Глава вторая
Мариус знал, что ведёт себя неучтиво и совершенно неподобающе Пэру, но продолжал стоять, глядя на юношу.
Он попросился переночевать? И только? Но почему? На путника юноша не похож: одежда чистая, к тому же, весьма дорогая: сюртук, жилет, лёгкие брюки, хорошие, наверняка бесшумные сапожки на небольшом каблуке. Такие молодые люди если и путешествуют, то на паровозах или в каретах. Но даже если не глядеть на одежду… С чего это он ночью поплелся в манор? Сейчас попрохладнело, птицы притихли, можно понять, какое время суток настало, а Одноглазые Пэры проводят ночи в кельях, но никак не в манорах. Это Мариус задержался со своей скамьей!
Перепутать манор с другим зданием тоже невозможно: на дверях ардийской объемной грамотой слепых выведено, что это за здание. Так что привело юношу именно сюда? Откуда он узнал, что Мариус будет здесь и что ему нужно на самом деле?
«Я слишком нервничаю», - покачал головой Мариус. - «Причём абсолютно зря. Это глупо. Мне это не по статусу».
Но он не успел прийти в себя.
- Месье Одноглазому Пэру, должно быть, любопытно, - своим бархатным голосом протянул юноша, взмахнув тростью и сделав шаг в манор. Мариусу пришлось немного отойти, чтобы пропустить его. – Почему я пришёл именно сюда. Я почувствовал, что найду месье Одноглазого Пэра здесь, несмотря на поздний час, - с этими словами юноша склонил голову набок. – И не ошибся.
Мариуса словно ледяной водой окатили.
Этот молодой человек только что… Прочел его мысли?
Не может быть. Невозможно. Королевской династии и зрячие-то кажутся еретиками-чернокнижниками, а тут человек, который видит не головы, а то, что внутри них! Таких людей попросту не существует. Также, как, скажем, нечисти. Или как Зрячего Бога.
Мариус судорожно втянул воздух, отчаянно надеясь, что юноша этого не заметил. Совпадение. Простое совпадение. Он раздумался о соверах, вот и лезет в голову чушь. А это простой юнец. Быть может, сбежал из гимназии или университета и бредёт к родителям. Или, напротив, ушёл из дома после ссоры с родственниками. Люди в этом возрасте часто говорят романтичными фразами, вот и он просто поздно понял, который час, а сказал, что почувствовал.
- Проходите, месье, - наконец смог произнести Мариус. Прозвучало вполне себе спокойно и уверенно. Уроки, данные с детства, давали о себе знать. Говорил Мариус, как мог бы на его месте слепой Одноглазый Пэр, верящий в Зрячего Бога, который никогда в жизни не трясся при упоминании соверов. – Манор Зрячего Бога открыт для всех, кто ищет приют, в любое время.
«Попробовал бы ты заявиться посреди ночи в любой другой день, идиот малолетний! А любой другой Пэр на моём месте, если бы ты его так напугал, и вовсе тебя бы отлучил!» - не удержался Мариус от того, чтобы мысленно сварливо выругаться не хуже рыночной торговки. Что-то он сегодня всех хочет отлучить от манора, но никого не может. Это раздражало. Вот наказал бы так парочку, и эти готовые облизывать Зрячего Бога людишки мигом бы стали воспитаннее!
Мариус снова вздрогнул, когда его незваный гость усмехнулся. Неужто правда подслушивает? Нет, точно нет!
Юношу не нужно было приглашать дважды. Вполне себе по-хозяйски, будто это он провёл всю жизнь в манорах, а не Мариус, он прошёл вдоль скамей почти до самого центра зала. Его обувь была беззвучна – действительно дорогая. Сжав губы в тонкую линию, Мариус последовал за ним.
- Могу я узнать имя месье? – поинтересовался он.
Юноша улыбнулся и снова склонил голову набок. Мариус вдруг вспомнил, что так частенько делают собаки, когда им показывают лакомый кусочек. Или кошки, когда высматривают мышь. Юноша выглядел моложе Мариуса лет на восемь, не меньше, но отчего-то у него складывалось ощущение, будто этот невесть откуда взявшийся незнакомец с ним играет. Причём он, Мариус, в этой игре кто-то вроде безмозглой игрушки. Понимать это было неприятно.
А ведь он всего лишь спросил имя!
Мариус поежился. А юноша всё стоял и пронизывал его взглядом. Стоп… Мариус мысленно осек сам себя. Взглядом? Каким-таким взглядом? Разве мог у этого юноши быть взгляд? Экстравагантная трость, тихая обувь… Он богач, а богачи не рождаются зрячими, значит, взгляда у них быть не может! Зрячие – отбросы, и порождают их только такие же отбросы. Родители Мариуса, например, уж точно не были богачами. Иначе его едва ли принесли бы к крыльцу манора недельным младенцем. Тем более что в тот момент он был ещё слишком юн, чтобы родители узнали, что он неправильный… Что он видит.
- Румата, - ответил наконец юноша. И снова отвернулся к центру манора.
«Румата», - мысленно повторил Мариус. Это имя течением быстрой реки Бувазы смыло всё остальное, что было в голове и заставило задуматься на другую тему. Румата. Это имя или фамилия? В любом случае, оно не ардийское, иностранное. Корнерлендец, что ли? Нет, между Бребордом и Корнерлендом, конечно, расстояние меньше, чем между ним и другими ардийскими провинциями, но все-таки, что молодому человеку оттуда здесь делать? Едва ли провинциальные ардийцы будут рады чужаку из этой страны. Говорил этот Румата, правда, вполне чисто, без жуткого корнерлендского акцента. Откуда он тогда? Турист из какой-нибудь Гарении? Но Мариус видел горячих, с кожей цвета меди гаренийцев. Нагловатый спокойный юнец, больше напоминающий старую фарфоровую куколку, какие продают заезжие иностранные торговцы, на них совсем не походил. Может, всё же какой-то корнерлендский шпион? Газеты писали, что последнее время их развелось немало, хотя Мариусу это всегда казалось ложью. Правда, подумав так, Мариус тут же встряхнул головой. Этак можно и с ума сойти! Какой шпион? Разве он, умея так хорошо говорить по-ардийски, стал бы тогда представляться иностранным именем? А даже если шпион и стал бы, Мариуса ли это дело? Пусть соверы за ним гоняются. Пока у них есть шпионы, Мариус может спать спокойно. Вернее, спокойно он не спит никогда, но так вообще спать может.
- Вам, вероятно, будет угодно отдохнуть после дороги, месье Румата? – вежливо поинтересовался Мариус, когда понял, что снова замолчал на неприлично долгое время. К тому же, ему не нравилось, что мальчишка расхаживает по манору, как по собственным покоям. Уж лучше пусть посидит где-то сзади. – Четыре шага назад, один влево или вправо и чуть наклонитесь. Сможете нащупать борозды на спинке и сесть.
- Благодарю вас! – отозвался Румата. Он послушно отправился к скамьям, явно, правда, не считая шагов и даже не пытаясь найти борозды. Голосок его звучал весело, а лицо рисковало треснуть от чересчур широкой улыбки. Мариусу показалось, что проклятый ночной гость смеётся над ним.
«Точно иностранец!», - решил Мариус. - «В темноте не разглядел, что я зрячий, и предвкушает, как повеселится со слепым дураком-Пэром».
Румата тем временем плавно опустился на вторую с начала скамью. Чуть отодвинулся и приставил свою странную трость к спинке первой. В бедном и тёмном маноре эта травяная диковинка смотрелась не менее чуждо, чем сам Румата, маленький и нарядный, рядом с высоким Мариусом в его потертой сутане и тяжёлых сапогах. Вздохнув, мальчишка с явным удовольствием вытянул тонкие, как у оленёнка, ноги, и запрокинул назад свою солнечную голову. Мариус подумал, что, возможно, ошибался во всех своих подозрениях. Может, он правда обычный сынок богача, которому папаша дал вычурное заграничное имя, и правда долго шёл пешком. Вид у Руматы был хоть и раздражающе-веселый, но уставший.
«Я устал не меньше», - оборвал начавшие было пробиваться ростки сочувствия к гостю Мариус. - «Он, небось, из баловства убежал, а я был занят делом. Попробовал бы он отслушать эту шлюху де Менсон, потом помочь Анне по хозяйству, затем отслужить вечернюю молитву Зрячему Богу и починить треклятую скамейку! У меня вся спина затекла!».
И снова Румата, специально или случайно, заставил Мариуса вздрогнуть. Не успел тот довести мысленный монолог до конца, как Румата взмахнул своей тонкой аристократичной ручонкой.
- Садитесь тоже, месье Одноглазый Пэр. Вы, кажется, устали за этот день не меньше моего?
«И сяду!», - с каким-то отчаянием подумал Мариус. - «Я уже устал додумывать, кто ты, и пугаться. Да хоть сам модье!».
Он подошёл и сел. Не так, как Румата – аккуратно, словно корнерлендский танцор – в Корнерленде, говорят, танцуют на публику, как в древние времена, и до сих пор ценят искусство не только беззвучно, но и приятно для глаз управлять своим телом. Скорее резко и тяжело, будто крестьянский мужичок, пришедший на вечернюю молитву, и больше довольный скамейке, чем возможности пообщаться со Зрячим Богом. Впрочем, Пэры из маноров, где Мариус провёл детство, садились немногим изящнее. Опустился он, правда, на самый край, прислонившись чуть ссутулившейся спиной к жёсткой спинке скамьи.
Какое-то время посидели молча. Румата думал о чём-то своём, Мариус пытался подавить раздражение: в конце концов, его гость только что предложил ему сесть в его собственном маноре!
Когда Мариус почувствовал, что глаза его начинают слипаться от усталости, то снова ощутил на себе взгляд Руматы. Он так и не мог понять, зрячий Румата или слепой, действительно ли видит, или просто достаточно самонадеян и ловок, но пялиться на него в ответ, чтобы проверить, не решался. Однако, как бы то ни было, ощущение чьего-то взгляда не доставляло удовольствия. Мариус поежился, и накативший было сон как рукой сняло.
Румата будто этого и ждал. А может, для того и смотрел. Если он все-таки был способен смотреть, конечно.
- А как же вас зовут, месье Одноглазый Пэр? - поинтересовался он. И, как бы смутившись, тут же пояснил: - В первом же маноре, который попадётся после вашего, я попрошу другого Одноглазого Пэра молиться Зрячему Богу о вашем здоровье.
Мариусу не хотелось говорить. Казалось, тихая, величественная прохлада манора рассыплется в прах, стоит ему открыть рот. И уж тем более произнести своё имя. Его Мариус не любил, как и многое другое, связанное с ним. В переводе с древнеардийского Мариус значило «могущественный», и в качестве имени для провинциального зрячего Пэришки, трясущегося от малейшего упоминания соверов, звучало как насмешка.
Однако Румата говорил так возвышенно и вежливо, что Мариус решил если не говорить прямо, то хотя бы ответить в тон ему:
- Возможно, ночь так влияет на меня, месье Румата, но отчего-то кажется, что вам под силу угадать это.
В конце концов, если он бребордец, то наверняка слышит на каждом балу трескотню герцогини де Менсон о чудеснейшем юном Одноглазом Пэре. А если нет, то Мариусу едва ли что-то будет от такой уклончивости – завтра мальчишка продолжит свой путь, а через пару дней о нём и не вспомнит. И уж, конечно, не станет просить о нём Зрячего Бога. Учитывая, что Мариус Румату никогда прежде не видел, он склонялся ко второму варианту.
Мариус думал, что Румата отшутится или продолжит допрос из праздного любопытства, но он вдруг сменил позу. Не успел Мариус понять, что происходит, а Румата уже не сидел расслаблено, вытянувшись в струнку, а склонился над ним, будто лекарь, изучающий больного.
Мариус с трудом сдержался, чтобы не отпрянуть. Лунный свет падал на нежное, как лепесток розы, почти детское личико Руматы, и сверкал в его глазах. Не пустых, как у большинства ардийцев! В центре глаз были точки, похожие на крохотные бездны, а окружало их нечто вроде колец, напоминающих безоблачное небо. Любой корнерлендец мог бы описать это иными словами, но Мариус понятия не имел, как называются эти странные штуки в глазах. Он знал только, что у него такие же, только кольца больше похожи на древесную кору. А ещё знал, что это показатель – перед ним дурной человек. Неправильный. Зрячий. Такой же, как он, Мариус.
А Румата продолжал проницательно и бесстыдно его разглядывать. Наконец на его мягких губах заиграла улыбка.
- Мариус, верно? – с азартом ребёнка, который наконец вспомнил ответ на трудный вопрос учителя, спросил он.
Вот теперь Мариус отшатнулся. И явственно ощутил, как по его лбу холодным потом стекает отступивший было страх. Доводы, что мальчишка может быть местным и знать его имя, отчего-то испарились из головы. Либо Румата устроил слишком хороший спектакль, либо…
Неужели все-таки читает мысли?
«Нет. Нет», - начал было привычно успокаивать себя Мариус. - «Это всё де Менсон рассказала ему. Может, он тоже её любовник…».
Но это не помогло. Мариус сам не заметил, как это произошло, но в какой-то момент он расслышал сорвавшиеся с его собственных губ слова:
- Да кто вы такой?
Голос его, не в пример бешено колотящемуся сердцу, прозвучал очень уж тихо. И сипло. Мариус облизнул губы и ощутил, какими они стали сухими. Горло тоже пересохло, как ручей в сильный зной.
Румата посмотрел на него с изумлением. Сдвинув такие же солнечные, как и его шевелюра, брови, он нахмурился. Затем до него, кажется, дошло, что он напугал Мариуса. По крайней мере, он вновь вернулся в ту позу, какую изначально занял на скамье. Мариус всё это время сидел молча, не шевелясь, словно любое его движение могло превратить чересчур догадливого незваного гостя в совера.
- Вы меня испугались, месье Одноглазый Пэр, - наконец удивлённо проговорил Румата. – Но ведь вы сами задали вопрос, а я только на него ответил. Не стоит задавать вопросов, на которые не ждёте ответа. К тому же, как я уже сказал, я ответил на вопрос, - с удивленного тон Румата сменился на прежний, озорной. Он наклонился вперёд и повернул голову, снова впившись небесными зрячими глазами в Мариуса. Теперь он, правда, по крайней мере сохранял приличное расстояние. То, какое должно быть между Пэром и юным путником, остановившимся в маноре на ночь. - По-моему, теперь ваша очередь. Скажите, кто вы, и тогда я отвечу на ваш второй вопрос.
Мариус нахмурился. Потом провёл рукой по лицу и своим длинным, того же цвета, что и деревья за пределами манора, волосам. В нём боролись желания убежать, схватить за шкирку и выкинуть отсюда наглого чудака-мальчишку и… Набраться терпения, остаться и продолжить разговор. Испуганное сердце и раздражённый разум подсказывали первое и второе, но Мариус, немного подумав, выбрал третий вариант. Юноша необъяснимо пугал его, но пока не представлял опасности. Выгонять же… Зрячий Бог велел своим последователям быть терпеливыми. Какой Мариус Пэр, если он способен выслушивать истории о любовных похождениях, но не в состоянии выдержать молодого гостя, который наверняка наслушался корнерлендских историй о каких-нибудь медиумах и решил изобразить из себя кого-то похожего, перчинки ради – перед слугой Зрячего Бога.
- Я – Одноглазый Пэр, - медленно, всё ещё силясь утихомирить сердце, которое думало не так быстро, как голова, ответил Мариус. – Моё имя Мариус, как вы угадали, хотя мне неизвестно, каким образом. Я сирота, фамилии у меня нет. Воспитали меня в маноре при деревне Верхняя Буваза, поэтому, если угодно, можете звать меня Мариус из Бувазы или Мариус из Бреборда. Этого довольно?
Он надеялся, что на этом Румата отвяжется от него. Наверное, Мариусу уже пора было привыкнуть к тому, что этот юнец слишком навязчив. Совсем позабыв о правилах поведения в маноре, Румата закинул ногу на ногу. Его дорогой сапожок сверкнул корнерлендскими украшениями в свете луны, как совсем недавно сверкнули глаза. Пожалуй, учитывая, что луна сегодня прорезáлась в небе тонким растущим серпом, не слишком ярким, это было даже странно.
- Нет, - с улыбкой покачал он головой. На Мариуса Румата больше не глядел, обратил всё внимание на свою странную травяную трость. Он повертел её в руках, будто впервые узнав о её существовании, и лишь затем продолжил: - Вы сказали, что вы Одноглазый Пэр. Но Одноглазых Пэров много, а вы один. Мариус из Бреборда… Или из Бувазы. Уже лучше, но уверен, и таких набралось бы несколько. Значит, это всё ещё не вы, - продолжая улыбаться, Румата отложил трость и вновь посмотрел на Мариуса. – Так кто вы?
Мариус задумался. Эта игра ему не нравилась, особенно учитывая, что давно наступила ночь, и ему страшно хотелось спать, а отвечать на странные вопросы странного юного господина не хотелось совсем. Однако слова Руматы показались ему любопытными. Кто ТЫ. Обычно людям в ответ на этот вопрос хватало имени или профессии. Румате хотелось большего. Мариус вдруг понял, что он прав. Ведь Я – это нечто большее, чем имя или профессия…
«Ну и кто же я? Что ему ответить?».
Перед Мариусом пролетели кусочки его недолгой, однообразной, жалкой жизни. Вот он – дитя, которому сердобольная старуха, моющая полы в маноре, отвешивает пощёчины за то, что снова проболтался о своём зрении. Это, мол, опасно, маленький дурачок, убьют, не посмотрят, что ты шестилеток. Вот он – подросток, худой, сколько бы не съел, и уличные мальчишки смеются над ним, потому что он поёт в Зрячем Хоре вместе с девицами и чистит овощи на обед со старухами. А вот - юноша вроде Руматы, что до рассвета сидит с книгами. Старыми, которые читают глазами, и новыми, что читают пальцами. И, наконец, мужчина, только какой? Пэр, которому нельзя ни заводить жены, ни иметь детей, который в холод идёт через всю деревню провожать умирающего, а в жару – благословлять новорожденного. Который рано или поздно попадётся соверам, потому что зрячий. Который не может найти утешения даже в вере, как это делают все Одноглазые, потому что как верить в Зрячего Бога, если он не способен узреть кого-то вроде Мариуса и хоть немного облегчить его тяжёлую, как пухлый старый том, и безвкусную, как таблетка лекаря, жизнь?
Ну и кто же он?
«Неудачник», - подумал Мариус.
- Одноглазый Пэр, - упрямо повторил он вслух. Пусть Румата снова прочтёт его мысли или смирится с тем, что Мариус слишком бестолков, чтобы понять суть его вопроса.
Пока Мариус думал, Румата снова начал вертеть в руках свой посох. Услышав его ответ, он вздохнул. Правда, скорее сочувствующе, чем снисходительно. Или Мариусу так показалось.
- Хорошо, - ответил он и вдруг потянулся. Сладко, сонно, будто кот. – Я отвечу вам также, как вы ответили мне. Кто я? Я Румата. Фамилии не ношу тоже, но по иной, чем вы, причине. Я богат и многие меня любят. Впрочем, немало и тех, кто придушил бы меня во сне, если бы узнал, что я рядом. Я много знаю, а то, что не знаю, могу угадать. А ещё, - он снова потянулся, - я хочу спать. Пожалуй, поздновато для подобных диалогов.
Мариус подумал, что такой резкий поворот разговора в сторону сна наверняка связан с его ответом. «И к лучшему», - решил он. Пора бы уложить мальчишку, а то он скоро невесть что про него думать начнёт. Уже пугался пару раз.
Громко стукнув каблукам, Мариус встал. Сутана зашуршала, а скамейка встретила его подъём жалобным ворчанием. Эта, пожалуй, начнёт подкашиваться следующей.
Румата продолжил сидеть, хотя первый заговорил о сне.
- Вставайте, месье, я провожу вас в келью, - позвал его Мариус, отчаянно надеясь, что мальчишка действительно устал и больше ничего не выкинет.
И снова он ошибся.
Румата опять потянулся, зажмурился и зевнул. Прикрыв рот рукой в шёлковой перчатке, но почти неприлично громко. И улыбнулся.
- Я, пожалуй, останусь здесь, месье Одноглазый Пэр. Видите ли, я, кажется, немного не рассчитал силы. И едва ли смогу дойти до вашей кельи. Не волнуйтесь, мне приходилось спать на разных местах, так что я спокойно посплю на незастеленной скамейке.
Зубы Мариуса застучали от негодования. Оставить мальчишку здесь? Одного? На всю ночь? И что он тут будет творить? В худшем случае – вконец вообразит себя медиумом и займётся вызовом духов. Маноры и кладбища, поговаривают, самые подходящие для того места. В лучшем – просто поспит, как обещает… Но что это такое, в конце концов! Кто спит в манорах? Не то чтобы Мариус боялся гнева Зрячего Бога, но какое-то уважение к вере народа должно быть! Да и Анна утром придёт и перепугается. Придет-то она раньше Мариуса – он любит поспать подольше.
Мариус уже начал думать, что бы сказать, не выдав своей злости, но убедив этого Румату лечь, где полагается, но тот снова… Догадался? Оказался достаточно проницательным? Прочëл его мысли?
- Если вы боитесь оставлять незнакомца одного в своей обители, месье Одноглазый Пэр, поспите тоже здесь, - предложил Румата по-взрослому мелодичным и по-детски жалобным голоском.
- Боюсь, это не слишком хорошая идея, - наконец нашёлся со словами Мариус. Он постарался придать им строгости и, понадеявшись, что этого хватит, пошёл в сторону выхода. Если его суровость и пролетит мимо ушей Руматы, тишина и, если он видит, темнота манора наверняка быстро его напугают. И убедят выйти следом за Мариусом.
Однако ему, кажется, не суждено было покинуть манор. Что-то сжалось на длинном рукаве сутаны и вместе с тканью чуть потянуло к себе. Это Румата поймал его пальцами.
Мариус остановился. Пожалуй, не сломать сейчас Румате руку в порыве злости его остановил даже не страх, а только абсолютное неумение драться.
- Что вы себе позволяете!? – прошипел, тем не менее, он, уже не скрывая бешенства, которое постепенно взращивал в Мариусе Румата с первых секунд его появления.
Румата уставился на него тоскливым просительным взглядом.
- Пожалуйста, Мариус, - уже не задорно, как прежде, а печально протянул он. – Выслушайте меня. «Не слишком хорошей идеей» будет выходить на улицу сегодня ночью. Там… Страшное. Прошу, останьтесь. Сами поймете, почему.
«Он просто безумец», - вдруг понял Мариус и даже удивился, что такая мысль не пришла ему в голову прежде. Может, оттого мальчишка и ушёл из дома. В темноте что-то послышалось или привиделось – вот он и поплелся к манору. А теперь боится, что Мариус выйдет, потому что считает, что Пэру могут угрожать видения чужой больной головы. И отвлекал он его, меля чепуху, по той же причине.
Он резко вырвал руку и посильнее натянул рукав. Мальчишка аж отшатнулся, но Мариусу это было уже безразлично. Хватит с него капризов и болтовни чьего-то богатого сына-полудурка.
- Успокойтесь, месье Румата, - жёстко бросил он. – Вы, должно быть, подхватили лихорадку в своём путешествии, вот вам и мерещится всякое. Если вам так уж страшно, оставайтесь под присмотром Зрячего Бога здесь. Ни к чему устраивать спектакли. А я ничего не боюсь и пойду к себе. Я, знаете ли, устал.
Румата вздохнул и покачал головой. Так, будто это он был серьёзным мужчиной-Пэром, а Мариус – глупым юнцом. Затем снова взял в руки свой ненаглядный посох. Мариус внимательно наблюдал за ним. Что можно ожидать от странного незнакомца? Пожалуй, и удара этой деревянной штуковиной по спине или шее. Мальчишка, правда, буйным не выглядел. Покрутив трость, он поднял голову с таким видом, будто только что прочёл важное письмо.
- Что ж, - негромко сказал Румата, - по крайней мере, я потянул время, сколько нужно. Да и самое страшное уже свершилось. Идите, месье Мариус. Вам всё равно сейчас открывать дверь.
Мариус со смесью уже начавшего стихать гнева и лёгкого изумления выслушал эти бредовые слова и действительно повернулся, чтобы уйти.
Однако, не успел он сделать и шага, как случилось то, отчего волосы Мариуса чуть не поседели, а сердце уже третий раз за ночь пустилось в пляс.
Как и обещал Румата, дверь манора сотряс громкий, отчаянный стук.