глава 2.
Сидя за столом, девушка в который раз всматривалась в фотокарточку, что была очерчена черной, лаковой рамкой. На ней была изображена семья Незборецких, до распада, что случился после смерти старшего брата, — Серафима Незборецкого. Особой фантазией, родители Симы не отличались, но это было довольно уникально, когда в семье трое с одним и тем же именем. Незборецкий-младший был старше Симы на 7 лет, оканчивал колледж физической культуры, так как увлекался хоккеем (откуда и пошло увлечение Серафимы этим видом спорта — любовь, к которому, прививали с детства).
Фима был любимцем семьи. Первенец, надежда и гордость родителей. Отец видел в нём продолжение своего рода, человека, который достигнет того, чего не смог он сам. Мать обожала его, баловала, закрывала глаза на многие его проступки. Сестра же, маленькая Серафима, смотрела на брата с восхищением. Он был для неё всем — защитником, наставником, кумиром. Они могли часами смотреть хоккейные матчи, и Фима объяснял ей тонкости игры, рассказывал о правилах, стратегии, о том, как важно быть быстрым, уверенным и никогда не сдаваться. Именно он привил ей любовь к хоккею, и, наверное, если бы не он, её жизнь сложилась бы иначе.
Но несмотря на талант, Фима не был идеальным. С возрастом он всё больше отходил от семьи, находя утешение в компании друзей, которых отец недолюбливал.
— Ничего хорошего из этого не выйдет, — говорил он, но Лариса — мать ребят, лишь отмахивалась, уверяя, что это просто юношеские увлечения.
Фима действительно был хорош в хоккее. Он подавал большие надежды, тренеры пророчили ему карьеру в большом спорте, но вместо этого он всё чаще пропадал с сомнительными знакомыми. Сначала это были вечерние гулянки, потом — пропуски тренировок, позже — драки, алкоголь и наркотики. Незборецкие старались не замечать очевидного, надеясь, что всё это пройдёт, что Фима опомнится и вернётся на правильный путь.
Но однажды он не вернулся домой.
***
В ту ночь шёл сильный снег. Серафима помнит, как стояла у окна, глядя, как хлопья ложатся на безлюдные улицы. Отец нервно ходил по комнате, мать уже несколько часов безрезультатно пыталась дозвониться сыну. Время тянулось мучительно медленно, тревога становилась невыносимой, а потом раздался телефонный звонок, который перевернул их мир.
— Ваш сын… — голос в трубке был чужим, холодным, деловым. — Несчастный случай. Автомобильная авария. Машина потеряла управление…
Серафима не помнит, что было дальше. Она только знает, что с того дня их семья перестала существовать.
После трагедии отец, некогда добрый и заботливый, погрузился в свою скорбь. Каждый его день был окрашен безысходностью, и чтобы заглушить боль утраты, он начал пить. Сначала это были редкие рюмки, выпитые в тишине, затем алкоголь стал его постоянным спутником. Он винил себя в том, что не смог защитить Фиму, чувствовал, что вся его жизнь обрушилась, и с каждым днём его прежняя теплота заменялась холодом отчаяния.
Мать, была еще сильнее потрясена трагедией. Она любила Фиму безмерно, баловала его, закрывала глаза на его шалости, и теперь, потеряв сына, чувствовала, что утратила смысл жизни. Её слёзы, еле сдерживаемые на похоронах, быстро переросли в бесконечное горе. Лариса пыталась утешить мужа, пыталась вернуть в дом хоть немного прежнего тепла, но его душа уже утонула в алкоголе и самообвинениях.
В этом сумраке наступил ещё один роковой момент в жизни Серафимы. Ей тогда было всего десять лет. Дом, который раньше был наполнен смехом и звуками хоккейных матчей, превратился в место, где царили молчание и отчаяние. Каждый день для неё стал борьбой – она пыталась найти утешение в воспоминаниях о счастливых временах, в рассказах о Фиме, которого она так любила, но реальность разрушалась вокруг неё. Отец, отгоревший от горя, не мог найти в себе сил поддерживать семью, а мать, постепенно отстранялась от дочери.
Полгода спустя после смерти Фимы, Лариса сделала то, чего Серафима никогда не ожидала. Она ушла из дома. Кажется, в её глазах что-то потускнело, когда она поняла, что жить с постоянной болью и молчанием невозможно. Возможно, ей не хватало сил, возможно, страх перед безысходностью был настолько силён, что женщина искала утешения в чужой компании. И так случилось, что вскоре после ухода из дома она начала встречаться с мужчиной, который позже стал её новым мужем и отчимом Серафимы.
Новый мужчина, Иван, оказался далеко не тем, о ком Лариса мечтала. Сначала его обаяние и уверенность привлекали женщину, он говорил, что сможет подарить ей новую жизнь, обещал заботу и поддержку, которых ей так не хватало после смерти Фимы. Но очень скоро стало понятно, что Иван был тираном. Его манера общения, сначала казавшаяся сильной и решительной, вскоре обернулась жестокостью. Он требовал полного подчинения, постоянно унижал Ларису, а вместе с тем не скрывал своей жестокости и по отношению к Серафиме.
Для маленькой Серафимы этот новый этап стал настоящим кошмаром. Её мать, ушедшая в новую жизнь, почти исчезла из её мира, оставив ей лишь пустоту и холодные воспоминания. Иван же, отчим, использовал свою власть над ней, и его физическое и моральное насилие быстро стало частью её повседневности. Каждый день превращался в испытание: девочке не хватало слов, чтобы описать боль, которую она чувствовала, когда его рука, жесткая и бесчеловечная, оставляла шрамы, ссадины и синяки на её теле, когда его слова, полные презрения, разрывали её душу.
Серафима пыталась сопротивляться, плакала в тишине, боялась говорить об этом, потому что её мир уже был разрушен. Она боялась, что если она заговорит, то потеряет всё, что осталось в её жизни. Она мечтала о том дне, когда сможет выбраться из этого ада, когда наконец найдет утешение и любовь, а не очередную дозу боли. Она мечтала убежать, мечтала о свободе, но понимала, что побег – это не просто уход, а начало новой борьбы.
Прошло время, но раны не заживали. Каждый раз, когда Серафима смотрела на фотографию, её душа разрывалась на части. На снимке была семья, которой уже не существовало: счастливые лица, полные надежд и мечтаний, казалось, кричали о том, что всё возможно, что любовь побеждает всё. Теперь же дом чужих людей, который можно было бы назвать родным, превратился в место, где царили лишь пустота, страх и боль.
Иногда, поздно ночью, Серафима тихо подходила к окну и смотрела на темное небо, пытаясь найти в нем хоть какую-то надежду. Она задавалась вопросом: «Как можно жить, когда даже дом, который должен был быть убежищем, стал клеткой?» Её мысли блуждали, и она мечтала о том дне, когда сможет выбраться из этого ада.
Каждое утро начиналось одинаково: она вставала, стараясь собрать остатки сил, чтобы пойти в школу, чтобы учиться, чтобы, возможно, однажды найти способ изменить свою судьбу. Но каждый день был наполнен страхом перед возвращением домой, страхом перед очередным приступом насилия, страхом перед отчимом, который не знал пощады.
В школе её пытались утешить учителя, друзья – но никто не мог понять, через что она проходила. Она становилась невидимой для большинства, словно её душа растворялась в тишине боли. Учителя замечали её безмолвный крик о помощи, грусть и тревожность, но мало кто осмеливался спросить, что случилось.
Однажды, после очередного ужасающего дня, когда в доме снова раздался крик, Серафима спряталась в школьном туалете, тихо рыдая, пытаясь забыть о том, что ждёт её дома. Она думала о том, как могла бы быть другая жизнь, где она была бы любимой, где бы на неё смотрели не с презрением, а с нежностью. Но эти мечты казались далекими, почти невозможными.
Со временем боль стала её постоянным спутником. Её тело несло шрамы, оставленные отчимом, а душа была изранена до такой степени, что она уже не верила в возможность исцеления. Отец, запутавшийся в собственном горе, почти не реагировал на звонки дочери и просьбах о помощи, а мать, казалась потерянной в мире, где для неё не было места для сострадания или заботы.
Тем не менее, в глубине души Серафима хранила надежду. Надежду, что однажды она сможет выбраться из этого дома, что однажды найдется человек, который увидит её боль и поможет ей исцелиться. Она мечтала о свободе, о жизни, где больше не будет страха и насилия.
Время шло, и, хотя годы боли тянулись, она постепенно училась держать себя в руках. Она стала усерднее учиться, мечтая о том, чтобы однажды поступить в университет, где сможет начать новую жизнь. Каждый успех в учебе давал ей силы и уверенность, что всё изменится. Она понимала, что прошлое не отпустит её, но могла научиться жить с этим грузом, если только найдет в себе силы.
И вот, когда ей исполнилось четырнадцать, Серафима уже знала: её жизнь должна измениться. Она не могла больше оставаться в плену боли и страха. В тишине своей комнаты она писала в дневнике, собирала мечты и надежды, мечтая о том дне, когда она уедет далеко отсюда, когда сможет найти убежище, где не будет воспоминаний о насилии и утрате.
Но воспоминания оставались, как черные пятна на душе. Каждый раз, когда она брала в руки фотографию, её сердце сжималось от боли утраты. Семья, которая была такой счастливой и полной надежд, теперь стала лишь призраком, недостижимой мечтой, которую невозможно вернуть. И в этих черных рамках фотографии она видела всё: любовь, потерю, боль и то, что когда-то было светом её жизни.
Время, казалось, замедлилось, и Серафима уже не могла поверить, что ей приходится расти в таком мире. Она слышала, как отчим, говорил о ней со злостью, как будто её существование было для него лишь раздражающим напоминанием о неудаче. Его удары и ругательства стали её повседневностью, и каждый шрам на её теле напоминал ей о том, что она не заслуживала такой участи.
Но даже в этом аду она не переставала мечтать. Мечтать о дне, когда сможет уйти, когда сможет обрести настоящую любовь, когда снова почувствует тепло. Каждый раз, когда слёзы текли по её щекам, она закрывала глаза и представляла, как будет свободна, как её руки больше не будут дрожать от страха, как её голос снова зазвучит уверенно и громко.
В те моменты, когда дом превращался в клетку, Серафима находила утешение в мечтах о хоккее, о том, как она когда-то смотрела матчи с братом, как он учил её быть смелой. Хоккей стал для неё символом свободы, возможностью забыться, хотя даже игра не могла полностью исцелить её душу. Но она продолжала идти к своей мечте, шаг за шагом собирая осколки своего разбитого сердца.
***
Из воспоминаний о прошлой жизни, о семье и всех болезненных моментах, её вырвал звук пришедшего уведомления. Поднимая телефон кверху экраном, Серафима заметила знакомую фотографию и имя, сверху строки: Ярослав. Не успев даже открыть пришедшее сообщение, в дверь ломились.
— Ты заебала, клуша драная, я тебе говорил не закрывать дверь? — слышался злобный, агрессивный голос отчима, что и не думал оставить деревянную дверь, что и без того еле как держалась на петлях. Дрожащими руками Серафима зажала телефон в ладони, инстинктивно прижимая его к груди. Сердце бешено колотилось, а в горле встал ком. Вся её жизнь сводилась к этим моментам — моментам, когда отчим был пьян и зол, когда дверь, за которой она пыталась спрятаться, не была преградой, а лишь слабым препятствием на пути его ярости.
— Ты меня слышишь, тварь? Открывай! — грохот кулаков по дереву отзывался эхом в её ушах. Она понимала: если не откроет, он разозлится ещё сильнее. Но если откроет — всё равно будет больно. Вспышки боли, крики, удары — они стали для неё привычными. Её мир давно потерял цвета, и всё, что оставалось, — это выживать.
Слёзы подступали к глазам, но она не позволила им пролиться. Если он увидит её слёзы, это его только разозлит. Серафима медленно поднялась со стула и, глубоко вдохнув, потянулась к дверной ручке.
— Сейчас… — прошептала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Дверь распахнулась прежде, чем она успела полностью повернуть ручку. В проёме стоял отчим — высокий, крепкий, с тяжелыми мешками под глазами и перегаром, смешанным с дешевым табаком. Он смерил её взглядом, полным злобы и презрения.
— Ты что, не слышала меня?! — он схватил её за запястье, сжав так, что Сима стиснула зубы от боли.
— Прости, — выдавила она, но это не имело значения. Извинения никогда не имели значения. Мужчина рывком втолкнул её обратно в комнату, едва не сбив с ног. Она оступилась, но удержалась, не позволив себе упасть.
— Опять сидишь в своей комнате, да? Думаешь, можешь делать, что хочешь? — его голос был мерзким, пропитанным злобой. Серафима не ответила. Опыт подсказывал ей, что чем меньше она говорит, тем быстрее это закончится.
Иван сделал шаг вперёд, и её пальцы судорожно сжались в кулаки. Она не могла защититься, не могла убежать, но могла хотя бы попытаться выдержать. Серафима опустила взгляд, стараясь не встречаться с ним глазами. Она знала — если он увидит в её взгляде хотя бы тень сопротивления, это разозлит его ещё больше.
— Что, молчишь? Ты совсем меня за дурака держишь? — Иван шагнул ближе, и девушка напряглась, готовясь к удару.
Резкая пощёчина сбила её с ног. Голова загудела, перед глазами поплыли цветные пятна. Она сжалась в комок, стараясь не издавать ни звука, не провоцировать его ещё больше.
— Неблагодарная тварь… — прошипел он, нависая над ней. — Я тебя кормлю, пою, крышу над головой даю, а ты даже уважения не проявляешь!
Серафима закрыла глаза, пытаясь унять подступающую панику. Она слышала, как он расстёгивает ремень, и знала, что сейчас последуют новые удары. Но в этот момент снаружи раздался громкий стук в дверь.
— Полиция! Откройте дверь! — Серафима замерла, она даже подумать не могла, что это происходит именно с ней, а в голове всплыло сообщение, что она отправила час назад, как только перешагнула порог своей комнаты:
«Яр, он снова не в состоянии связать слова в предложение, но, знаю точно, что скоро может произойти очередной скандал, поэтому прости, если не отвечу сразу», — её же реплики были написаны под воздействием эмоций, что просачивались в каждый нейрон, подавая сигналы паники. Стук в дверь звучал неотступно. Иван резко повернулся к ней с жестоким выражением лица, но, услышав команду за дверью, его голос сменился на холодный:
— Открываю, блядь! — он вышел в коридор, оставив её наедине в дрожащей тишине. Серафима осталась стоять, пытаясь перевести дыхание, когда в дверях комнаты появился высокий мужчина в полицейской форме. За ним следовал второй офицер.
— Добрый вечер. Я — капитан оперуполномоченный Ковалёв, — произнёс один из них, его голос был спокоен, но решителен. — Можем ли мы узнать, как вас зовут?
— Серафима, — её голос едва достигал слышимости, когда она произнесла это имя.
— Всё в порядке? — офицер внимательно осмотрел её, его взгляд задержался на синяке, который уже начинал расползаться по её запястью.
«Скажи правду, скажи правду, ну наконец-то можно не бояться», — как импульс раздавались мысли в её голове, было даже страшно представить, какие последствия понесут за собой её слова. С кухни слышались крики, проклены и рыдания матери, что сокрушалась объяснить полицейским, что Серафима все выдумала себе.
— Нет, — тяжело сглатывая, наконец-то выдавила из себя Незборецкая. Это короткое слово ощущалось, как крик о помощи, как страх и желание спокойно жить. Сердце её забилось быстрее. Ковалёв мягко спросил, завидев её эмоциональную нестабильность:
— Вы хотите подать заявление? — Серафима взглянула на полицейского, чувствуя, как внутри всё клокочет. Она хотела сказать, что ей нужна защита, что она устала жить в страхе, но слова застряли в горле.
— Я… не знаю, — прошептала она.
— Если вы захотите, мы можем обеспечить вам защиту, — продолжил капитан, его тон стал чуть более мягким, — Вы не обязаны оставаться здесь, если чувствуете угрозу. Есть кризисный центр, куда мы можем вас отвезти, если захотите.
Серафима задумалась. Каждая мысль о возможности уйти от этого кошмара пульсировала в её голове, но страх, смешанный с неуверенностью, держал её в узде.
— А куда… куда я пойду? — её голос дрожал, и она невольно опустила глаза.
— Мы можем подождать вместе с вами, пока не решите, что вам нужно, — сказал второй полицейский, что уже доставал протоколы, подходя ближе, — Вам не нужно отвечать сейчас.
Она кивнула, не в силах сказать больше. На экране телефона снова мигнуло непрочитанное сообщение от Ярослава, которое, возможно, уже ожидало её ответа. Серафима достала телефон, машинально набрала несколько слов и нажала «отправить», но не стала смотреть на ответ сразу. Внутри всё бурлило от страха, боли, надежды.
— Девушка, вы уверены, что всё в порядке? — мягко спросил Ковалёв, присев на край кровати в её комнате. Серафима стиснула губы, стараясь собрать силы:
— Мне… мне нужна помощь…
Капитан кивнул, его взгляд был полон сочувствия, но и решимости:
— Хорошо, мы напишем заявление. Вы можете рассказать нам всё, что произошло.
В этот момент в коридоре послышались шаги. Отчим, явно раздражённый появлением полицейских, вернулся в комнату, его лицо исказилось от злости. Он бросил на неё взгляд, полный угроз, но полицейские, заметив его, сразу вмешались. Один из них строго сказал:
— Прошу вас, не приближайтесь к девушке. Мы здесь для того, чтобы обеспечить её безопасность, — отчим, разъярённый, попытался вырваться, но его схватили, и он был отведён в другую комнату для допроса.
Серафима почувствовала, как по телу пробежали дрожь и облегчение. Полицейские дали ей укрыться, заверяя, что сейчас всё будет в порядке. Ковалёв нежно положил руку на её плечо и сказал:
— Вы в безопасности, сейчас мы позаботимся о вас. Есть кризисный центр, куда мы можем вас отвезти, но, может у вас есть родственники, друзья, к которым вы можете пойти? — Серафима смотрела на полицейского, а внутри неё бушевала буря мыслей. Она могла уехать в кризисный центр, где ей гарантировали безопасность, но как долго? Что будет дальше? Этот человек всё равно найдёт её. Или мать сама приведёт его к ней. Или…
Вспомнив о телефоне, она машинально открыла сообщение от Ярослава:
«Сим, ты там? Я уже еду к твоему дому, скажи, если тебе нужна помощь»
Сердце ухнуло в пятки. Он рядом. Он уже едет и не оставит ее. Она не знала, правильно ли это — втягивать Ярика во всё это. Но знала одно: если кто-то и мог быть рядом сейчас, так это он.
«Яр, я… я не знаю, что делать. Полиция здесь. Они хотят забрать меня в кризисный центр, но мне страшно. Куда мне идти? Что делать?» — Она отправила сообщение и вцепилась в телефон так, будто это была её единственная надежда на спасение. Спустя несколько секунд экран мигнул новым ответом:
«Я еду. Только держись. Не уходи с полицейскими, дождись меня»
— У меня есть человек, который может меня забрать, — тихо сказала она, взглянув на Ковалёва. — Он уже едет сюда.
— Кто это? — осторожно уточнил капитан.
— Друг. Он хороший, я ему доверяю, — Ковалёв обменялся взглядами с напарником, затем кивнул:
— Хорошо. Мы дождёмся его вместе с вами.
Прошло не больше тридцати минут, но они тянулись для Серафимы, как вечность. Она сидела на краю кровати, обхватив себя руками, пока офицеры что-то записывали в свои блокноты. Входная дверь распахнулась.
— Это Самсонов Ярослав, — услышала она голос одного из полицейских, пропускавшего его внутрь. И вот он появился в дверном проёме. Лицо напряжённое, взгляд встревоженный. Он быстро нашёл её глазами, и за секунду оказался рядом.
— Симка… — его голос был полон беспокойства. Она вскинула на него глаза, и что-то внутри сломалось. Всё, что она так долго сдерживала, нахлынуло разом — и слёзы, и дрожь, и немой крик боли. Ярослав не раздумывая опустился перед ней на колени и осторожно сжал её руки.
— Всё кончено, слышишь? Я здесь. Я с тобой, — Серафима не могла сдержать слёз, они катились по её щекам, как нескончаемый дождь. Все те чувства, которые она так долго прятала в себе, теперь рвались наружу. Сдержанная боль, страх, одиночество — всё это было слишком тяжело, чтобы молчать. Она закрыла глаза, не в силах удержать эти чувства, но почувствовала, как Ярослав мягко тянет её к себе.
— Я здесь, Сим, — повторил он, почти шёпотом, его слова проникали в душу, словно он пытался понять, чем она переживает. Он не торопил её, не пытался вытянуть ответы на вопросы, не создавал дополнительного давления. Просто был рядом. Это уже было важно.
Она обхватила его за плечи, словно пытаясь укрыться от мира, как маленькая девочка, что прячется от бурь. Её дыхание было неровным, она чувствовала, как колени подгибаются, но Ярослав поддержал её, наклоняя голову, чтобы она могла успокоиться. Он не говорил, но его молчаливое присутствие давало ей силы. С каждым мгновением её тело расслаблялось, а из груди выходили глубокие, но короткие вздохи. Он ждал, не вмешивался в её внутренний мир, позволял ей быть собой, без лишних слов.
Ковалёв, заметив, как тяжело Серафиме, взял шаг назад, давая ей и Ярославу пространство. Он понимал, что даже в таких ситуациях важно не форсировать события, не настаивать на действиях, которые могут вызвать ещё больший стресс.
— Если хотите, мы можем подождать ещё немного, — произнёс он спокойно, глядя на полицейского напарника. Ярослав слегка покачал головой, и его взгляд мягко встретился с глазами капитана, который в ответ только кивнул, давая понять, что они в этой ситуации не нарушают никаких правил. Всё было в порядке.
Серафима постепенно отстранилась, её руки оставались на плечах Ярослава, но теперь она могла хоть немного взять под контроль свои чувства. Она чувствовала его взгляд, его заботу, и это позволило ей осознать, что сейчас она не одна, что, возможно, всё не так плохо, как казалось. Может быть, всё ещё можно исправить.
— Ты… Ты правда здесь, — выдохнула она, как если бы сама не могла поверить в это.
— Я всегда буду рядом, Сим, даже если это будет не взаимно, — ответил Ярослав, слегка сжимая её руки. Он не отворачивался, не поднимал её взгляд, просто говорил как можно спокойнее, стараясь удержать её от паники.
[напоминаю о своем телеграмм канале! ссылочка: https://t.me/vgeyfb
юз: vgeyfb (яся пишет)]
всем огромное спасибо, ставьте звёздочки, можете комментарии писать, мне будет очень приятно и интересно узнать ваше мнение 🩷👐🏻