Голоса пустыни

Давным-давно, когда земля ещё не была иссушена, люди находили воду повсюду: родники били прямо из-под песка, ручьи текли в низинах, и даже в самые жаркие дни можно было напиться без страха. Но с каждым поколением пустыня становилась все жёстче, и вода уходила вглубь.

Тогда старейшины начали искать решение и нашли его в древних свитках и руинах. Там говорилось о колодцах-резонаторах — огромных машинах, что могли поднимать воду из глубинных пластов, используя песок и соль как проводники. Они были сделаны из железа, но ключевые детали требовали золота и серебра: золото усиливало вибрацию, серебро передавало её вглубь.

И всё же механизмы не давали воды. Поток был неустойчивым, вода не поднималась. Тогда один случай открыл интересный момент: в одном из колодцев оказалась девочка, и её крик вызвал дрожь в металле. Машина ожила, и в шахте зашумела вода. С тех пор стало ясно: нужен живой голос, чтобы поддерживать резонанс.

Пробовали разные голоса — но лучше всего отзывались высокие, чистые, девичьи. Голоса мальчиков ломались слишком рано, голоса женщин — становились тяжёлыми. Так начались хоры девочек, «песнь воды», что и держит город живым.

Но люди ошибаются, думая, что всё дело только в голосах. Голоса — лишь ключ. А дверь может открыть лишь тот, кто знает, где она. Новые источники могли указать лишь особенные люди — те, кто слышал воду под землёй. Они ходили по песку и знали, где пусто, а где, глубоко, скрыт живой поток. Именно они направляли инженеров, и там, где указывал слышащий, рождался новый колодец.

Но дар этот был редким и опасным. Совет быстро понял: кто слышит воду — тот может указать место, где строить новый город, новую жизнь, без власти Совета. Таких людей стали держать под надзором, их свободу ограничили, их окружили страхом и молчанием. Многие скрывали свой дар, передавали его только шёпотом в семье. С каждым поколением сила становилась слабее. Теперь слышащих почти не осталось.

И вот в этом скрыта главная угроза. Голосов девочек предостаточно — их набирают снова и снова, чтобы подпитывать резонаторы. Но всё это лишь поддерживает старые пласты воды, открытые давным-давно. А они истощаются. С каждым годом колодцы качают всё меньше, улицы окраин получают всё более скудные порции влаги.

Совет знает правду. Знает, что если не появятся новые слышащие воду, город обречён. Но вместо того чтобы признать это, они множат хоры, добавляют голоса, выжимают последние капли из умирающих источников. И потому в городе исчезают девочки: их голоса нужны, чтобы заставлять старые колодцы работать дольше, чем им отпущено.

Говорят, машины всё чаще ломаются. Золото и серебро истончаются, мастеров, способных выковать новые детали, больше нет. Инженеры лишь чинят старое, как могут, но и они понимают — это конец.

И остаётся только древнее пророчество: вода будет жить там, где соединятся три силы — голос, что зовёт воду; разум, что знает, как её направить; и руки, что могут выковать сердце машины. Только вместе они дадут городу жизнь. Но пока таких троих нет, город держится на обмане, страхе и песнях детей.

И каждый в Аре знает, хоть и молчит: воды становится всё меньше.

-----------

Селин долго сидела молча, словно слова Миры опутали её тонкой, но крепкой сетью. Она не решалась пошевелиться, будто любое движение могло спугнуть тишину, которая легла после легенды. Но мысли клубились, не давая ей покоя.

— Получается... — голос её прозвучал хрипловато, она сама удивилась своей смелости, — ...получается, девочек уводят, потому что им нужны голоса? Чтобы удерживать воду?

Мира слегка повела плечом, будто этот вопрос был и ожидаемым, и болезненным одновременно.
— Голоса дают силу машинам, это верно. Но истинная нужда... — она на мгновение замолчала, всматриваясь в пляшущие тени на стене. — Истинная нужда в том, чего больше почти нет. В тех, кто слышит воду.

— Но ведь ты говорила... — Селин нахмурилась, пытаясь сопоставить услышанное. — Голосов много. Девочек всегда можно набрать. Значит, это не они главные?

Мира перевела на неё взгляд. В глазах мелькнула усталость.
— Не голоса решают, сколько воды мы получим. Машина может петь без конца... но если в её песне нет того, кто укажет источник, всё бессмысленно. Мы тратим силы на пустоту.

Селин резко втянула воздух, сердце её забилось сильнее.
— Ты хочешь сказать... что воды становится меньше? Что старые источники иссякают?

— Ты сама видишь, — тихо ответила Мира. — Воды всегда мало. Люди верят, что Совет знает, как управлять, но правда проста: новые колодцы никто не находит. Потому что нет тех, кто слышит.

— А что с ними случилось? — Селин едва не сорвалась на шёпот. — Почему их не стало?

Мира отвела взгляд.
— Потому что Совет боялся их. Слишком сильны были те, кто умел слушать землю. Они знали больше, чем позволено простым людям. За ними следили, их контролировали, им не доверяли. Многие скрывали свой дар, пока он не гас окончательно. Другие исчезали... — она резко умолкла, будто осознав, что сказала лишнее.

Селин почувствовала холод вдоль спины.
— Значит... всё держится только на том, что было найдено давно? На старых колодцах? — её голос дрогнул. — А если они пересохнут?..

Мира посмотрела прямо в её глаза. И впервые в её взгляде было не спокойное превосходство старшей, а тяжесть, почти мольба о молчании.
— Вот почему мы не должны говорить об этом вслух, Селин. Даже думать об этом — опасно. Совет знает, что воды с каждым годом становится меньше, но не признаёт вслух. Потому что признание — это паника, а паника — конец власти.

Селин долго сидела, будто пыталась открыть в себе место, где можно было бы уловить ту тяжесть слов. Наконец, переборов страх, спросила то, что точило её изнутри:

— А зачем тогда серьги? Почему Совет так настаивает, что это «украшение»? Для чего Совет дает их при выборе в хор?

— Серьги — одновременно и инструмент, и знак, — сказала Мира. — Технически они служат для настройки. Серебро способно «схватить» глубинные обертона голоса — оно ловит насыщенность звучания. Золото же усиливает и «переводит» этот звук в нужный диапазон резонатора: один металл — как ухо, другой — как рупор. Надела серьгу — и становишься частью контура. Серьга отзывается — значит, голос пригоден; молчит — значит, не та нота.

Она сделала паузу, и слова стали холоднее:

— Но это — только половина правды. Вторая — политическая. Совет называет серьгу подарком, потому что даровать проще, чем отнимать. Подарок делает обязанность приятной; печать на ухе превращает ребёнка в символ — «служительницу города», не в личность. Для народа это должно звучать как честь. Для власти это — удобная метка: те, кто носят знак, «принадлежат» порядку. И когда серьга молчит, когда знак не подтверждает, девочку удаляют — и для города она как будто исчезает. Люди говорят о миссии; на деле — ограничения и уход из видимой жизни.

Селин вздрогнула. Ей хотелось задать ещё тысячу вопросов, и один вырвался прежде других:

— А ты сама почему носишь серьгу? — спросила она вполголоса. — Ты ведь не в хоре. Для чего тебе этот знак?

Мира взглянула на собственную руку, коснулась уха, где блекло мерцала маленькая петелька.

— Потому что для меня серьга — не только инструмент, — ответила она спокойно. — Мастера носят серьги по-другому. У ювелира всегда есть пара ролей: делать и показывать. Совет любит видеть на мастере «парадную» серьгу — богато отделанную, видимую знак-лояльности. Это демонстрация: «мы все участники системы, даже те, кто кует её форму». Для власти это выгодно — они показывают, что их вещь признана теми, кто её создаёт.

Селин вздрогнула. Но тут же её пронзила новая мысль:
— А я?.. На площади... ты ведь отдала серьгу мне. Почему Совет согласился? Разве они не должны были забрать меня в хор?

Мира слегка усмехнулась, но в её усмешке не было радости.
— Потому что я назвала тебя своей ученицей. У мастеров есть право брать подмастерьев, и серьга для них — рабочий инструмент. Для Совета это выглядит просто: ювелир доверил девочке серьгу, значит, учит ремеслу. Они видят в этом выгоду: чем больше у меня помощников, тем быстрее будет готова их работа.

— То есть... серьга в ухе — это как печать подмастерья? — уточнила Селин.

— Именно. Для них ты теперь не «голос для хора», а «руки для мастерской». Так я закрыла тебе дорогу в хор, но открыла — в ремесло.

Селин молчала, ощущая, как серьга на её ухе будто наливается тяжестью.

— Но ведь это тоже цепь, — шепнула она.

— Верно, — ответила Мира устало. — Только в этой цепи есть шанс двигаться и дышать. А в другой — нет.

Селин коснулась пальцем маленького кусочка золота, что едва свисал с её уха. Он был лёгким, почти невидимым, но в этом крошечном предмете заключалась вся серьёзность ситуации. Сердце её ещё стучало, в груди катилось тихое волнение, но вместе с ним появлялась ясность: теперь каждое её движение могло что-то изменить. Мира стояла рядом, неподвижная и спокойная, но взгляд её не отпускал, будто предупреждал о скрытых ловушках, о невидимых правилах этого мира. Селин поняла — она уже не просто наблюдатель, она часть того, что держит город живым, пусть пока и в тени.