9
Вечером у косой Лукешки в половине Штокмана собирался разный люд;
приходил Христоня, с мельницы Валет в накинутом на плечи замасленном
пиджаке; скалозуб Давыдка, бивший три месяца баклуши; машинист Котляров
Иван Алексеевич; изредка наведывался Филька-чеботарь, и постоянным гостем
был Мишка Кошевой, еще не ходивший на действительную, молодой казак.
Резались сначала в подкидного дурака, потом как-то незаметно подсунул
Штокман книжонку Некрасова. Стали читать вслух - понравилось. Перешли на
Никитина, а около рождества предложил Штокман почитать затрепанную,
беспереплетную тетрадку. Кошевой, окончивший когда-то церковную школу,
читавший вслух, пренебрежительно оглядел промасленную тетрадь.
- Из нее лапши нарезать. Дюже жирная.
Христоня гулко захохотал, ослепительно блеснул улыбкой Давыдка, но
Штокман, переждав общий смех, сказал:
- Почитай, Миша. Это про казаков. Интересная.
Кошевой, свесив над столом золотистый чуб, раздельно прочел:
- "Краткая история донского казачества". - И оглядел всех, выжидающе
щурясь.
- Читай, - сказал Иван Алексеевич.
Мусолили три вечера. Про Пугачева, про вольное житье, про Стеньку
Разина и Кондратия Булавина.
Добрались до последних времен. Доступно и зло безвестный автор
высмеивал скудную казачью жизнь, издевался над порядками и управлением,
над царской властью и над самим казачеством, нанявшимся к монархам в
опричники. Заволновались. Заспорили. Загудел Христоня, подпирая головой
потолочную матку. Штокман сидел у дверей, курил из костяного с колечками
мундштука, смеялся одними глазами.
- Правильно! Справедливо! - бухал Христоня.
- Не сами виноваты, довели до такой страмы казаков. - Кошевой
недоуменно разводил руками и морщил красивое темноглазое лицо.
Был он коренаст, одинаково широк и в плечах и в бедрах, оттого казался
квадратным; на чугунно-крепком устое сидела плотная, в кирпичном румянце,
шея, и странно выглядела на этой шее красивая в посадке небольшая голова с
женским очертанием матовых щек, маленьким упрямым ртом и темными глазами
под золотистою глыбой курчавых волос. Машинист Иван Алексеевич, высокий
мослаковатый казак, спорил ожесточенно. Всосались и проросли сквозь каждую
клетку его костистого тела казачьи традиции. Он вступался за казаков,
обрушиваясь на Христоню, сверкая выпуклыми круглыми глазами.
- Ты обмужичился, Христан, не спорь, что там... В тебе казацкой крови -
на ведро поганая капля. Мать тебя с воронежским яишником прижила.
- Дурак ты!.. Э, дурак, братец, - басил Христоня. - Я правду отстаиваю.
- Я в Атаманском полку не служил, - ехидничал Иван Алексеевич, - это в
Атаманском что ни дядя, то дурак...
- И в армейских попадают такие, что невпроворот.
- Молчи уж, мужик!
- А мужики аль не люди?
- Так они и есть мужики, из лыка деланные, хворостом скляченные.
- Я, брат, как в Петербурге служил - разных видал. Был, стал быть,
такой случай, - говорил Христоня, в последнем слове делая ударение на "а".
- Несли мы охрану царского дворца, в покоях часы отбывали и снаружи.
Снаружи над стеной верхи ездили: двое туда - двое сюда. Встренутся,
спрашивают: "Все спокойно? Нету никаких бунтов?" - "Нету ничего", - и
разъезжаются, а чтоб пристать поговорить - и не моги. Тоже и личности
подбирали: становют, стал быть, в дверях двоих, так подгоняют, чтоб похожи
один на одного были. Черные так черные стоят, а белые, так белые. Не то
что волосы, а чтоб и обличьем были схожи. Мне, стал быть, раз цырульник
бороду красил из-за этих самых глупостев. Припало в паре стоять с
Никифором Мещеряковым, - был такой казачок в нашей сотне Тепикинской
станицы, - а он, дьявол, какой-то гнедой масти. Чума его знает, что за
виски, кубыть, аж полымем схваченные. Искать-поискать, стал быть, нету
такой масти в сотнях; мне сотник Баркин, стал быть, и говорит: "Иди в
цырульню, чтоб вмиг подрисовали бороду и вусы". Прихожу, ну, и
выкрасили... А как глянул в зеркалу, ажник сердце захолонуло: горю! Чисто
горю, и все! Возьму бороду в жменю, кубыть, аж пальцам горячо. Во!..
- Ну, Емеля, понес без колес! Об чем начал гутарить? - перебил Иван
Алексеевич.
- Об народе, вот об чем.
- Ну, и рассказывай. А то об бороде своей, на кой она клеп нам
спонадобилась.
- Вот я и говорю: припало раз верхи нести караул. Едем так-то с
товарищем, а с угла студенты вывернулись. И видимо и невидимо! Увидели
нас, как рявкнут: "Га-а-а-а-а-а!" Да ишо раз: "Га-а-а-а!.." Не успели,
стал быть, мы вспопашиться, окружили. "Вы чего, казаки, разъезжаете?" Я и
говорю: "Несем караул, а ты поводья-то брось, не хватай!" И за шашку. А он
и говорит: "Ты, станишник, не сумневайся, я сам Каменской станицы рожак, а
тут ученье прохожу в ниверси... ниворситуте", али как там. Тут мы трогаем
дале, а один носатый из портмонета вынает десятку и говорит: "Выпейте,
казаки, за здоровье моего покойного папаши". Дал нам десятку и достал из
сумки патрет: "Вот, гутарит, папашина личность, возьмите на добрую
память". Ну, мы взяли, совестно не взять. А студенты отошли и опять:
"Га-а-а-а". С тем, стал быть, направились к Невскому прошпекту. Из
дворцовых задних ворот сотник с взводом стремят к нам. Подскочил: "Что
такое?" - Я, стал быть, говорю: "Студенты отхватили и разговор начали, а
мы по уставу хотели их в шашки, а потом, как они ослобонили нас, мы
отъехали, стал быть". Сменили нас, мы вахмистру и говорим: "Вот, Лукич,
стал быть, заработали мы десять целковых и должны их пропить за упокой
души вот этого деда". И показываем патрет. Вахмистр вечером принес водки,
и гуляли мы двое суток, а посля и объявился подвох: студент этот, стерьва,
замест папаши и дал нам патрет заглавного смутьяна немецкого роду. Я-то
взял на совесть, над кроватью для памяти повесил, вижу - борода седая на
патрете и собою подходимый человек, навроде из купцов, а сотник, стал
быть, доглядел и спрашивает: "Откель взял этот патрет, такой-сякой?" -
"Так и так", - говорю. Он и зачал костерить, и по скуле, да ишо, стал
быть, раз... "Знаешь, орет, что это - атаман ихний Карла..." - вот,
запамятовал прозвищу... Э, да как его, дай бог памяти...
- Карл Маркс? - подсказал Штокман, ежась в улыбке.
- Во-во!.. Он самый, Карла Маркс... - обрадовался Христоня. - Ить
подвел под монастырь... Иной раз так что к нам в караульную и цесаревич
Алексей прибегает со своими наставленниками. Ить могли доглядеть. Что б
было?
- А ты все мужиков хвалишь. Ишь как тебя подковали-то, - подсмеивался
Иван Алексеевич.
- Зато десятку пропили. Хучь за Карлу за бородатого пили, а пили.
- За него следует выпить, - улыбнулся Штокман и поиграл колечком
костяного обкуренного мундштука.
- Что ж он навершил доброго? - спросил Кошевой.
- В другой раз расскажу, а сегодня поздно. - Штокман хлопнул ладонью,
выколачивая из мундштука потухший окурок.
В завалюхе Лукешки-косой после долгого отсева и отбора образовалось
ядро человек в десять казаков. Штокман был сердцевиной, упрямо двигался он
к одному ему известной цели. Точил, как червь древесину, нехитрые понятия
и навыки, внушал к существующему строю отвращение и ненависть. Вначале
натыкался на холодную сталь недоверия, но не отходил, а прогрызал...