Глава шестая
Звуки рояля раздавались из гостевой залы. То высокие, то низкие, они лились плавной рекой, сплетаясь в восхитительную мелодию. Если стоять и долго прислушиваться, можно ощутить, как музыка чарующей магией проникает в самую душу, трогая в ней то, чего в ней, казалось, до начала игры и в помине не было.
Рауль, впрочем, не стоял. Едва заслышав рояль, он бросился в залу, довольный тем, что он нашел, кого искал, так быстро. Широкие коридоры Авëльского дворца с их высокими потолками и почти полной пустотой всегда хранили в себе не только запахи мастики и цветов, но и эхо. А потому стук его домашних ботинок несся далеко вперёд него навстречу музыке, растворяясь в ней также, как сам Рауль растворялся в своих чувствах к играющей на рояле девушке.
Он бежал по коридору, а в голове у него, как в маленьком рыжем дворце, тоже бегали мысли. Прежде всего радость, конечно - то-то она обрадуется, когда он ей расскажет! Рауль дождаться не мог момента, когда увидит, как её маленький рот изогнется в хорошенькой улыбке, как появится радость в её чужеземных голубых глазах. С другой стороны был страх. Если то, что он бежит, услышит месье Ришар, его гувернер, быть беде! В лучшем случае, начнет отчитывать – а это на час, не меньше. В худшем – скажет отцу. Впрочем, нет. Отец, пожалуй, над этим только посмеётся. А вот мачеха… Леди Карлотта – та ещё гадина, пусть она и королева. Рауль так и слышал её голос, холодный, безукоризненно вежливый и отвратительный, как шипение змеи: «Вашему Высочеству не пристало бегать, как какому-то уличному мальчишке. Вы должны нести себя с достоинством, месье Рауль. К тому же, бегая, вы не пользуетесь бороздами, это небезопасно». Она ему это сказала на прошлой неделе, и Рауль чуть не до крови прикусил язык, чтобы не сказать: он ещё успеет поносить себя безопасно и с достоинством, когда станет королём. А пока он принц и может делать, что хочет.
Рауль скривился, когда почувствовал, что к страху теперь примешалась злость. Как же он не любил леди Карлотту! Пожалуй, столь же сильно, сколько любил её дочь…
Вбежав в залу, Рауль резко остановился. Плоские домашние подошвы заскользили по паркету, и он чуть не влетел в какую-то вазу. Он, впрочем, даже пожалел немного, что не разбил эту безделушку: подобные штуковины появились при дворе только полтора года назад, когда отец женился на зрячей королеве Пазехии. Которая привезла с собой не только добрую сотню придворных, но и всякие предметы без звуков и запахов, красивые сами по себе и абсолютно бесполезные для большей части ардийцев. Вазы, высокие, фарфоровые, с тем странным заморским видом искусства, который называется живописью, на пышных боках, были одними из этих предметов. Какой-то части Рауля нравились эти штуковины, а ещё больше нравилось, когда какой-нибудь придворный пазехиец соглашался утолить его любопытство и рассказать, сюжет из какого древнего эпоса изображён на вазе или, скажем, плоской странной штуке, которую надо было вешать на стену, картине. Но поскольку принадлежало это все леди Карлотте, ещё больше Рауль радовался, если какую-то из этих игрушек для зрячих иностранцев роняли. В такие моменты ему было жаль только прислугу, которую сурово за это наказывали.
«Интересно, что Карлотта сделает со мной, если я что-то разобью», - подумал Рауль, все-таки отступая от вазы на пару шагов и оборачиваясь наконец к роялю.
Перед громадным инструментом, чёрным, как крылья ворон и кудри леди Карлотты, на маленькой круглой табуретке сидела фигурка. Тоненькая и хрупкая, она напоминала розу, какие стояли во всех коридорах – вроде как для приятного аромата, но Рауль знал, что это тоже ввела Карлотта, у которой также украшали дворец в Вигоре. Волосы девушки переливались на солнце, словно речные воды, и сами цветом походили на лунные или солнечные лучи. Она была в пазехийском платье – тоненьком, без корсета и с высокой талией, цвета жемчуга, и казалась созданием из другого мира. Она и была из другого мира, из мира зрячих, как и Рауль. Только её Раулю было куда жальче, чем себя. Он-то с рождения живёт в стране, где видеть – преступление, а зрячие – еретики, живёт только потому, что даже его отец не знает, какой он, а если бы узнал, то наверное, лишил бы своего имени, посчитав плодом измены. И потому ещё, что его слово весит дороже любого чужого, и что если кто-то назовет его зрячим, он назовет его также, и отец скорее поверит Раулю, чем кому-то ещё. А она тринадцать лет жила под нежным взором Лунобога в Пазехии, где зрячим быть нормально, а слепые, напротив, калеки. Для неё пустые глаза большинства местных кажутся жуткими, она с рождения различает цвета и знает их названия, и картины ласкают ей сердце. Ей, наверное, здесь особенно тяжело живется, хотя она никогда не жаловалась.
Ну, может, хотя бы сегодня немного обрадуется.
Она должна была не только увидеть, но и услышать Рауля, но отчего-то не обернулась, а продолжила играть. Рауль вдруг узнал музыку – это был «Романс о Слепой Чуме», только без слов. В нём пелось о самом начале Слепой Чумы и о том, как юноша и девушка полюбили друг друга, но девушка заболела Слепой Чумой и так и не смогла выздороветь. Несколько куплетов она теряла зрение, сначала видя своего возлюбленного хорошо, но с каждым днем хуже и хуже, пока наконец не погрузилась во тьму, не начала только слышать его голос. Тут она должна была бы выздороветь, оставшись слепой, но Зрячий Бог распорядился иначе, и она умерла под пение своего любимого, который так, пением, её успокаивал. Рауль помнил, как в детстве расплакался, когда ходил послушать пьесу по этому романсу в Авëльский театр. Отца позабавила такая сентиментальность, а матушка его обняла и долго успокаивала, сказав, что это выдумка, и самое правдивое в этой истории – сам факт Слепой Чумы.
Сейчас звучал почти самый конец романса, где девушка умирала. Рауль сморщился. Сейчас сопливая песенка не вызывало слез, но сочетание этого отрывка и того, что его, Рауля, игнорировали, ему не понравилось.
- Марлена! – закричал он, перебивая музыку и стараясь, чтобы голос звучал позадорнее. Она продолжала играть. Рауль решил сразу перейти к новости, ради которой он и примчался: - Слушаешь, Марлена? Он помер! Этот жуткий старикашка, дядька гаренийского короля, за которого тебя сватали! Я слышал, как отцу принесли письмо после завтрака, и как он обсуждал это с Крисом. Ты рада? – она все играла, и Рауль подошёл к табурету почти вплотную. Теперь какие-то несколько сантиметров отделяли его от её волос, пахнущих маслами и травами, тонкой голубиной шейки и маленьких рук, что так ловко танцевали по клавишам. – Прекрати играть и ответь, Марлена! – жалобно попросил он, отчаянно надеясь, что в его словах нет капризно-приказывающего тона принца.
Музыка наконец оборвалась, но Марлена даже не подумала к нему обернуться. Её пальцы так и остались на клавишах, казалось, готовые в любой момент продолжить. А сама она выпрямилась, хотя и прежде сидела очень прямо. Словно хотела отстраниться от Рауля.
- Леди Марлена, - наконец прорезал тишину гостиной залы её тихий высокий голос. Рауль привык, что в разговоре с ним голос этот звучит нежно, но сейчас он оказался неожиданно холодным.
Рауль не понял ни того, что он сделал не так, ни того, что она сказала.
- Что? – переспросил он, и даже немного отстранился от табуретки.
Марлена по-прежнему не оборачивалась, глядя на свой рояль.
- Вы должны обращаться ко мне «леди Марлена» или «Ваше Высочество». Точно также, как я к вам - «Ваше Высочество» или «месье Рауль».
Казалось, её голосом говорил чужой человек. Рауль слышал – такое бывает у женщин, если они обидятся. Но с чего это Марлена обиделась? Все же было хорошо…
Он снова приблизился к ней, решив сменить веселость и настойчивость на нежность. Может, это растопит странный холодок в её голосе?
Склонившись над Марленой, Рауль приобнял её за плечи, чувствуя даже через жилет и сорочку её худую горячую спину.
- Ну что ты? – еще более жалобно спросил Рауль, стараясь говорить Марлене на ухо, но так, чтобы его волосы – относительно длинные, до плеч, - не лезли ей в лицо.
Марлена резко подалась вперёд, пытаясь вырваться из его рук. Рауля это напугало. Он тут же отпустил её. Сердце сжалось, а на коже появилось мерзкое ощущение грязи. Как будто Рауль только что совершил что-то дурное. Но разве это так? Он же не дочку горничной против её воли к стенке прижимал – увидев, как кто-то такое делает, Рауль первый бы мерзавцу в нос дал! Он постоянно обнимал Марлену, когда никто не видел, и она только радовалась. А что сейчас не так?
- Не трогайте меня! – тем временем резко бросила Марлена. А затем наконец обернулась. Рауль увидел, что её лицо покраснело, из похожего на личико фарфоровой куколки начав напоминать помидор. Глаза – красивые, как небо или простецкие лесные цветы васильки, метали молнии. Казалось, она вот-вот расплачется.
Марлена внимательно его оглядела, словно ища что-то, за что можно зацепиться, спасаясь от слёз. Нашла, на удивление.
- Вы ещё и босы! – вдруг возмущенно заверещала она, как будто ночью Рауль в одних штанах и рубашке, даже без домашней обуви, её чем-то смущал. - И на вас нет перчаток! Тем более не смейте меня трогать, когда вы в таком виде!
С этими словами Марлена снова отвернулась. Рауль увидел, что её плечи задрожали и почувствовал, как в животе связывается неприятный узел. Он растерялся, не понимая, что делать и почему она все-таки так себя ведёт.
- Ничего подобного! – решил ответить он на первое замечание Марлены, потому что уверен он был только в нём. - Я не босой. Подумаешь, туфли домашние! И перчатки – это ведь кожаные тряпочки, ерунда. – Рауль надеялся рассмешить Марлену своим шутливым возмущением, но понял, что лучше не стало, и вновь сделался серьёзным. - Что с тобой стряслось?! Расскажи! – и, вспомнив еще один её упрёк, поспешно добавил: - Расскажите… Ваше Высочество.
Худенькая ручонка Марлены в перчатке того же цвета, что и её платье, потянулась к лицу. Раулю могло показаться, но, кажется, она хотела вытереть слезы.
- Оставьте меня. – уже не криком, а шепотом попросила она. Это прозвучало искренне, в отличие от следующей фразы: - Я плачу по своему суженому. Вы очень дурно поступаете, радуясь его смерти.
«Да иди ты к модье со своим суженым! Ты его видела хорошо если на этих плоских штуковинах… Портретах и фотографиях».
- А ты дурно поступаешь, пытаясь лгать ардийскому принцу! – не удержался он от возмущения и вслух. Теперь в голосе уже точно зазвучали капризные приказные нотки, от которых Рауль так старался отучиться. - Ты была грустной, ещё когда я вошёл!
Он, впрочем, выбрал не того человека, которого можно тыкать носом в титул.
- Я пазехийская принцесса, - парировала Марлена, так резко разворачиваясь к нему, что ее волосы взметнулись, словно пламя лунного цвета. Она тоже заговорила гордо и высокомерно, как положено принцессе. – Я могу лгать, кому хочу, кроме Его Величества, моей матушки и Зрячего Бога!
Несмотря на всю серьёзность ситуации, Рауль с трудом сдержал улыбку. На первый взгляд Марлена Русполинни могла показаться тихоней, хорошенькой, но скучной. Однако она была единственной ровней Раулю, не ниже и не выше его, и только она умела ставить его на место, напоминая, что даже будучи принцем он не всегда главный. Это её качество нравилось Раулю, пожалуй, даже больше, чем другие.
- Можешь, конечно. – смягчил свой тон Рауль, чувствуя, как быстрый порыв возмущения исчезает, как летний дождик, внезапно нагрянувший в солнечную погоду. - Но разве хочешь? Вот я никогда тебе лгу, потому что не хочу. А не хочу, потому что люблю тебя.
Марлена больше не отворачивалась, но Рауль заметил, что взгляд она отвела. Казалось, она смотрела, как говорят пазехийцы, в одну точку, то есть всюду и в никуда. Так бывает, когда человеку неприятно о чём-то говорить. Или о чём-то слышать.
«Не о моей же любви?».
Марлена вздохнула.
- В этом и дело, Ваше Высочество, - печально и как-то даже обречённо проговорила она. - Вы меня любите, но не братской любовью.
«Значит, о любви. Но я не должен любить тебя братской любовью. Ты мне не сестра!».
По крайней мере, Марлена не была его родной сестрой. Полтора года назад отец Рауля, король Ардии Лоран Д'Альвар, женился на вдовствующей королеве соседней Пазехии, Карлотте Русполинни. С тех пор Ардия и Пазехия объединились в конфедерацию – это официально, а если быть точнее, гордая страна зрячих Пазехия подчинилась небольшой и слепой, но технически развитой Ардии. Теперь Пазехия не вела собственную внешнюю политику, целиком полагаясь на «страну-сестрицу», как их называли в газетах, передавала беглых зрячих с ардийским гражданством соверии и согласовывала все свои действия не только с Карлоттой, но и с отцом Рауля.
А ещё это значило, что Марлена, дочь Карлотты, Раулю сестра. Он знал это с самого начала, с того дня, как встретил её, сидя верхом, на перекрытом соверами Авельском вокзале, сходящую с личного паровоза отца, в простеньком дорожном платье. Знал – и всё равно влюбился. Впервые в жизни и, как казалось Раулю, навсегда. Ещё за день до того он расхохотался бы над ровесником, который протягивал девочке цветы, а потом… И Марлена ведь тоже! По крайней мере, так Раулю казалось.
Но вот теперь она напоминает ему не только, что она принцесса, но и что он – её сводный братец. Рауль сжал зубы так, что, казалось, они заскрипели на всю залу.
- Это леди Карлотта тебе сказала, да? – поинтересовался он, стараясь говорить спокойно и чувствуя, что с каждой секундой злость возвращается. Не на Марлену, конечно – на ее матушку.
Марлена, бедняжка, всё ещё глядела в одну точку и чуть не плакала. Когда она заговорила снова, голос её зазвучал безжизненно, словно у неё кто-то умер. И явно не пятидесятилетний жених из Гарении.
- Она нас видела ночью. Или её люди, не знаю.
Раулю живо представилась сегодняшняя ночь. Луна, что казалась огромной, висела над дворцовым парком в синем небе, словно вылитая из золота или серебра. Величественные статуи, сохранившиеся со времён ещё до Слепой Чумы или привезённые кем-то из Д'Альваров задолго до рождения Рауля, казались не знакомыми серыми увальнями, как днём, а загадочными призраками из древних поверий. Цветы и кустарники, прежде, как и в коридоре, растущие исключительно для запаха, а теперь приведённые в порядок Карлоттой, кружились вокруг них, двух будущих монархов, словно пары на балу. Сверчки пели свою природную песню, которая в тот момент казалась красивее, чем сложные композиции, которые старательно выводили величайшие скрипачи и пианисты Ардии на праздниках. Пахло розами, лилиями и свежестью. Трава мягко щекотала ноги, а плитка – холодила.
Марлена звонко смеялась, когда Рауль вёл её знакомыми тропинками, а потом останавливал под каким-нибудь деревцем, целуя или предлагая станцевать что-то самое забавное и противоречащее правилам этикета в их жизни. «Мы словно на сцене в театре», - восторженно шепнула она ему тогда. - «Только там пейзажи такие красивые, а люди – такие счастливые». Она, конечно, говорила о пазехийском театре. В Ардии театр был другой – без декораций, да и сцена там отличалась от заморских. Ардийские актёры не ходили и не плясали, исполняя своё творчество для незрячей публики. Они лишь говорили и иногда изображали иные звуки: дуновение ветра, звон, с каким сталкиваются современные сабли с рапирами или старые мечи, звуки выстрелов, если показывали иностранную драму – в Ардии личное огнестрельное оружие вроде револьверов, каким в совершенстве может овладеть только зрячий, было не в почёте.
Рауль вздрогнул, вырываясь из сладкого омута воспоминаний. Ситуация-то была совсем несладкой. Их заметили! Но кто же? Да он высечь велит этого паршивца, если это был кто-то из прислуги!
- Утром она меня ударила, - продолжала Марлена, и обычно добрый к людям всех сословий Рауль прочно утвердился в своём жестоком желании. – И отправила меня к королевскому лекарю, чтобы он… - она совсем покраснела, - проверил, девица ли я ещё.
У Рауля внутри всё похолодело. Он слабо представлял, как это происходит… Когда девица перестаёт быть девицей и становится женщиной. Знал только, что дурно, если это происходит до первой брачной ночи, да слышал шепотки молодой прислуги, в подробностях обсуждавшей, как это было у них. От последнего Рауля выворачивало. Он любил Марлену, но не представлял, насколько надо любить человека, чтобы делать с ним то, о чем они говорили, из своего желания, а не ради продолжения фамилии. Впрочем, Рауль был ещё ребёнком и понимал это. Он терпеть не мог, когда взрослые говорили ему эту фразу, но, может, когда он вырастет, то поймёт?
В любом случае, предположение леди Карлотты, что Рауль стал бы порочить честь Марлены, его очень сильно покоробило. Даже оскорбило.
- Нам обоим по четырнадцать! – почти закричал он. Голос сбивался, ушам стало жарко, и едва ли причиной был зной шалера. - Разве мы стали бы… - он замахал руками, не в силах продолжить. Когда-то Рауль не понимал, откуда у него такая привычка, если другие всё равно не увидят, но благодаря Марлене понял: иногда движения говорят больше слов, даже на расстоянии. - Твоя мать просто!...
Но Марлена, казалось, ничего не слышала и не видела. Как и Рауль, на миг она погрузилась в воспоминания, только очень неприятные.
- Это было ужасно. – совсем уж тихо сказала она. Рауль тут же замолчал и остановился. - Очень унизительно. Я едва не лишилась чувств.
Какое-то время Рауль молчал, не в силах отвести глаз от Марлены и понятия не имея, что сказать. Какие слова будут выражать сочувствие и извинения, а не пресную вежливость.
«Говорят, крестьян не учат говорить грамотно и культурно. А нас вот не учат говорить искренне. Даже не знаю, что хуже».
- Я… Я поговорю с Карлоттой. – наконец сумел выдавить он. Имя мачехи оставило на языке горький привкус. Рауль на миг вспомнил её статную фигуру и суровый голос, и его передёрнуло. Он поспешно исправился: - Скажу отцу, чтобы он поговорил!
- И что же вы ему скажете? – поинтересовалась Марлена. - То же, что и мне, что вы меня любите? И что ответит он?
«Ничего хорошего», - подумал Рауль. – «Спросит, где это видано, чтобы дети короля и королевы, находившихся в законном браке, потом тоже поженились. Скажет, что это глупо, что через два года Марлена достигнет совершеннолетия, и ей подыщут достойную партию, а ещё через два тоже самое ждет и меня».
Он мог бы соврать Марлене, сделать вид, будто не понимает всего этого и верит, что отец сможет решить эту проблему с той же лёгкостью, с какой нанимал Раулю учителей и велел вычеркивать из меню продукты, на которые у него была аллергия. Но так было бы только хуже.
Поддавшись внезапному порыву, Рауль схватил руку, скромно лежащую на белоснежном платье, и поцеловал её. Больше всего ему захотелось сдернуть с ладони Марлены перчатку, чтобы она почувствовала жар, исходящий от его губ, а сам он коснулся её нежной, словно гаренийский шёлк, кожи, но он не хотел смущать её.
Отстранившись и заметив на лице Марлены тень улыбки, Рауль приободрился.
- Я что-нибудь придумаю, обещаю! – пылко заявил он. - Ты мне веришь?
Её открытый взгляд столкнулся с глазами Рауля.
- Я хочу верить. – прошептала Марлена. А потом снова перевела взгляд в пол. И сжала тоненькими длинными пальцами газовую ткань. - Но лучше нам пока не видеться… По ночам.
Рауль недовольно поджал губы, понимая, что она права.
«Что ж», - попытался приободрить себя он, - «Кое-что я могу и днем».
Только что он не хотел пугать Марлену, но теперь решил, что, в случае чего, она даст ему понять, что против. Мягко приподняв округлый подбородок Марлены, Рауль прижался губами к её губам. Нежные, влажноватые губы Марлены податливо приоткрылись, и Рауль почувствовал, как их дыхание одинаково сбивается, как они сами начинают пылать, словно они с Марленой вдруг стали одним существом. Они впервые поцеловались несколько месяцев назад, но тогда скорее плюнули друг другу во рты, чем получили от этого удовольствие. Теперь было другое дело – поцелуй казался самым прекрасным и самым вкусным из всего, что только бывает на свете.
Сначала Марлена целовалась до непривычного неохотно, словно просто слушалась воли Рауля. Наверное, ей всё ещё было не по себе из-за матери. На через какое-то время страсть огнём сожгла все её страхи и слезы, и она стала отвечать Раулю не менее горячо, чем целовался он сам.
Стук тяжёлой трости и чуть более легких каблуков мужских сапог, что донёсся из коридора, театральным звонком закончил сцену их поцелуя. Рауль ещё не успел полностью понять головой, что кто-то идет, а его тело уже отстранилось от Марлены. Они достаточно хорошо научились скрываться за время их тайных свиданий, чтобы за считанные секунды из влюблённых превращаться в принца и принцессу, невинно щебечущих о всяких приличных вещах. Марлена тоже оказалась быстрой: не успел тот, кто прервал их, дойти до комнаты, а она уже повернулась к своему роялю и даже умудрилась начать что-то наигрывать. Сердце Рауля бешено колотилось где-то в горле, уши и щеки полыхали, но какая-то часть него умудрилась отметить, что теперь звучал совсем не «Романс о Слепой Чуме». Лёгкие, быстрые аккорды складывались в незатейливую, но весёлую песенку. Это заставило его вздохнуть с облегчением.
Снова Рауль вздохнул, когда увидел вошедшего. Будь это леди Карлотта, им бы не поздоровилось, несмотря на меры предосторожности: они с Марленой стояли теперь достаточно далеко друг от друга, но оба были красными, и мачеха наверняка догадалась бы, что это значит. Однако в дверном проёме появился лысеющий белоглазый человечек с брюшком и круглым лицом. Слепой – значит, бояться нечего, тем более что Рауль теперь никуда не бежал. Это был месье Ришар, его учитель.
- Ваше Высочество, - почтительно произнёс он, ударив сапогом об пол – ардийский жест вежливости, такой же, как пазехийские и корнерлендские поклоны. Рауль поспешно, наверное, слишком поспешно ответил ему тем же. Домашний ботинок топнул совсем тихо, в отличие от каблука. – Его Величество требует вас в Зал собраний Учёного Совета.