ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Как были приняты Кандид и Какамбо парагвайскими иезуитами
Кандид вывез из Кадикса одного из тех слуг, каких множество в Испании и ее колониях. В жилах его была едва четверть испанской крови; его отец был метис из Тукумана; сам он побывал и певчим в церковном хоре, и лакеем. Его звали Какамбо, и он очень любил своего хозяина, потому что его хозяин был очень добрый человек. Он проворно оседлал двух андалузских коней. -- Едемте, господин, последуем совету старухи, бежим без оглядки. Кандид залился слезами. -- О моя дорогая Кунигунда! Приходится покинуть вас как раз в ту минуту, когда губернатор собирается устроить нашу свадьбу. Кунигунда, заброшенная так далеко от родины, что с вами станется? -- Как-нибудь да устроится, -- ответил Какамбо. -- Женщина нигде не пропадет. Господь о ней заботится. Бежим. -- Куда ты поведешь меня? Куда мы направимся? Как обойдемся без Кунигунды? -- говорил Кандид. -- Клянусь святым Иаковом Компостельским, -- сказал Какамбо, -- вы собирались воевать против иезуитов, а теперь будете воевать вместе с ними; я неплохо знаю дорогу и проведу вас в их государство; они будут рады заполучить капитана, который прошел военную выучку у болгар; вы сделаете блестящую карьеру. Не нашли счастья в одном месте, ищите в другом. К тому же, что может быть приятнее, чем видеть и делать что-то новое! -- Ты, значит, уже бывал в Парагвае? -- спросил Кандид. -- А как же! -- сказал Какамбо. -- Я был сторожем в Асунсионской коллегии и знаю государство de los padres*, как улицы Кадикса. Удивительное у них государство! Оно более трехсот миль в диаметре; разделено на тридцать провинций. Los padres владеют там всем, а народ ничем; не государство, а образец разума и справедливости. Что касается меня, то я в восторге от los padres: они здесь ведут войну против испанского и португальского королей, а в Европе их же исповедуют; здесь убивают испанцев, а в Мадриде им же даруют место в раю. Как тут не восхищаться! Вот увидите, вы будете там счастливейшим из людей. Как обрадуются los padres, когда у них появится капитан, знающий болгарскую службу!
* Святых отцов (исп.).
Когда они подъехали к первой заставе, Какамбо сказал подошедшему часовому, что капитан желает переговорить с комендантом. Пошли известить караульного начальника. Парагвайский офицер проворно побежал к коменданту и доложил о вновь прибывших. Сначала Кандида и Какамбо обезоружили, потом отобрали у них андалузских коней. Двух иностранцев провели между двумя шеренгами солдат; комендант ждал их; на нем была трехрогая шляпа, подвязанная ряса, шпага на боку, в руке эспонтон. Он подал знак; тотчас же двадцать пять солдат окружают наших путешественников. Сержант говорит им, что надо подождать, что комендант не может вести с ними переговоры, что преподобный отец провинциал запрещает говорить с испанцами иначе, как только в его присутствии, и не позволяет им оставаться более трех часов в стране. -- А где же преподобный отец провинциал? -- спросил Какамбо. -- Он принимает парад после обедни, -- ответил сержант, -- и вы сможете поцеловать его шпоры только через три часа. -- Но господин капитан умирает от голода, да и я тоже, -- сказал Какамбо. -- Он вовсе не испанец, он немец; нельзя ли нам позавтракать до прибытия его преподобия? Сержант тотчас же передал эти слова коменданту. -- Слава богу! -- воскликнул этот сеньор. -- Если он немец, я имею право беседовать с ним; пусть его отведут в мой шалаш. Кандида немедленно отвели в беседку из зелени, украшенную красивыми колоннами золотисто-зеленого мрамора и вольерами, в которых летали попугаи, колибри и все самые редкостные птицы. В золотых чашах был приготовлен превосходный завтрак; когда парагвайцы сели посреди поля, на солнцепеке, есть маис из деревянных чашек, преподобный отец комендант вошел в беседку. Он был молод и очень красив -- полный, белолицый, румяный, с высоко поднятыми бровями, с быстрым взглядом, с розовыми ушами, с алыми губами, с гордым видом, -- но гордость эта была не испанского или иезуитского образца. Кандиду и Какамбо вернули отобранное у них оружие, так же как и андалузских коней. Какамбо задал им овса у беседки и не спускал с них глаз, опасаясь неожиданностей. Кандид сначала поцеловал край одежды коменданта, потом они сели за стол. -- Итак, вы -- немец? -- спросил иезуит по-немецки. -- Да, преподобный отец, -- сказал Кандид. Оба, произнося эти слова, смотрели друг на друга с чрезвычайным удивлением и волнением, которого не могли скрыть. -- Вы из какой части Германии? -- спросил иезуит. -- Из грязной Вестфалии, -- сказал Кандид. -- Я родился в замке Тундер-тен-Тронк. -- О небо! Возможно ли? -- воскликнул комендант. -- Какое чудо! -- воскликнул Кандид. -- Это вы? -- спросил комендант. -- Это невероятно! -- сказал Кандид. Они бросаются один к другому, обнимаются, проливая ручьи слез. -- Как! Это вы, преподобный отец? Вы, брат Кунигунды! Вы, убитый болгарами! Вы, сын господина барона! Вы, парагвайский иезуит! Надо признать, что этот мир удивительно устроен. О Панглос, Панглос! Как бы вы были рады, если бы не были повешены. Комендант велел уйти неграм-невольникам и парагвайцам, которые подавали питье в кубках из горного хрусталя. Он тысячу раз возблагодарил бога и святого Игнатия; он сжимал Кандида в объятиях; их лица были орошены слезами. -- Вы будете еще более удивлены и растроганы, -- сказал Кандид, -- когда услышите, что ваша сестра, которая, как вы думаете, зарезана, госпожа Кунигунда, благополучно здравствует. -- Где? -- Неподалеку от вас, у губернатора в Буэнос-Айресе; а я прибыл в Новый Свет, чтобы воевать с вами. Все, что они рассказывали друг другу в течение этой долгой беседы, несказанно дивило их. Их души говорили их устами, внимали их ушами, светились у них в глазах. Так как они были немцы, то, в ожидании преподобного отца провинциала, они не спешили выйти из-за стола; и вот что рассказал комендант своему дорогому Кандиду.