40
Вспоминает Елизавета Лавинская:
Хочется мне рассказать о том, как Маяковский с огромным трудом пробирался на свой собственный вечер. В каком году это было, я точно не помню, но так логически в 1926–1927. Мы, как все лефовцы, не пропускали вечеров в Политихеничке. Каждый вечер был для нас событием огромного духовного значения. Мы, теоретически отрицавшие искусство, присутствовали при рождении гениальных художественных произведений. Слушали и наблюдали, какое они приобретают значение для публики. И для нас, художников, в особенности закрывшим в себе вход в изобразительное искусство, оскопившим себя, в выступлениях Маяковского было всё то, что мы утеряли. Настолько сильно было переживание, что казалось, мы, слушая его, являлись участниками творческого процесса, а кроме того, это ведь был бесценный отчёт наблюдений, выводов, блестящий бой с противниками; хоть мы заранее и знали, что они будут побиты, но делалось это всегда настолько неожиданно, что мы терялись от восхищения. Тогда не думалось, какого колоссального нервного напряжения стоят Маяковскому все эти вечера, которые он сам так любил. Ослабь хоть немного внимание и не успей он отбросить направленный на него удар блестящей остротой, вся эта восторженная толпа, эмоциями которой он, как дирижёр, управлял, стала бы сразу отчуждённой, насмешливой и враждебной.
Обычно на вечер билетов мы не покупали, Маяковский выписывал нам пропуска, но, видимо, администрации надоело это множество пропусков, и она решила их аннулировать, билеты же все давно распроданы. Одним словом, Владимир Владимирович велел нам задолго до начала прийти к нему на Лубянку. Когда мы к нему пришли, у него было несколько лефовцев. Маяковский проверил свои карманы: всё ли взял, тут ли записная книжка, какие-то листы. Закончив это дело, он весело пошёл.
Приблизившись к Политехничке, мы увидели огромную толпу при входе. Маяковский бодро заявил, чтобы мы от него не отставали, так как придется пробиваться. Маяковский очень вежливо просил его пропустить, но его не пропускали. Тогда он крикнул:
— Товарищи! Вечер отменяется: я не могу пройти.
В одно мгновение проход очистился. Маяковский скомандовал:
— Товарищи, за мной!
Мы благополучно прорвались, и тут же следом хлынула толпа. Как было бесконечно радостно плыть в этой толпе людей, знать, что тебе посчастливилось видеть его, разговаривать с ним, слушать его! И только одно нельзя было сделать: показать, как сильно его любишь.