Валун
Зеленоватые стены с тонкими трещинами, белый потолок со встроенными в него крошечными лампами, синий, как море, пол. Старая небольшая деревянная тумбочка с поломанной дверцей, неприятный запах лекарств и стерильности и белая, с металлической ручкой, дверь в стене, с которой уже начала слазить краска.
Это всё, что окружало Иту, неподвижно лежащую на железной больничной койке. Она всё ещё была без сознания. Голова девушки была забинтована так, что бинт закрывал практически весь её лоб. В вену на побледневшей руке капал раствор(она лежала под капельницей). У изголовья Иты стоял прибор, показывающий работу сердца. От него исходило огромное количество разноцветных проводов, каким-то образом прикреплённых к её телу. Хотя чего я это всё так старательно описываю? Каждый ведь видел в фильмах, как находящиеся на волосок от смерти люди лежат в реанимации.
Её лицо, как и руки, было неестественно бледным. Казалось, что кровь застыла в сосудах. Но прибор не молчал. Он негромко попискивал, показывая на маленьком прямоугольном экране содрогавшуюся черту, вырисовывающую продолговатые треугольники и их перевёрнутые отражения, давая понять, что сердце всё ещё в деле.
С краю кровати, на белой простыни, примерно на уровне колен Иты, сидела её мама. Это была невысокая и довольно стройная для своих лет женщина. Её вьющиеся волосы каштанового цвета падали на плечи. Тонкие чёрные брови возвышались над серо-карими глазами, сейчас блестевшими от слёз. Её лоб закрывала густая чёлка. Всю эту картину дополняли мимические морщины, появившиеся от носа к уголкам губ и возле покрасневших мокрых глаз.
Сейчас глаза Софьи Кирилловны выглядели совсем не серо-карими. Из-за поблескивающих в них прозрачных слёз было сложно понять, какого они цвета. Слёзы также катились по щекам, словно капли дождя по наклонной крыше. Софья Кирилловна время от времени складывала кисти рук домиком и, поднося этот домик к носу, что-то бормотала шёпотом. От этого шёпота слёзы ещё быстрее струились по лицу.
"Солнышко," - шептала она, - "я не переживу, если ты не поправишься," - мама Иты нежно прикоснулась к щеке дочери. "Нет, ты обязательно поправишься, всё будет хорошо," - успокаивала сама себя Софья Кирилловна, думая, что эти слова помогут Ите.
Женщина крепко сжала свободную ладонь дочери, почувствовав её холодные пальцы, и сидела, не мешая своим слезам приземляться на белое одеяло. Кто знает, сколько она так просидела. Может, 15 минут, может, полчаса, а может, час. Но внезапно дверь приоткрылась, и в ней показалось пожилое лицо медсестры. "Время вашего посещения истекло," - произнесла она - "покиньте, пожалуйста, палату". Женщина, не торопясь, положила руку девушки вдоль тела и встала, направляясь к выходу. Как только она вышла из палаты, её встретил лечащий врач Иты - 46-летний мужчина с бакенбардами, выглядевший от силы на 38. Как и все врачи, он был в белом халате до колен, с измерителем дыхания(если по-научному, со стетофонендоскопом) на шее. В руках он держал папку с какими-то бумагами. Софья Кирилловна подошла к нему, стараясь успокоится, что ей, пока что, не совсем удавалось. "Нну что, доктор, она ведь будет жить?" - с надеждой спросила она.
- Сейчас её состояние очень тяжёлое, я ничего не могу сказать. Но мы сделаем всё возможное, чтобы её вылечить.
- Пожалуйста, доктор..
- Успокойтесь, у нас бывали случаи и потяжелее. Она поправится.
- Я очень на вас надеюсь.
Мама Иты медленно направилась к выходу из отделения. Она была настолько занята своими мрачными и страшными мыслями, что даже не заметила двух молодых людей, тоже находившихся неподалёку от палаты. Разумеется, это были Мирон и водитель джипа. Они уже побыли в палате и им также следовало уходить, но, почему-то, ни один этого не собирался делать. Мирон сел на пол, прикасаясь спиной к стене - точь в точь, как когда-то Ита в школьном коридоре, во время урока литературы, который вела Александра Андреевна. Рыжеволосый парень нервно ходил по коридору взад-вперёд, иногда останавливаясь у окна. Однако, весь вид за стеклом загораживал высокий серый балкон, и увидеть можно было только небо, которое сейчас всё также было затянуто тучами.
Спустя немного времени Мирон встал и, на пару секунд заглянув в палату, поплёлся к выходу. Заметив, что водитель джипа не собирается следовать его примеру, он повернул голову на 90° вправо и негромко крикнул:"Пойдём, нам нужно с тобой поговорить". Парень в ту же секунду ринулся к двери, через которую уже вышел писатель. Он догнал Мирона уже на ступеньках, ведущих к выходу из больницы. Они молча шли рядом, уткнувшись в ступеньки и не проронив ни слова. Мирон не видел необходимости что-то говорить, а водитель не хотел заговаривать первым. Или боялся.
Наконец они покинули территорию больницы. Вдруг Мирон нарушил тишину:
- Слушай, ты никуда не спешишь?
- Теперь уже никуда, - вздохнул парень.
- Тогда, может быть, зайдёшь ко мне? - писатель старался говорить как можно безобиднее.
- Я?! К вам? Зачем? - округлил глаза водитель. Теперь это были не глаза, а два маленьких озера.
- Ну, я же сказал, что нужно поговорить, а на улице этого делать совсем не хочется. Ну, так ты идёшь?
- После того, что я сделал..
- Последний раз спрашиваю, идёшь?
Увидев кивок, означающий ответ да, Мирон повёл парня к себе. Шли они долго. И также молчали. Тишину разбавляли только звуки автомобилей, ехавших по грязной февральской дороге.
Наконец они дошли ло пятиэтажки. Мирон открыл домофон и, подойдя к своей квартире, повернул ключ. Дверь распахнулась и парень неуверенно вошёл в широкий коридор.
____________________________________
Спустя несколько минут они сидели на кухне, ожидая, пока закипит чайник. Мирон казался водителю джипа подозрительно любезным и добрым. Он сидел, всё время ожидая чего-то страшного, будто на бочке с порохом. Однако, его беспокойство было зря. Писатель "остыл" и теперь трезво смотрел на происходящее. Он понимал, что этот веснушчатый парнишка ни в чём не виноват. Если бы это не был он - этот валун свалился бы на кого-нибудь другого. Мирон хорошо видел и понимал, как напуган и раздавлен этот "мальчик". Он первый начал разговор:
- Я Мирон. А ты.?
- Я.. Глеб.
- И давно ты водишь машину, Глеб?
- Ну, езжу за рулём я ещё с 15-ти. На машине дяди. А официально - только год.
- Эу. А сколько тебе?
- Мне 18. - Глеб опустил глаза, слегка покраснев. Он, как никогда прежде, чувствовал себя глупым ребёнком.
- А выглядишь ты старше. - неподдельно удивился Мирон.
- А вам..
- 26. - Мирон сам удивился, что сказал это, ведь он очень не любил называть свой возраст.
- Оу, правда?! Я бы никогда не подумал!
Тут чайник громко засвистел. Через считанные секунды чай уже остывал в чашках.
- Может, сахар? - вежливо предложил Мирон.
- Ой, нет, спасибо, я пью без сахара.
- Ничего себе, ну, хоть кто-то меня поймёт. Я тоже ненавижу сладкий чай. - писатель поставил сахарницу обратно на полку.
Глеб немного расслабился и уже не чувствовал себя как на бочке с порохом, которая готова взорваться в любой момент. Он утонул взглядом в чашке, в которой остывал чёрный, ароматный чай. Подняв глаза, он встретился с серьезным взглядом Мирона и тут же вспомнил, что они должны о чём-то поговорить.
О чём-то важном.