7
Зима легла не сразу. После покрова стаял выпавший снег, и табуны снова
выгнали на подножный. С неделю тянул южный ветер, теплело, отходила земля,
ярко доцветала в степи поздняя мшистая зеленка.
Ростепель держалась до Михайлова дня, потом даванул мороз, вывалил
снег; день ото дня холод крепчал, подпало еще на четверть снегу, и на
опустевших обдонских огородах, через занесенные по маковки плетни,
девичьей прошивной мережкой легли петлистые стежки заячьих следов. Улицы
обезлюдели.
Пластался над хутором кизячный дым, возле кучек рассыпанной у дороги
золы расхаживали налетевшие к жилью грачи. Сизой, выцветшей лентой
закривилась по хутору санная ровень дороги-зимнухи.
На майдане собрался однажды сход: подходили дележ и порубка хвороста.
Толпились у крыльца правления в тулупах и шубах, поскрипывали валенками.
Холод загнал в правление. За столом, по бокам от атамана и писаря,
расселись почетные - в серебряной седине бород - старики, помоложе - с
разномастными бородами и безбородые - казаки жались в кураготы, гудели из
овчинной теплыни воротников. Писарь крыл бумагу убористыми строками,
атаман засматривал ему через плечо, а по нахолодавшей комнате правления
приглушенным гудом:
- Сена ноне...
- Во-во... Луговое - корм, а со степи - гольный донник.
- Бывалоча, в старину до рождества в попасе.
- Калмыкам добро!
- Экхе-м...
- У атамана-то волчий ожерелок, ишь голову не повернет.
- Калкан нажрал, боров, дьявол!
- Тю, сват, аль зиму пужаешь? Тулупишше-то...
- Цыган теперича шубу продал.
- На святках ночуют это цыгане в степе, а укрываться нечем, бреднем
оделся, забрало до тонкой кишки - проснулся цыган, палец-то в ичейку
просунул, и матери: "Ху, маманя, гутарит, то-то на базу и холодишша!.."
- Упаси бог - сколизь зачнется.
- Быков ковать, не иначе.
- Надысь рубил я белотал у Чертовой ендовы, хорош.
- Захар, мотню застегни... Отморозишь - баба с база сгонит.
- Гля, Авдеич, ты, что ль, обчественного бугая правдаешь?
- Отказался. Паранька Мрыхина взялась... Я, дескать, вдова, все
веселей. Владай, говорю, в случай приплод...
- Эх-ха-ха-ха!
- Гы-гы-гыыы!
- Господа старики! Как всчет хвороста?.. Тишше!
- В случае, говорю, приплод объявится... кумом, стал быть...
- Тише! Покорнейше просим!
Сход начался. Атаман, поглаживая запотевшую насеку, выкрикивал фамилии
раздатчиков, дымился паром, обдирал мизинцем сосульки с бороды. Позади, у
хлопающей двери - пар, давка, звучные хлопки сморканий.
- В четверг нельзя назначать порубку! - старался перекричать атамана
Иван Томилин и тер пунцовые уши, кособоча голову в синей артиллерийской
фуражке.
- Как так?
- Ухи оторвешь, пушкарь!
- Мы ему бычиные пришьем.
- В четверг половина хутора за веном на отвод сбираются. Эк
рассудили!..
- С воскресенья поедешь.
- Господа старики!..
- Чего там!
- В добрый час!
- Гу-у-у-у-у!..
- Го-го-го-ооо!..
- Га-а-а-а-а!..
Старик Матвей Кашулин, перегибаясь через шаткий стол, запальчиво
взвизгивал, тыкая в сторону Томилина ясеневым гладким костылем:
- Погодишь с сеном!.. Небось!.. Как обчество... Ты сроду поперек
становишься. Молодой, дурак, братец ты мой!.. Вот!.. Ишь ты!.. Вот...
- Ты сам до старости ума в соседях занимаешь... - Выпячивая голову из
задних рядов, безрукий Алексей частил, примаргивая глазом, судорожно
дергал дырявой щекой.
Он шесть лет враждовал со стариком Кашулиным из-за клочка перепаханной
земли. Бил его каждую весну, а земли захватил у него Матвей Кашулин с
воробьиную четверть, - зажмурившись, переплюнуть можно.
- Замолчь, судорога!
- Жалкую, что далеко - отсель не достану, а то я бы тебя тыкнул, аж
красную соплю б уронил!
- Ишь ты, моргун косорукий!..
- Цыцте вы, связались!..
- Вон на баз, там и склещитесь. Право.
- Брось, Алексей, вишь старик наежился, ажник папах на голове
шевелится.
- В тигулевку их, какие скандальничают!..
Атаман вплюснул кулак в пискнувший стол.
- Зараз сидельцев позову! Молчать!..
Смолкая, гул прошелся до задних рядов и заглох.
- В четверг, как рассвенется, выезжать на порубку.
- Как вы, господа старики?
- В добрый час!
- Давай бог!
- Ноне стариков не дюже слухают...
- Небось будут слухать. Аль управу не сыщем? Мой Алексашка, как отделял
его, было-к в драку кинулся, за грудки хватался. Я его доразу секанул:
"Зараз же заявлю атаману и старикам, выпорем..." Посмирнел, слег, как
травина под полой водой.
- А ишо, господа старики, получена от станишного атамана распоряжения.
- Атаман перевел голос и покрутил головой: стоячий воротник мундира,
задирая подбородок, врезался в шею. - В энтую субботу в станицу молодым на
присягу. Чтоб к вечеру были у станишного правления.
У крайнего к двери окна Пантелей Прокофьевич, по-журавлиному поджимая
хромую ногу, стоял рядом со сватушкой. Мирон Григорьевич в распахнутом
тулупе сидел на подоконнике, улыбался в гнедую бороду. На коротких белесых
ресницах его пушился иней, коричневые крупные конопины налились от холода
кровью, посерели. Около, перемигиваясь, улыбаясь, толпились казаки
помоложе, а в середине, сдвинув на плоский лысеющий затылок синеверхую
атаманскую, с серебряным перекрестком, папаху, покачивался на носках
одногодок Пантелея Прокофьевича - нестареющий, вечно налитой, как яблоко
антоновка, румянцем - Авдеич, по кличке Брех.
Служил Авдеич когда-то в лейб-гвардии Атаманском полку. На службу пошел
Синилиным, а вернулся... Брехом.
Он первый из хутора попал в Атаманский полк, и диковинное поделалось с
казаком: рос парнем, как и все; водилась за ним с малых лет малая придурь,
а со службы пришел - и пошло колесом под гору. С первого же дня, как
только вернулся, начал рассказывать диковинные истории про службу свою при
царском дворце и про свои необыкновеннейшие в Петербурге приключения.
Ошалелые слушатели сначала верили, разинув рты, принимали на совесть, а
потом и открылось, что - враль Авдеич, каких хутор с основания своего не
видывал; над ним смеялись в открытую, но он не краснел, уличенный в
чудовищных своих измышлениях (а может, и краснел, да за всегдашним
румянцем не разобрать), и врать не переставал. Под старость вовсе
свихнулся. Припрут к стене - обидится, в драку лезет, а молчат,
посмеиваются - горит к небывальщине, насмешек не замечает.
Был в хозяйстве - дельный и работящий казак, делал все с рассудком,
кое-где и с хитринкой, а когда касался разговор атаманской его службы...
тут уж всякий просто руками разводил, приседая на землю от хохота,
выворачивавшего нутро.
Авдеич стоял в середине, качался на растоптанных в круглышок валенках;
оглядывая толпившихся казаков, говорил веско и басовито:
- Ноне казак совсем отменитый: мелкий казак и никудышний. Соплей любого
надвое перешибешь. Так, словом, - и презрительно улыбаясь, придавливал
валенком плевок, - мне довелось в станице Вешенской поглядеть на мертвые
костяки, вон было казачество - это да!..
- Где же раскопал их, Авдеич? - спросил голощекий Аникушка, толкая
локтем соседа.
- Ты, односум, уж не бреши, ради близкого праздника. - Пантелей
Прокофьич сморщил горбатый нос и дернул в ухе серьгу. Он не любил
пустобреха.
- Я, брат, сроду не брешу, - внушительно сказал Авдеич и с удивлением
оглядел Аникушку, дрожавшего, как в лихорадке. - А видал мертвячьи кости,
как дом строили моему шурину. Зачали фундамент класть, отрыли могилу. Стал
быть, в старину тут у Дона, возле церкви, и кладбище было.
- Что ж костяки-то? - недовольно спросил Пантелей Прокофьевич,
собираясь уходить.
- Ручина - во, - Авдеич развел граблястые руки, - голова - ей-богу, не
брешу - с польской котел.
- Ты, Авдеич, лучше рассказал бы молодым, как ты в Санкт-Петербурге
разбойника споймал, - предложил Мирон Григорьевич и слез с подоконника,
запахивая тулуп.
- Что там рассказывать-то, - заскромничал Авдеич.
- Расскажи!
- Просим!
- Сделай честь, Авдеич!
- Оно, видишь, как случилось. - Авдеич откашлялся и достал из шаровар
кисет. Всыпав на скрюченную ладонь щепоть табаку, кинул в кисет
вывалившиеся оттуда два медяка, обвел слушателей счастливыми глазами. - Из
крепости убег зарестованный злодей. Туды-сюды искать - нету. Вся власть с
ног сбилась. Пропал вовзят - и шабаш! Ночью призывает меня караульный
офицер, прихожу... Да-а-а... "Иди, говорит, в покой ихнего инператорского
величества, тебя... сам государь инператор требует". Я, конешно, оробел,
вхожу. Стал во фронт, а он, милостивец, ручкой меня по плечу похлопал и
говорит: "Вот что, говорит, Иван Авдеич, убег первый для нашей инперии
злодей. В землю заройся, а сыщи, иначе и на глаза не являйся!" -
"Слушаюсь, ваше инператорское величество", - говорю. Да-а-а... братцы мои,
была мне закрутка... Взял я из царской конюшни тройку первеющих коней и
марш-марш. - Авдеич, закуривая, оглядел потупленные головы слушателей,
одушевляясь, загремел из висячего облака дыма, закутавшего его лицо: -
День скачу, ночь скачу. Аж на третьи сутки под Москвой догнал. В карету
его, любушку, и тем следом обратно. Приезжаю в полночь, весь в грязе, и
прямо иду к самому. Меня это разные-подобные князья с графьями не пускать,
а я иду. Да... Стучусь. "Дозвольте, ваше инператорское величество,
взойтить". - "А это кто таков?" - спрашивает. "Это я, говорю, Иван Авдеич
Синилин". Поднялась там смятенья, - слышу, сам кричит: "Марея Федоровна,
Марея Федоровна! Вставай скорей, ставь самовар, Иван Авдеич приехал!"
Громом лопнул в задних рядах смех. Писарь, читавший объявления о
пропавшем и приблудившемся скоте, споткнулся на фразе: "левая нога по
щиколотку в чулке". Атаман гусаком вытянул шею, рассматривая колыхавшуюся
в хохоте толпу.
Авдеич дернул папаху, - хмурясь, растерянно перебегал глазами с одного
на другого.
- Погодите!
- Охо-ха-ха-ха!..
- Ох, сме-е-ертынь-ка!..
- Гык-гкы-гы-ы-ык!..
- Авдеич, кобель лысый, ох-охо!..
- "Ставь само-о-вар. Авдеич приехал!" Ну и ну!
Сход начал расходиться. Тягуче, беспрерывно стонали дощатые промерзшие
порожки крыльца. На затоптанном у правления снегу возились, согреваясь в
борьбе, Степан Астахов и высокий голенастый казак - хозяин
ветряка-голландки.
- Через голову мирошника! - советовали окружавшие их казаки. - Вытряси
из него отруби, Степка!
- Ты под силы-то не перехватывай! Догадлив дюже ишь! - горячился,
подскакивая по-воробьиному, старик Кашулин и в увлечении не замечал
ядреной светлой капли, застенчиво повиснувшей на пипке его сизого носа.