22
Два дня я проторчал в Бангорском аэропорту. Трижды покупал билет на один и тот же рейс в Мексику с пересадкой в Бостоне и трижды сдавал его в последнюю минуту, причем каждый раз с меня сдирали безбожные пени, но мне было плевать. Кажется, на меня уже косились с подозрением. Наверное, я в самом деле выглядел странно, и служба безопасности дважды сочла нужным поинтересоваться моей личностью. Я сказал им все как есть: мне надо подумать, у меня непростой момент в жизни, и будьте любезны, оставьте меня в покое, без вас тошно, всего хорошего. Докопаться до меня было не за что: я покупал билеты, платил в буфете, в газетном киоске, в баре и под статью «бродяжничество» никак не подпадал, так что они, скрепя сердце, отпустили меня с миром, посоветовав выспаться. Или для разнообразия думать дальше в каком-нибудь другом аэропорту. Последнее меня бы устроило как нельзя лучше, но после пятидесяти трех часов на ногах, в течение которых было выпито столько кофе, что в желудке, наверное, образовалась дыра, я уснул прямо посреди зала ожидания. Служба безопасности получила таким образом недостающий повод, и меня выдворили, более того — проводили до машины и помогли донести сумку и доски, которые я снова водрузил на крышу «Бьюика». С меня даже не взяли денег за парковку; от всей этой трогательной заботы меня в моем состоянии крайней взвинченности прошибла слеза. Я сел за руль с ощущением, что прожил два самых бестолковых и бессмысленных дня в своей жизни. Тоже поступок. Я почти гордился собой.
Меня разбудило осторожное постукивание по лобовому стеклу. Я не помнил, как уснул. В памяти осталось лишь то, что ночью я вернулся в Бар-Харбор, запарковался на гравиевой дорожке, в дом не пошел, чувствуя, что никакое общение с себе подобными мне не по силам, что я просто взорвусь, хоть Тристана встречу, хоть Нуну. Я зажмурился крепче, хотелось снова погрузиться в прерванный сон, такой приятный, где кто-то гладил меня по волосам. Но постукивание стало настойчивее, и я нехотя открыл глаза. Вовсю светило солнце. Я сощурился и мало-помалу различил лицо — незнакомое, но улыбающееся. Славное лицо в морщинках, бледно-голубые, выцветшие глаза, собранные в пучок серые волосы. Я улыбнулся в ответ, чисто инстинктивно. Лениво порылся в памяти. Нет, я никогда не встречал эту даму. Но готов был познакомиться: ее глаза смотрели как-то удивительно ласково. Я открыл дверцу, выбрался из машины, с трудом разогнув затекшие ноги. Дама оказалась довольно высокого роста. Одета она была в длинную ночную рубашку.
— Хелло, — поздоровался я.
— Добрый день, — ответила она. — Кофе?
Надо же, французская речь. В руках у дамы была дымящаяся чашка.
— Да, спасибо.
Я отпил глоток.
— Я вас узнала, — продолжала она, — по каталогу выставки девяносто седьмого года. Там была ваша фотография. Ну, и фамилия в агентстве по найму.
— Что, простите?
— Вы ведь Жак Дюбуа, не так ли?
У нее был милый акцент, ученический, чуточку допотопный, с неожиданной южной ноткой.
— Да… Так это ваш дом?
— Это мой дом. Ваши друзья уехали вчера, я их застала. Они оставили кое-что для вас, на случай, если вы еще заедете.
— A-а. Прекрасный кофе, спасибо.
Похвала была ей явно приятна.
— Меня зовут Мэй. Хотите зайти? Вид у вас не очень… не оченьбодрый… — добавила она лукаво, радуясь, что нашла верное слово на неродном языке.
— С удовольствием. Я вас не побеспокою?
— Нисколько, наоборот. Я здесь одна. Идемте на веранду. Я как раз собиралась завтракать. Вы присоединитесь?
— Спасибо, я никогда не завтракаю.
— Напрасно. Знаете, как говорится: завтрак съешь сам, обед раздели с другом… Идемте, я сделаю вам тосты.
И я пошел. Я чувствовал себя как за каменной стеной. Тосты… что ж, пусть будут тосты.