Может быть сможем
Перспектива Неры
Аннет сидела напротив, небрежно опираясь локтем о подлокотник кресла и с ленивой игривостью покачивая чашку кофе. Она смерила меня оценивающим взглядом и, слегка прищурившись, улыбнулась уголками губ.
— Нера, ты до жути токсичная, — протянула она с усмешкой. — Я поражаюсь, как Дон до сих пор тебя терпит. Честно, милая, не пойму, почему ты его отталкиваешь. Да, он безумен, но ведь чертовски привлекателен.
Я резко отвернулась к окну. Лёгкий дождь барабанил по стеклу, и его мерный ритм будто пытался заглушить голос Аннет. Но даже он не смог смыть горечь на языке.
— Я даже слышать о нём не хочу, — бросаю раздражённо. — Да, он — чертов ходячий секс, но, твою мать, такой надменный... и высокомерный.
— Не ври мне, Нера, — голос Аннет стал мягким, но твёрдым. — Со мной это не пройдёт. Я вижу, как ты на него смотришь. Ты его хочешь.
Я вздыхаю. Она, чёрт побери, права. Эта женщина с вечно ухмыляющимися глазами, полными цинизма и сочувствия одновременно, читает меня, как раскрытую книгу. И хуже всего — она делает это легко.
— А почему мы, собственно, говорим только обо мне? — спрашиваю, резко меняя тему и придвигаясь ближе. — Как там дела у самой счастливой вдовы Семьи, находящейся под защитой самого консильере Ломбарди?
Аннет резко замирает. Её и без того большие глаза расширяются ещё больше. Она поперхнулась кофе, и на мгновение её маска спокойствия треснула. В ней мелькнуло что-то детское, уязвимое.
— Не только у тебя есть уши в семье, — добавляю тихо. — Брось, Аннет. Я знаю, что вы с отцом вместе. Только не пойму — зачем всё это скрывать?
Она опускает взгляд, резко, словно кто-то ударил по её самолюбию. Пальцы сжимаются вокруг фарфоровой чашки, как будто это единственное, что ещё держит её на плаву. Изысканная, утончённая женщина вдруг становится беззащитной девочкой. По её щекам катятся слёзы.
— Ты же знаешь, что обо мне говорят, — шепчет она. — Я для Джузеппе просто временное развлечение. Сколько бы он ни клялся, что всё серьёзно — у этого нет будущего. Пока ты была маленькой, это было проще скрывать... но сейчас... Прости, Нера. Я не смогу занять место твоей матери. Ни для тебя, ни для него. И, знаешь, я даже не пытаюсь.
Её признание режет по живому. После смерти мамы всё пошло под откос, но ведь он ещё молод. Он имеет право на счастье. Я смотрю на неё с новым, каким-то болезненным теплом. Я люблю Аннет. В свои тридцать она слишком молода, чтобы быть вдовой и жить в тени прошлого.
— Он что-то тебе сказал? — голос дрожит. — Он был с тобой... груб?
Внутри всё закипает. Если он хотя бы раз позволил себе...
— Мы не говорим об этом, — перебивает она. — Мы стараемся не появляться вместе на людях. Встречаемся обычно у меня... в доме моего, прости господи, покойного мужа. Я готовлю ужин, Джузеппе приезжает, и... ну, ты поняла.
Я стискиваю зубы. Это — не жизнь. Это — выживание.
— Аннет, — говорю твёрдо, — если ты его любишь, всё получится. Я обещаю. Все проблемы решаемы.
Она слабо улыбается, вытирая слёзы.
— Сначала свою личную жизнь наладь, Нера, — тихо смеётся. — Дай шанс Маурицио. Ты не представляешь, как трудно любить человека, который всеми силами отталкивает тебя. Разрушить отношения всегда легче, чем строить. А ненавидеть — проще, чем любить. Учитывая, как Дон смотрит на тебя... если уж ничего не выйдет, он даст тебе развод. Со временем.
Её слова застали меня врасплох. Может, она и права. Но... как, скажи мне, можно полюбить мужчину, который взял тебя как вещь? Без выбора, без согласия, без любви?
Аннет откидывается на спинку кресла, будто устала от самой себя.
— Я ненавидела своего мужа, — говорит она глухо. — Когда его убила Братва, я чуть ли не затанцевала на его могиле. А когда наступило перемирие, я станцевала вальс с его убийцей. Поблагодарила за то, что он сделал. Но... если кто-нибудь посмеет тронуть Джузеппе — даже будучи его любовницей, я попрошу у дона вендетту.
Я встаю и подхожу к ней. Обнимаю крепко, искренне, так, как обнимают родных. Шепчу ей на ухо:
— Спасибо тебе, Аннет. За то, что лечишь сердце моего отца... и за то, что терпишь его. И знай — я с радостью приму тебя как мачеху в доме Ломбарди.
Она слабо улыбается сквозь слёзы. Я отхожу, беру сумочку со стола, телефон.
— До встречи, дорогая, — говорю на прощание. — Подумай над моими словами. Я хочу видеть вас счастливыми. На приёме... перед всеми нашими чопорными капо.
Я разворачиваюсь к двери, но замираю на месте.
Приём? Что? Я резко оборачиваюсь.
— Стоп. Какой ещё приём?
Аннет загадочно улыбается и поднимает брови.
— Думаю, Маурицио сегодня сам тебе всё расскажет. Езжай домой, милая.
Кабинет Маурицио. Поздний вечер.
Тусклый свет лампы отбрасывает тени на стены, напиток в хрустальном бокале тает со льдом. Маурицио восседает в кожаном кресле, рубашка расстёгнута на вороте, взгляд устремлён в полумрак, где едва колышется занавеска от сквозняка. Собрание окончилось, капо разъехались, а в голове всё ещё гудит шум голосов. Он медленно берёт телефон и набирает знакомый номер.
Гудки идут недолго.
— Каан, — голос Маурицио глух, но чёткий. — Рад тебя слышать. Как обстоят дела с моим заказом?
На том конце линии мужской голос, глубокий, с лёгкой восточной хрипотцой:
— Всё идёт по плану, Маурицио. Через два дня на приёме Аврора Урганджиоглу сама вручит тебе то, о чём ты просил. Твоя вещь будет безупречной. Как и договаривались.
Маурицио медленно выдыхает сквозь зубы, отпивает глоток.
— Прекрасно. Вторая часть оплаты будет передана сразу после получения.
Несколько секунд молчания.
— Моя дочь хочет попросить у тебя что-то в качестве оплаты и надеюсь ты ей не откажешь.
Маурицио прищуривается, взгляд становится острым, как лезвие:
— Пусть просит всё что хочет, пока получаю то, что мне нужно, — произносит он, с нажимом на последние слова. — Я на все согласен.
— Вот и отлично, — отрезает Каан. — Она не подведёт, я видел то произведение реально достойная работа.
Связь обрывается. Маурицио ещё долго сидит в тишине, сжимая в руке бокал. Где-то в глубине груди медленно разгорается предчувствие — не просто сделки, а чего-то куда более весомого.
Возвращение домой
Они въезжают на территорию особняка Моретти под сдержанный гул автоматических ворот, усталые, опустошённые, молчаливые. Фары автомобиля гаснут, и ночь вновь окутывает всё серым покрывалом. Тихий шелест дождя на камне сменяется тишиной.
Маурицио выходит первым, захлопывает дверь машины и обходит авто. Подойдя к Нере, он медлит всего секунду — затем, осторожно, как будто боится спугнуть редкий миг спокойствия, кладёт руку ей на плечо, притягивая ближе.
На удивление — она не отстраняется.
Её ладони ложатся ему на спину, и он ощущает, как излом её тела прижимается к его груди. Минутное затишье. Потом она шепчет, не глядя в глаза:
— Замолчи, Маурицио.
И, отпустив его, первой направляется к дому, не оборачиваясь. Он стоит на месте, проводив жену долгим взглядом. Всё внутри него сжимается от этого жеста — мимолётного, но живого.
Проходит пять минут.
Нера открывает дверь его кабинета — и замирает на пороге.
Маурицио стоит у окна с бокалом виски в руке, рубашки на нём нет. Только тёмные костюмные брюки, плотно облегающие бёдра и стройные ноги. Свет лампы отсвечивает на влажной от душа коже, высвечивая каждую линию его мускулистой спины, каждую татуировку — чужие имена, грехи, символы семьи и войны, запечатлённые под кожей.
В груди у Неры что-то вздрагивает. Она вспоминает ту единственную ночь, ту вспышку некой извращенной страсти, когда муж наказал её, — и на щеках рождается предательский румянец. Но она стоит ровно, не отводя взгляда. Холодная. Собранная.
— Я хотела с тобой поговорить, — начинает она.
Но Маурицио, даже не повернувшись, перебивает, глядя в стекло:
— С самого дня нашей свадьбы я не изменял тебе. Всё, что ты могла услышать о Беатрис, — ожидаемо. Но знай: она никогда не стала бы Донной Моретти... потому что это место с самого начала предназначалось тебе, Нера.
Она моргает, чуть вздрогнув от его неожиданной откровенности.
— Я не об этом, — тихо говорит она. — Я виделась сегодня с Аннет. Она что-то упоминала о приёме, но не уточнила...
Маурицио наконец поворачивается. Его глаза внимательно изучают её. Она подходит ближе и, не говоря ни слова, берёт из его руки бокал. Он не останавливает её, но в его взгляде — тень удивления.
— Тебе не понравится то, что я скажу, — произносит он.
Нера молча отпивает. Горький вкус пробирает до самых костей. Она не морщится. Просто ждёт.
— Приём в Монреале, — говорит он наконец. — Пятидесятилетие босса. Это событие. Все будут там.
Она остаётся неподвижной, словно застыв в мраморе.
— Если ты не хочешь — я не настаиваю, — продолжает он мягко. — Поеду один. Скажу, что ты приболела.
Она опускает глаза к бокалу, а потом — медленно, спокойно — поднимает их на него.
— И дать повод для сплетен? Недождутся. Ты сам назвал меня королевой. Придётся соответствовать.
Маурицио делает шаг к ней, кладёт руки ей на спину и осторожно прижимает к себе. Её тело замирает, но не сопротивляется.
— Тебе же будет неприятно видеть Франческу Бианчи, — тихо говорит он у её уха.
Нера хмыкает.
— На Франческу и Давида мне давно всё равно. Но если я там увижу твою Беатрис... можешь быть уверен: ей не понравится знакомство со мной.
Маурицио улыбается уголком губ, и в голосе появляется едва заметная тень удовольствия:
— Неужели я дождался чувств от своей жены...
Он наклоняется к её шее, едва касается губами кожи — не требовательно, а как мужчина, уставший быть чужим в собственном доме.
Он вдыхает её запах — терпкий, тёплый, родной — и впервые за долгое время чувствует, как внутри гаснет напряжение. Пусть ненадолго. Но достаточно, чтобы захотеть большего.
В воздухе стояла глухая тишина, которую нарушал только тихий треск льда в недопитом бокале виски. Маурицио всё ещё стоял в шаге от Неры, его руки опирались на её спину, а тепло его тела будто стирало границы между чужими и своими.
Она чуть отстранилась, подняв взгляд. Его глаза были внимательны, спокойны — ни давления, ни требований, ни тени насмешки.
— Мне нужно время, — прошептала она. — Привыкнуть к тебе. Ко всему.
Маурицио не ответил сразу. Лишь молча кивнул, а потом легко, почти невесомо, поцеловал её в лоб. Его губы коснулись кожи — так, как прикасаются к чему-то дорогому и хрупкому. Потом он шагнул назад и сказал спокойно, как бы отпуская:
— Ты можешь идти спать.
Нера кивнула в ответ... но не двинулась к своей спальне. Она стояла несколько секунд на месте, как будто что-то решая, а потом, не оборачиваясь, направилась вверх по лестнице.
Но её путь в ту ночь лежал не в знакомую и прохладную спальню на другом конце коридора.
Она остановилась у двери в хозяйскую спальню. Сердце стучало тихо, но уверенно — как отголосок чего-то нового, ещё не осознанного.
Открыв дверь, Нера вошла внутрь. Здесь пахло им — кожей, сандалом, табаком и чем-то тёплым, мужским. Комната была просторной, полутёмной. На кресле у окна лежала свежая рубашка мужа.
Она сняла брюки и его черную рубашку, оставшись в одном белье, и взяла чистую рубашку в руки. Её пальцы легко скользнули по ткани — дорогая, мягкая, ещё хранила его тепло. Накинув рубашку на плечи, она застегнула пару верхних пуговиц и подошла к зеркалу. Отражение смотрело на неё в ответ.
Нера поправила ворот, взглянув на себя в зеркале с лёгкой полуулыбкой — усталой, чуть насмешливой.
— Ну вот он и шкаф, — тихо пробормотала она. — Что я, такая миниатюрная, вообще делаю рядом с ним?
С этими словами она подошла к кровати, откинула покрывало и легла на прохладные простыни. Рубашка была ей немного велика — закрывала почти всё тело, словно создавая кокон из его присутствия.
Нера уткнулась лицом в подушку и, несмотря на шум мыслей, впервые за долгое время уснула быстро. Спокойно, в его кровати и его рубашке. В доме, который, возможно, когда-нибудь она сможет назвать своим.