Глава 19
Так дерьмово мне еще никогда не было. До этого я всегда мог контролировать свой организм. В крайних случаях, когда я уже был на грани обморока, я съедал что-нибудь, и кризис отходил. Сейчас же я уже не мог сам контролировать себя. Мой желудок жил своей собственной, отдельной от тела жизнью. Я уже не мог питаться сам — любая еда, которая попадала в мой организм через горло, была слишком жесткой и могла травмировать мои внутренние органы. Врачи перевели мне на внутривенное питание. Мне это нравилось, потому, как желудок был абсолютно пуст, а питательные вещества, тем не менее, наполняли мой организм, позволяя ему нормально функционировать. Правильно когда-то сказал про меня Хим: «Ты влюблен в анорексию!». Я действительно был влюблен в это нереальное состояние легкости в желудке, когда ты неделями не ешь. Я был влюблен в свои кости, обтянутые кожей. Но это не было для меня пределом мечтаний... Я готов был кусать локти, когда понимал, что можно весить еще меньше... Кейт Ивил весит 40 кг. Она потрясающе прекрасна в своей болезненной худобе. Мне не хватало ВСЕГО 5 кг до совершенства! И поэтому я каждую ночь вызывал у себя рвоту... Тошнить мне было не чем — еда в мой организм нормальными способами не поступала. Меня преследовало это отвратительное ощущение рвотных приступов без их логического завершения. Кажется, я что-то повредил у себя в горле, однажды засунув два пальца в рот слишком глубоко — горло болело три дня, говорить было тяжело, а голос был сиплый, едва слышный. Я превращался в робота... Но не в «я-все-могу» Терминатора, а в какого-то жалкого и бесполезного «мама-спаси-меня»...
— Джонни, ты знаешь, я с девушкой познакомился... — начал Йон, присаживаясь на краешек моей больничной кровати.
— Да? — переспросил я. Говорить мне было тяжело, глаза слипались — видимо, вкололи сегодня глюкозу. Мой больной организм был просто ошарашен, я так давно не ел ничего слаще кокаина.
— Она... Ты знаешь, Новак, я такую девушку первый раз вижу! Она как будто нарисована на листе бумаги... Такая худенькая, такая красивая... — я первый раз видел Йона ТАКИМ. Его глаза светились солнечным светом, а по лицу блуждала мечтательная улыбка. Кажется, он был счастлив...
— Знаешь, Новак, есть девушки, которых хочется трахнуть, а есть девушки, которых хочется любить... — я понял! Йон ВЛЮБИЛСЯ! Мой лучший друг со своей «вечной девственностью» и волосами-дредами влюбился!
— Вы спали уже? — поинтересовался я. Напрасно — лицо Йона перекосила гримаса гнева: «Новак, ты идиот что ли? Как ты можешь? — он удрученно вздохнул и вышел из моей палаты, хлопнув дверью.
Из дневника Кейт Ивил, 30 марта, 2009
ТЫ полная противоположность своему другу...
У ТЕБЯ мягкие светлые волосы и задумчивые голубые глаза...
ТЫ внимательно слушаешь мою пустую болтовню...
Кажется, ТЕБЕ есть дело до всего, что я говорю...
у ТЕБЯ красивый голос — я могу часами слушать его в трубке
и отрывистый хрипловатый смех
а как ТЫ изображаешь финнов
(абзац написан неразборчивым почерком)
...
и так странно было, когда ты поцеловал меня в щеку на прощанье...
и на секунду дольше задержал мою руку...
— Сынок, зачем ты так с нами? — убитый горем отец сидел на стуле рядом с моей кроватью. В его глазах стояли слезы. Я сидел рядом, свесив голые ноги и болтая ими в воздухе. Не стриженая давным-давно челка падала мне на глаза, я постоянно ее поправлял:
— Кажется, мне нужен парикмахер... — вслух сказал я. Отец удрученно покачал головой:
— Ты о чем-нибудь кроме своей внешности думать можешь вообще? — зло спросил он.
— О чем? О еде? — теперь разозлился я. — Да ты хоть знаешь, что вся та еда, которую ты ешь ежедневно, обезображена холестерином? — напрасно отец начал этот разговор. — Вы, поедая эту мерзопакостную пищу, убиваете себя! — я нереально злился. — Дай мне спокойно жить! Дай мне нормально существовать... — отец удивленно смотрел на меня:
— Нормально? Питаться через капельницу лежа в больнице — это, по-твоему, НОРМАЛЬНО? — закричал на меня отец. Я отвернулся к стене, поджав к животу ноги. — У тебя ноги, Джонатан, как мои руки... — то ли с отвращением, то ли с жалостью в голосе, сказал отец. Потом с минуту помолчал и добавил, уже более спокойно: — Ладно, будет тебе завтра парикмахер... — и вышел из палаты.