как она спит, и ни разу её лицо не выражало ничего хорошего. Ни разу. Конечно, ей снятся кошмары. Поэтому она не хочет ночевать у меня. Точнее, она хочет остаться у меня на ночь, но она не хочет спать. Ей страшно спать. Мне раньше снились кошмары, но не каждую ночь. И мне сложно представить, как чувствует себя Эстер, ведь я догадываюсь, что ей снятся её родители.
— Мне снятся похороны.
Вот черт. Снова эта безысходность. Черт, как же я ненавижу безысходность. Я не могу помочь Эстер, не могу стереть из её памяти отрывок этого воспоминания, не могу сделать так, чтобы ей больше это не снилось. Я не могу. Я бессилен. И меня это раздражает. Ненавижу быть бесполезным. Ненавижу.
— Хочешь, я полежу с тобой?
Это действительно единственное, что я мог бы предложить сейчас. Когда мне в детстве снились кошмары, мама всегда ложилась со мной, и тогда мне снилось только хорошее. И как бы сопливо это не звучало, это работало. Я спал спокойно. Так может, Эстер это тоже поможет? Может, всё на самом деле просто?
Но Эстер качает головой и в который раз вздыхает.
— Я не думаю, что это хорошая идея.
— А я думаю, что тебе нужно поспать.
И она соглашается. Не сразу, конечно, но соглашается. И даже если я еще не хочу спать, то Эстер точно хочет. Ей это просто необходимо. И даже если из меня дерьмовый прогонятель плохих снов, я должен хотя бы попытаться.
То, что она согласилась на это, уже небольшой шаг. Она дрожала, когда ложилась со мной в кровать, ей было страшно. И даже когда я обнял её и прижал к себе, она всё еще немного дрожала. Но она не отказалась. Эстер боялась, но решила попробовать.
А я решил, что я попытаюсь избавить Эстер от плохих воспоминаний и заставить её улыбаться как можно чаще. Даже если это будет безумно сложно.
Я чувствую, что я должен.