Тысяча ночей с тобой

Песок ещё долго осыпался с их плеч и волос, когда они выбрались из пещеры, в которой нашли тот самый камень. Чуя тяжело выдохнул, проводя рукой по лицу, оставляя на коже тонкие следы песчаной пыли.

— Ну и каторга, — пробурчал он. — Если ещё раз кто-то предложит мне лезть в такие дыры ради какого-то куска минерала, то убью.

Дазай только усмехнулся, лениво перекатывая находку в ладони. Камень светился изнутри, будто в нём дремало крошечное солнце. Его свет мягко ложился на пальцы, но внутри всё равно чувствовалась странная тяжесть.

— Не называй его "куском", Чуя, — протянул он, прищурив глаза. — Это скорее сердце самой пустыни. Видишь, как пульсирует?

— Вот именно поэтому мне и не нравится вся эта затея, — огрызнулся Чуя. — Живое или нет, но от него веет... чем-то. Слишком уж оно спокойно лежало.

Дазай ухмыльнулся и спрятал находку под ткань своего халата, прижимая ближе к телу.

— А разве тебе не любопытно? — наклонился он ближе, глядя снизу вверх. — Что это за сила? Почему она оказалась в песках? Кто её оставил?

— Любопытной варваре в базаре нос оторвали, — рыкнул Чуя, отводя взгляд. — И нас сгубит, если ты не перестанешь тащить в руки всё, что блестит.

Они замолчали. Ветер шумел в ушах, небо будто опустилось ниже, дышать становилось тяжелее. Чуя произнёс :

— Мы должны вернуться. Домой.

Дазай поднял взгляд. Его глаза блеснули.

— Домой? Ты серьёзно? — протянул он. — Ты же ненавидишь сидеть на месте.

— Я ненавижу тратить силы зря, — отрезал Чуя. — И если этот камень реально важен, мы не должны таскаться с ним по пустыне, пока в нас не вцепятся все разбойники на сотню миль. Надо вернуться к своим.

Слово "свои" прозвучало глупо. Дазай даже нахмурился на секунду.

— "Свои", значит? — тихо переспросил он. — Забавно слышать это от тебя.

— Что? — прищурился Чуя.

— Да ничего, — отмахнулся Дазай, снова надев привычную маску насмешки. — Просто ты так говоришь, будто у тебя там действительно кто-то ждёт.

Чуя шагнул ближе и толкнул его плечом.

— Закрой рот, Скумбрия.

— А ты заставь, Чихуахуа, — с иронией произнёс Дазай.

— Что ты только рявкнул?! А?! Чёртов суицидник?!

— Тише, тише... Чуечка!

— Шпала!

— Чу-чу!

— Извращенец!

— Чиби!

— Сорокалетний дядя Стёпа!

— Чухуйка!

— Говна пакет!

— Чувырлик!

— Сосаму!

— Рыжая бестия!

— Мумия!

— Полторашка!

— Забинтованный долбаёб!

— Гномик!

— Психопат хренов!

— Метр с кепкой!

— Накахарик-сухарик! — без остановки повторял Дазай.

— Плинтус! — Дазай не останавливался.

— Ну всё, ХВАТИТ, заебал! — задыхаясь сказал Чуя.

— Полторашка, сдаёшься уже? — лениво ухмыльнулся Дазай.

Чуя зашипел от ярости.

— Заткни свой мусорник, а не то плюну, и заставлю проглотить эту жижу.

— Ах... Чуя-чан ты жесток.

— БЛЯТЬ. Ты когда нибудь закроешь свой ебальник? А?! А не то будет тебе ещё хуже.

Дазай после этого промолчал. На удивление. А Чуя тем временем усмехнулся.

Они двинулись в путь. Солнце било в спины, дыхание сбивалось, но шаг за шагом дорога складывалась под их ногами.

Они знали путь назад будет не легче, чем путь к камню. Может, даже тяжелее. Теперь у них была находка. Ветер становился порывистее, песок то и дело скрипел под подошвами.

— Чуююююя-я, — протянул Дазай через пару часов пути, закинув руки за голову. — А если мы вернёмся... Что дальше? Ты реально думаешь, кто-то там обрадуется?

— Мне плевать, кто обрадуется, — буркнул тот, не оборачиваясь. Ну может дадим в надёжные руки... А хотя эти камни останутся у нас.

Дазай ухмыльнулся.

— А чьи руки "надёжные" , по-твоему? Твои? Мои?

— Хватит язвить, — раздражённо бросил Чуя. — Если ты собрался нить мне мозг всю дорогу, я брошу тебя тут, вместе с этим чёртовым камнем.

— Бросишь? — Дазай догнал его, шагнув ближе, почти касаясь плеча. Его голос стал ниже, тише. — Ты ведь знаешь, что не сможешь.

На секунду Чуя остановился. Ветер завыл сильнее, поднимая клубы песка. Они оба стояли рядом, плечо к плечу, и молчали. Потом Чуя коротко выдохнул, словно сбрасывая напряжение, и пошёл дальше.

— Двигайся, пока я и правда не передумал.

Дазай усмехнулся, но шагнул следом.

К вечеру небо стало тёмнее. На горизонте клубились серо-жёлтые облака.

Они ускорили шаг. Дорога домой звала, но пески будто тянули обратно.

Чуя чувствовал тяжесть в груди.

И когда он бросил взгляд на Дазая, тот шёл спокойно, чуть ли не насвистывая, прижимая находку к груди. Глаза его блестели в сумерках.

— Придурок, — пробормотал Чуя.

— Слышал, — отозвался тот. — Но продолжай, мне нравится, когда ты ворчишь.

— Замолчи уже, — рявкнул Чуя, но уголки его губ всё равно дрогнули.

Они шли, и каждый шаг приближал их к родному краю. К месту, где теперь им придётся объяснять, зачем они приволокли с собой сердце пустыни.

Пыльные тропы пустыни остались позади наполовину. Дазай и Чуя двигались уверенно, хоть и уставшие, но с какой-то облегчённой решимостью. Их дорога домой теперь казалась длиннее, чем была в первый раз, когда они шли навстречу неизвестности. С каждым шагом в груди всё сильнее билось чувство, что они не просто возвращаются, они несут с собой нечто, способное изменить весь их край.

В это время сам султан, отец Дазая, неспокойно восседал в своём дворце. Дни ожидания тянулись для него мучительно долго, весть от охранников приносила лишь пустые слова, а сердце его не знало покоя. Он уже не доверял чужим глазам и решимость родилась в нём, сам отправиться в пустыню, самому убедиться, жив ли его сын. В его глазах горел огонь, смешанный из властной ярости и отцовской боли.

Но судьба решила иначе.

Когда первые караванщики, возвращавшиеся в город с окраин, заметили вдали две знакомые фигуры, силуэты на фоне песчаного заката, их сердца дрогнули. Они не поверили своим глазам сразу.

— Это... не может быть... — один из стариков протёр глаза и нахмурился. — Разве это не сын султана?..

Чуя и Дазай неслись вперёд, их шаги были уставшими, но они шли. Люди издалека различили очертания, и вскоре сомнений не осталось, что это они.

Сначала один голос выкрикнул, словно удар колокола:

— Они вернулись!

Потом другой подхватил:

— Сын султана вернулся и его... Эа..аэ друг известный под произвищем "Призрак пустыни" !

И словно огонь, брошенный в сухую траву, весть разнеслась по улицам города. Люди бежали навстречу, кто-то падал на колени, кто-то плакал от облегчения, матери подхватывали детей, показывая им вдаль:

— Смотри, это они, живы!

Толпы захлестнули улицы. В каждом квартале, в каждой лавке, в каждом тёмном закоулке города уже шептались и кричали:

— Дазай Осаму жив! С ним друг его, Чуя Накахара! Они вернулись из самой пустыни!

И чем больше людей слышали эти слова, тем громче и яростнее становился шум.

Весть добралась до стражников у ворот дворца быстрее, чем они могли ожидать. Перепуганный слуга, запыхавшись, ворвался во внутренний двор и пал ниц перед капитаном охраны:

— Господин… это правда! Они идут, сын султана и его друг! Их видели своими глазами, город полон радости!

Капитан нахмурился. Его лицо было каменным, но глаза дрогнули. Он поспешил сам к тронному залу, где султан готовился выступить в пустыню.

Двери распахнулись, и тяжёлый голос стражника прозвучал, будто удар меча:

— Повелитель, люди видели их. Ваш сын возвращается.

Султан поднялся, словно в нём проснулась сама буря. Его взгляд вспыхнул. Он не сразу поверил, что это не очередной слух, не обман.

— Ты смеешь мне такое говорить? — его голос был гневен, но дрожал от надежды.

— Я не осмелился бы лгать, мой господин. Толпы уже кричат на улицах. Они идут домой.

Султан шагнул вперёд, тяжёлая ткань его одеяний зашуршала по мрамору. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. На его лице отражались сразу два чувства, ярость оттого, что сын осмелился уйти самовольно, и радость, потому что он жив и возвращается.

— Жив… — прошептал он. — Жив, несмотря ни на что…

Но тут же его голос прорезала холодная сталь.

— Он посмел ослушаться меня. Он рисковал не только своей жизнью, но и честью рода.

Стражники переглянулись, никто не осмелился вставить слово. В воздухе ощущалось напряжение, словно сама тишина боялась быть нарушенной.

Тем временем в городе толпы всё увеличивались. Дети бежали впереди, старики поднимались со своих лавок, торговцы забывали о своих товарах, и всё это превращалось в единый поток людей, двигающихся навстречу двум путникам.

— Слава вернувшимся! — кричали женщины, размахивая руками.
— Да здравствует сын султана! — подхватывали мужчины.

Но за этой радостью скрывалось и другое, шёпот. Люди спрашивали друг друга:

— А что султан скажет? Он ведь был в гневе…
— Рад ли он будет или наоборот — разгневан ещё сильнее?
— Одно ясно, что это не конец истории.

Когда весть окончательно дошла до султана, он поднял руку, и зал наполнился тишиной. Его лицо было каменным, но в глазах бушевал шторм.

— Готовьте встречу. Пусть все знают, что сын мой возвращается. Но пусть также знают, что непослушание не прощается даже крови моей.

Его слова ударили, как раскат грома. Стражники склонили головы, а у дверей толпились советники, боясь взглянуть ему в глаза.

Султан стоял неподвижно, но внутри него шёл бой. Он вспоминал те бессонные ночи, что провёл в тревоге, вспоминал мысли, что терзал его: "Жив ли он? Увижу ли я его снова?" И теперь, когда весть принесла долгожданный ответ, в его сердце боролись сразу две силы.

Одна радость, отцовская, светлая, желавшая броситься навстречу сыну и обнять его, забыв обо всём. Другая гнев, суровая и холодная, требующая наказания за ослушание, за то, что сын пошёл против его воли и поставил под угрозу имя рода.

Султан закрыл глаза, и в его голове словно пронеслась буря: голос толпы за стенами, лица его воинов, пески пустыни, куда он уже был готов двинуться сам.

— Пусть вернётся, — произнёс он наконец, — и тогда мы посмотрим, что принесла нам пустыня, благо или беду.

В этот момент город не умолкал, люди продолжали бежать по улицам, крича и шепча. В каждом доме знали, что возвращается сын султана и его друг известный как вор/наёмник то ли же "призрак пустыни". На базарах забыли про торговлю, в мечетях молились о мире и милости, а у ворот города уже собиралась толпа, ждущая их приближения.

А сам султан стоял, величественный и суровый, и никто не мог прочитать до конца его сердце.

Город гудел, как улей. Слухи расползались стремительно, цепляясь за каждого прохожего. Стоило лишь кому-то крикнуть, как десятки голосов подхватывали, передавая дальше, будто перекличку надежды.

Эта новость, словно стрела, пронзила и северные кварталы города. Там, в небольшой чайной, Ацуши и Кёка сидели у окна. День был жаркий, солнце нещадно било в стены, но мысли обоих были далеко от привычных забот.

Ацуши устало держал чашку в руках, давно остывший чай едва пах травами. Он смотрел в окно на медленно проходивших людей и пытался не думать о самом страшном. Но сердце его каждый раз болезненно сжималось, как только воображение рисовало, что могло случиться с Дазаем и Чуей в пустыне.

— Они ведь сильные надеюсь с ними ничего не случится, — тихо произнесла Кёка, глядя на него своими серьёзными глазами. — Но слишком долго их нет.

Ацуши кивнул, но его губы дрогнули. Внутри него всё кипело от тревоги, что он уже сто раз проклинал себя за то, что не настоял на том, чтобы пойти с ними.

И вдруг до их ушей донёсся шум. Сначала это был только гул, похожий на далёкий рынок. Но он нарастал, стремительно, словно волна приближалась к их чайной. Люди на улице остановились, вскидывали головы, начинали переговариваться.

— Что там? — Кёка нахмурилась и поднялась.

Ацуши тоже вскочил. Они оба вышли за дверь, и тут к ним подбежал какой-то мальчишка, размахивая руками. Его глаза горели восторгом.

— Вы слышали?! Они вернулись! Сын султана и его друг! Из пустыни, живы! Их видели за городом!

Сначала слова прозвучали, как бред. Ацуши даже не сразу поверил, но сердце его пропустило удар.

— Что... что ты сказал? — голос его сорвался.

— Живы! — крикнул мальчишка и уже помчался дальше, повторяя всем подряд.

Кёка обернулась к Ацуши. Она никогда не показывала сильных эмоций, но сейчас её глаза дрожали от слёз.

— Это они… — её голос был почти шёпотом.

Ацуши не колебался ни секунды. Он схватил Кёку за руку:

— Побежали!

Они мчались через улицы, и шум толпы всё больше обволакивал их. В каждом квартале люди уже знали, и чем дальше они бежали, тем громче становилось ликование.

— Дазай-сан!.. Накахара-кун!.. — в груди Ацуши всё билось, словно он сам сейчас рухнет от переполняющих его эмоций.

И вот, когда они выскочили на площадь у северных ворот, они увидели.

Вдалеке, под облаками пыли, двое путников приближались. Их одежда была изранена и покрыта песком, шаги тяжёлые, но всё же они шли.

Толпа уже начала собираться, но Ацуши и Кёка пробились вперёд. У Ацуши всё внутри кипело, он даже не чувствовал, как ноги несут его быстрее, чем когда-либо.

— Дазай-сан!.. Накахара-кун! — снова прокричали они.

Чуя поднял голову первым, и на его губах мелькнула уставшая, но теплая усмешка. Дазай же, бледный и обессиленный, тоже вскинул взгляд и прищурился, узнав его.

— Ооо… тигрёнок… — тихо пробормотал он, но шаг его дрогнул.

И в следующий миг Ацуши уже был рядом. Он буквально влетел в Дазая, обняв его так крепко, будто боялся, что тот исчезнет снова.

— Ты… ты куда ты пошёл?! — голос Ацуши дрожал. — Даже не сказал нам! Мы ведь… мы ведь так волновались! Я думал… я думал, что больше тебя не увижу!

Его плечи тряслись. Он прижимал Дазая к себе так сильно, что, казалось, хотел удержать его в этом мире любой ценой.

Дазай, обычно полный насмешек и равнодушия, в этот раз не ответил остротой. Его рука поднялась и осторожно легла на голову Ацуши. В его глазах мелькнуло что-то мягкое, почти нежное.

— Глупый тигрёнок, — хрипло сказал он. — Ты правда думал, что я так легко уйду?

Рядом Кёка подошла к Чуе. Она редко позволяла себе показывать чувства, но сейчас её руки дрожали.

— Чуя-сан… — её голос сорвался. — Вы же… вы же могли погибнуть…

Чуя посмотрел на неё, нахмурился, но в его глазах блеснуло тепло. Он слегка тронул её плечо ладонью.

— Но я ведь не погиб, малышка. Видишь? — его голос был хриплый, но мягкий.

И в тот же миг Кёка, неожиданно даже для самой себя, обняла его. Чуя сначала замер, ошарашенный, но потом рассмеялся тихо и крепко прижал её в ответ.

— Ну ты смотри на неё… — пробормотал он. — Кто бы подумал, что такая серьёзная девчонка так переживала.

Кёка прижалась к его плечу и не могла сдержать слёз.

Ацуши тем временем не отпускал Дазая. Он отстранился лишь на мгновение, чтобы взглянуть ему в лицо. Его глаза были полны боли и облегчения одновременно.

— Не делай так больше… — выдохнул он. — Пожалуйста. Не исчезай вот так.

Дазай чуть склонил голову, и на его губах появилась лёгкая, усталая улыбка.

— Ладно, ладно, — сказал он тихо. — Но я рад, что ты так скучал.

Чуя, заметив их, фыркнул, но в его глазах тоже было облегчение.

Толпа вокруг уже начинала подступать ближе. Люди кричали, тянули руки, кто-то плакал, кто-то смеялся. Весь город жил этим мигом.

Но именно для Ацуши и Кёки весь мир в тот момент сузился до двух фигур, которых они обнимали. Они не слышали шума толпы, не замечали ничего, кроме того, что их дорогие люди вернулись живыми.

— Добро пожаловать домой, — прошептала Кёка, не отпуская Чую.

Ацуши повторил те же слова, но уже для Дазая.

И те они, израненные и измотанные, но всё же живые, впервые за долгое время позволили себе улыбнуться по-настоящему.