11.2
— Хорошо. Ты спи на диване. У меня есть хорошее старое одеяло. Я могу просто растянуться на п-п-п-пл…
— Со мной, Мэгги. На диване хватит места для нас обеих. — Вик не спала, но, казалось, была не в состоянии открыть глаза.
— Ты не против?
— Нет, солнышко, — сказала Вик, словно обращаясь к своему сыну.
Мэгги скользнула на диван рядом с ней и прижалась к ее боку, уперлась костлявым бедром в бедро, а костлявым локтем в живот Вик.
— Ты не обнимешь меня, Вик? — дрожащим голосом спросила Мэгги. — М-м-меня так давно никто не обним-м-м-м-мал. Никто хороший. То есть я знаю, что девчонки не в твоем вкусе — у тебя есть м-м-м-малыш и все такое, но…
Вик обняла Мэгги за талию и прижала к себе худую, дрожащую женщину.
— Теперь, знаешь ли, можешь и помолчать, — сказала Вик.
— Да, — сказала Мэри. — Да, хорошо. Это облегчение.
Лакония, штат Нью-Гэмпшир
Лу не позволили идти самому, не хотели рисковать, чтобы у него, толстяка, закружилась голова и он повалился ничком, так что после осмотра его усадили в кресло-каталку и медбрат покатил его в палату.
Медбрат был одного с ним возраста, у него были сонные глаза с темными кругами под ними и выступающий лоб кроманьонца. На его бейджике значилось, как ни поразительно, Бильбо[1]. На одном из волосатых предплечий у него был вытатуирован космический корабль: «Спокойствие» из «Светлячка»[2].
— Я как листок на ветру[3], — сказал Лу, на что медбрат ответил:
— Чувак, не надо так говорить. Я не хочу расплакаться на работе.
Детектив следовал за ними, неся одежду Лу в бумажном пакете. Лу не нравилось, как от этого типа несло никотином и ментолом, но в основном никотином. Не одобрял он и того, что этот парень казался слишком маленьким для своей одежды, что все на нем висело: рубашка, брюки устричного цвета, потертая куртка.
— О чем это вы? — спросил Долтри.
— «Светлячок», — не оборачиваясь, сказал медбрат. — Мы — коричневые шинели[4].
— Что это значит? Вы, что ли, собираетесь вступать в однополый брак? — спросил Долтри и рассмеялся собственной шутке.
— Господи. Возвращайся к себе в пятидесятые, чувак, — сказал медбрат Бильбо, но не так громко, чтобы Долтри это услышал.
Восстановительная палата была одной большой комнатой с двумя рядами коек, каждая из которых стояла в своем собственном маленьком отсеке, отгороженном бледно-зелеными шторами. Бильбо прикатил Лу почти в самый конец комнаты, прежде чем повернуть к пустой кровати справа.
— Ваш люкс, сударь, — сказал Бильбо.
Лу взгромоздился на матрас, меж тем как Бильбо привесил яркий пакет с жидкостью на стоявший рядом штатив из нержавейки. К правой руке Лу оставалась приклеена внутривенная канюля, и Бильбо присоединил ее к капельнице. Лу сразу почувствовал эту жидкость — сильный ледяной поток, заметно понижавший температуру всего его тела.
— Мне стоит бояться? — спросил Лу.
— Ангиопластики? Нет. На шкале медицинской сложности это лишь немного сложнее, чем удаление зуба мудрости. Просто нужна операция. Бояться нечего.
— Э-э, — сказал Лу. — Я не об ангиопластике. Я имею в виду эту хрень, которой вы меня накачиваете. Что это такое? Что-нибудь серьезное?
— А. Так, ничего особенного. Вам сегодня под нож не ложиться, так что ничего стоящего вам не дадут. Это просто средство для разжижения крови. Оно заодно и расслабляет. Нужна постоянная расслабленность.
— Оно меня усыпит?
— Быстрее, чем эпизод из «Новой Земли»[5].
Долтри бросил бумажный пакет на кресло рядом с кроватью. В пакете была одежда Лу, сложенная в стопку, которую увенчивали его трусы-боксеры, большие, как наволочка.
— Как долго он должен здесь пробыть? — спросил Долтри.
— Мы будем наблюдать за ним в течение ночи.
— Черт, не очень точное обозначение времени.
— Стеноз артерии известен своим своенравием, — сказал Бильбо. — Никогда заранее не позвонит. Просто заглядывает на вечеринку, когда ему заблагорассудится.
Долтри достал из кармана мобильник.
— Здесь нельзя им пользоваться.
— А где можно? — спросил Долтри.
— Надо пройти обратно через приемный покой и выйти на улицу.
Долтри кивнул и посмотрел на Лу медленным, неодобрительным взглядом.
— Никуда не уходите, мистер Кармоди.
Он повернулся и пустился в обратный путь по длинному помещению.
— И он угреб в своей огромной клизме, — сказал Бильбо.
— А если мне надо позвонить? — спросил Лу. — Могу я позвонить, прежде чем отправиться баиньки? Мой сын, Господи. Слыхали о моем сыне? Мне нужно позвонить родителям. Они сегодня нипочем не уснут, пока я не дам им знать, что происходит.
Ложь. Если бы он дозвонился матери и начал рассказывать ей о Уэйне, она не имела бы ни малейшего представления, о ком он говорит. Она была подключена к системе жизнеобеспечения и даже Лу способна была узнавать только в один день из трех. Еще удивительнее было бы, если бы последними новостями заинтересовался его отец. Он уже четыре года как умер.
— Могу найти вам аппарат, — сказал Бильбо. — Который можно подключить рядом с кроватью. Только постарайтесь расслабиться. Вернусь через пять минут.
Он отошел от кровати, задернул шторку и ушел.
Лу не стал ждать, он об этом и не думал. Он снова был парнишкой на мотоцикле, затаскивал тощую Вик МакКуин на сиденье позади себя, чувствовал ее дрожащие руки у себя на талии.
Он сбросил ноги с койки и выдернул из руки канюлю. Крупная капля крови набухла у отверстия от иглы.
Едва услышав в наушнике голос Вик, он почувствовал прилив крови к голове, почувствовал пульс, колотящийся в висках. Голова у него стала тяжелеть, словно череп наполнялся не мозговыми тканями, а жидким металлом. Хуже, однако, было то, что в боковом его зрении комната начала двигаться. От ощущения, что мир завращался вокруг него, его укачивало, и ему пришлось уставиться прямо в стол, чтобы избавиться от этого. Но потом голова отяжелела настолько, что он повалился, выбив из-под себя кресло.
«Это был не сердечный приступ, верно? — спросил он у врача, пока она слушала его горло стетоскопом. — Потому что если это был сердечный приступ, то было не так больно, как я ожидал».
«Нет, не сердечный приступ. Но, возможно, у вас была транзиторная ишемическая атака», — сказала эта миловидная негритянка с гладким, темным лицом, скрывающим возраст.
«Ага, — сказал ей Лу. — Я так и полагал: это или сердечный приступ, или транзисторная ишемическая атака. О транзисторной ишемической атаке я подумал во вторую очередь».
«Транзиторная. Это вроде мини-инсульта. Слышу у вас глухой свист в сонной артерии».
«А! Так вот что вы слушаете. Я как раз собирался сказать, что сердце у меня вроде бы ниже».
Она улыбнулась. Вид у нее был такой, словно ей хотелось ущипнуть его за щеку и дать ему печенья.
«То, что я слышу, вызывается серьезными бляшками».
«Серьезно? Я чищу зубы дважды в день».
«Это другие бляшки. В крови. Слишком много бекона. — Она похлопала его по животу. — Слишком много масла на попкорне. Вам понадобится ангиопластика. Возможно, стентирование. В противном случае у вас может случиться более сильный, даже фатальный инсульт».
«Я заказываю салаты, когда хожу в «Макдоналдс», — сказал он и удивился, почувствовав наворачивающиеся на глаза слезы. Он испытывал бессмысленное облегчение из-за того, что милой малышки из ФБР нет рядом и она не видит, что он снова плачет.
Сейчас Лу схватил коричневый бумажный пакет, лежавший в кресле, и извивался, натягивая на себя под больничным халатом нижнее белье и джинсы.
Он отключился после разговора с Вик: мир стал жирным и лоснящимся, и он не мог его удержать. Тот так и выскользнул у него из пальцев. Но до самого мига обморока он ее слушал. Он понял по одной только высоте ее голоса, что она хочет, чтобы он что-то сделал, что она пытается ему что-то сказать. Мне надо сделать одну остановку, а потом я поеду к человеку, который сможет предоставить мне АНФО. С помощью нужной АНФО я смогу стереть мир Мэнкса с лица земли.
Табита Хаттер и все остальные копы, прослушивавшие звонок, услышали то, что хотела Вик: инфавместо АНФО. Это походило на одну из картинок Вик для «ПоискоВика», только было картинкой из звуков, а не красок. Можно не заметить того, что прямо перед тобой, если не знать, как смотреть… или, в данном случае, слушать. Но Лу всегда знал, как ее слушать.
Лу сдернул с себя халат, натянул рубашку.
АНФО. Ее отец выкорчевывал с помощью АНФО выступающие скалы, пни и старые сваи — и без оглядки выкорчевал Вик из своей жизни. Он никогда даже не обнял Уэйна, а Вик говорила с ним, пожалуй, всего дюжину раз за дюжину лет. Лу и то говорил с ним чаще, посылал ему электронной почтой фотографии и видео Уэйна. Из того, что рассказывала ему Вик, он знал, что этот человек бил свою жену и был обманщиком. А из того, что Вик ему не рассказывала, он знал, что она по нему скучает и любит с такой силой, что это, пожалуй, может сравниться только с тем, что она испытывает к своему сыну.
Лу никогда с ним не встречался, но знал, где он живет, знал его номер… и знал, что Вик собирается увидеться с ним. Лу будет ждать, когда она там появится. Она хотела, чтобы он там был, иначе не сказала бы ему.
Он просунул голову в занавески, посмотрел в проход, образуемый рядами других висящих полотнищ.
Лу увидел врача и медсестру — те стояли спиной к нему, вместе просматривая доску объявлений. Он взял в руки кроссовки, скользнул в проход, повернул направо и через пару вращающихся дверей протолкнулся в широкий белый коридор.
Он стал пробираться через здание, двигаясь в направлении, которое, как он чувствовал, уведет его от входа в приемный покой. На ходу он натянул кроссовки.
В вестибюле с пятидесятифутового потолка свисали большие плиты розового хрусталя, придававшие ему атмосферу Крепости Одиночества[6]. В фонтане, вымощенном черными плитами, плескалась вода. Голоса отдавались эхом. От запаха кофе и кексов, доносившегося из Данкин Донатс[7], живот у него свело от голода. Подумать, что ешь пончик с джемом, посыпанный сахарной пудрой, было все равно что вообразить, будто суешь себе в рот ствол заряженного пистолета.
«Мне не нужно жить вечно, — подумал он. — Я прошу лишь столько, сколько понадобится, чтобы вернуть моего сына».
Прямо перед вращающейся дверью на улицу из такси выходила пара монахинь. С точки зрения Лу, это было чертовски близко к божественному вмешательству. Он придержал для них дверь, потом забрался на заднее сиденье. Задняя часть машины просела на рессорах.
— Куда поедем? — спросил таксист.
«В тюрьму», — подумал Лу, но вслух сказал:
— На железнодорожную станцию.
* * *
Бильбо Принс пронаблюдал, как они в грязно-голубом облачке выхлопных газов отъезжают от тротуара, запомнил номер такси и самой машины, затем повернулся и ушел. Он прошел по коридорам, поднялся по лестнице, спустился и вышел наконец через вход в приемный покой на противоположной стороне больницы. Старый коп, Долтри, ждал его там, покуривая.
— Умотал, — сказал Бильбо. — Как вы и говорили. Поймал такси у вестибюля.
— Номер такси запомнили?
— Да, и самой машины, — сказал Бильбо и продиктовал ему и то, и другое.
Долтри кивнул и открыл свой мобильник. Нажав одну кнопку, он приложил его к уху, наполовину отвернувшись от Бильбо.
— Да. Он движется, — сказал он кому-то на другом конце линии. — Хаттер говорит просто наблюдать за ним, вот мы за ним и наблюдаем. Проследите, куда он поедет, и будьте готовы вмешаться, если у этого жирного ублюдка опять что-то закупорится.
Долтри дал отбой, загасил сигарету и двинулся в сторону стоянки. Бильбо побежал за ним и похлопал его по плечу. Старикан оглянулся. Он нахмурил брови, и выражение лица у него было такое, словно он узнает Бильбо, но уже не помнит, кто он такой и откуда они друг друга знают.
— Как же так? — сказал Бильбо. — А где любовь?
— А! Ах да. — Долтри порылся в кармане, достал десятидолларовую банкноту и сунул ее в руку Бильбо. — Ступайте. Живите долго и процветайте. Ведь так это у вас говорится, у фанатов «Звездного пути»[8]?
Бильбо перевел взгляд с грязной десятидолларовой бумажки — он ожидал, по крайней мере, двадцатку — на татуировку «Спокойствия» на своей волосатой руке.
— Думаю, так. Но я не фанат «Звездного пути». Видите татуировку? Это «Спокойствие», а не «Энтерпрайз». Я — коричневая шинель, дядя.
— Скорее, шинель-перевертыш: и нашим, и вашим, — сказал Долтри и рассмеялся. Капелька слюны попала Бильбо в лицо.
Бильбо хотел бросить десять долларов к его ногам и уйти, показать уродливому и крикливому недоумку, что ему наплевать на его деньги, но потом передумал и спрятал их в карман. Он копил на татуировку «Баффи»[9] на плече другой руки. Чернила были недешевы.
Тут, штат Айова
Когда Мэгги проснулась, рука ее была перекинута через талию Вик, а голова Вик упиралась ей в грудину. Она была самой красивой женщиной, с которой Мэгги когда-либо оказывалась в постели, и Мэгги хотела ее поцеловать, но не стала этого делать. Куда больше Мэгги хотела расчесать Вик спутанные ветром волосы, распрямить их, заставить их сиять. Она хотела вымыть Вик ноги и натереть их маслом. Хотела, чтобы у них было больше времени вместе и возможность поговорить о чем-то еще, кроме Чарли Мэнкса. Не то чтобы Мэгги действительно хотела говорить. Она хотела слушать. Мэгги боялась любого поворота в разговоре, когда наступал ее черед открыть свой большой нем-м-мой рот.
Мэгги чувствовала, что спала она долго, и ясно осознавала, что теперь не сможет заснуть несколько часов. Она отлепилась от Вик, убрала упавшие ей на лицо волосы и соскользнула с дивана. Пора было раскладывать слова, и теперь, когда Вик спала, Мэгги могла проделать все, что требовалось, чтобы фишки вели себя хорошо.
Она закурила сигарету. Зажгла свечу. Наклонила шляпу именно так, как надо было. Положила перед собой мешочек «Эрудита» и развязала золотой шнурок. Какое-то время всматривалась во тьму внутри, глубоко затягиваясь сигаретой. Было поздно, ей хотелось принять таблетку-другую окси и задрыхнуть, но сначала она должна была управиться с этим делом для Вик. Она подняла руку, нашла ворот белой футболки и оттянула его вниз, обнажив левую грудь. Вытащила изо рта сигарету, закрыла глаза и приложила ее. Она долго прижимала ее к верхней части груди, вдавливая ее кончик в нежную плоть и производя тонкие ноющие вздохи через стиснутые зубы. Она чувствовала запах собственной горящей кожи.
Она щелчком послала погасшую сигарету прочь и наклонилась над столом, прижимаясь к его краю запястьями и моргая от слез. Боль в груди была резкой, сильной и чудесной. Священной.
«Сейчас, — думала она, — сейчас, сейчас». У нее было краткое окно, в течение которого можно воспользоваться фишками, чтобы выдавить смысл из тарабарщины: минута-другая, самое большее. Иногда ей казалось, что это единственная борьба, которая имеет значение, — взять мировой хаос и заставить его что-то значить, облечь его в слова.
Она начала перемешивать фишки. Двигала их туда-сюда. В эту игру она играла всю свою сознательную жизнь, и довольно скоро у нее получилось то, чего она хотела. Через несколько минут сообщение было составлено, на этот раз без каких-либо затруднений.
Увидев, что получила требуемое, она издала долгий удовлетворенный вздох, словно только что сняла с себя огромную тяжесть. Она понятия не имела, что означает это сообщение. В нем было что-то от эпиграммы, оно казалось не столько фактом, сколько завершающей строкой колыбельной. Но Мэгги была уверена, что все разложила правильно. Она всегда знала, когда слова раскладывались правильно. Это было так же просто и достоверно, как ключ, вставляемый в замок и поворачивающий его задвижку. Может быть, Вик сможет извлечь из этого какой-то смысл. Она спросит у нее, когда та проснется.
Она переписывала сообщение от Великого Мешочка Судьбы на бланк Тутской Публичной библиотеки с пятнами от воды. Перечитала его. Все было хорошо. Она чувствовала незнакомое тепло удовлетворения — радоваться самой себе было для нее непривычно.
Она по одной собрала буквы и вернула их в бархатный мешочек. Грудь у нее пульсировала, и ничего трансцендентного в этой боли теперь не было. Она потянулась за сигаретами — не чтобы снова себя жечь, но чтобы просто покурить.
Через детскую библиотеку прошел какой-то мальчик с бенгальским огнем в руке.
Она увидела его через мутное стекло старого аквариума — черный силуэт на фоне более бледной темноты комнаты по ту сторону. На ходу он размахивал правой рукой, и бенгальский огонь выплевывал горячие медные брызги, прочерчивая во мраке красные линии. Он появился там лишь на мгновение, а затем исчез из виду, унеся с собой свой брызгающийся факел.
Мэгги подалась было к аквариуму, чтобы забарабанить по стеклу, испугать его до смерти и заставить броситься наутек, но потом вспомнила о Вик и остановилась. Дети вламывались туда, чтобы запускать петарды, курить и пачкать стены граффити, и она это ненавидела. Однажды она столкнулась в хранилище с ватагой подростков, передававших друг другу косяк вокруг костра из старых книг в твердом переплете, и превратилась в сумасшедшую — бросилась на них с ножкой от стула, помня, что, если загорятся отставшие обои, она потеряет свой последний хороший дом. «Поджигатели! — кричала она на них, на этот раз совершенно не заикаясь. — Поджигатели книг! Я отрежу вам яйца и изнасилую ваших женщин!» Их было пятеро против одной, но они бежали от нее, словно увидели привидение. Иногда ей казалось, что она и есть привидение, что на самом деле она умерла во время наводнения, умерла вместе с библиотекой и просто еще не поняла этого.
Она бросила последний взгляд на Вик, прикорнувшую на диване, подложив себе под подбородок сжатые кулаки. На этот раз Мэгги ничего не могла с собой поделать. Дверь была рядом с диваном, и Мэгги, направившись к ней, остановилась, наклонилась и легонько поцеловала ее в висок. Уголок рта у спящей Вик приподнялся в кривой улыбке.
Мэгги отправилась искать среди теней мальчика. Вышла в бывшую детскую библиотеку, тихо прикрыла за собой дверь. Ковровое покрытие, заплесневелыми полосами оторванное от пола, было скатано к стене, образуя ряд вонючих рулонов. Под ногами был влажный бетон. Один угол комнаты занимала половина огромного глобуса — перевернутое вверх тормашками Северное полушарие было полно воды и голубиных перьев, а его бока покрывали полоски птичьего помета. Перевернутая с ног на голову и обгаженная Америка. Она рассеянно заметила, что до сих пор держит в руках мешочек с фишками «Эрудита», забыла убрать его в стол. Тупица.
Где-то справа от себя она услышала звук, не очень отличавшийся от скворчания сливочного масла в сковороде. Мэгги начала огибать П-образный ореховый стол, где она когда-то выдавала «Коралину»[10], «Дом с часами на стене»[11] и «Гарри Поттера». Приблизившись к каменной галерее, которая вела в центральное здание, она увидела прыгающие желтые блики.
Мальчик со своим бенгальским огнем стоял в дальнем конце галереи. Маленькая, приземистая, черная фигурка в капюшоне, скрывавшем лицо. Он стоял и смотрел, а бенгальский огонь, извергавший искры и дым, был направлен к полу. В другой руке он держал длинную серебристую банку. Она уловила запах влажной краски.
— .остановиться могу не никак Я, — грубым, странным голосом сказал он и рассмеялся.
— Что? — сказала она. — Мелкота, выметайся отсюда вместе с этим.
Он покачал головой, повернулся и побрел прочь, это дитя теней, двигавшееся как фигура во сне, освещая дорогу в какую-то пещеру бессознательного. Он пьяно покачнулся, едва не врезавшись в одну из стен. Он был пьян. Мэгги чувствовала запах пива даже на таком удалении.
— Эй! — сказала она.
Он исчез. Где-то впереди она услышала смех, отдававшийся эхом. В отдаленном мраке зала периодики она увидела новый свет — струящееся, угрюмое сияние огня.
Она бросилась бежать. Ударяясь ногами о шприцы и бутылки, гремевшие по бетонному полу, она бежала мимо заколоченных окон. На стене справа от нее кто-то, возможно, этот ребенок, набрызгал надпись красной аэрозольной краской: БОГ СГОРЕЛ ЗАЖИВО ТЕПЕРЬ ТОЛЬКО ДЬЯВОЛЫ. Краска еще стекала, ярко-красная, словно стены кровоточили.
Она вбежала в зал периодики, обширный, как часовня скромных размеров, и с таким же высоким потолком. Во время наводнения здесь образовалось мелкое Саргассово море: куча журналов покрывала воду, распухшая масса экземпляров «Национальной географии» и «Нью-Йоркера». Теперь это была большая голая цементная камера, где к полу и стенам прилипли высохшие, затвердевшие газеты, в углах плавали кипы гнилых журналов, валялось несколько спальных мешков, где ночевали бомжи… и стояла проволочная урна, из которой валил жирный дым. Пьяный маленький ублюдок бросил свой бенгальский огонь поверх кучи книг в мягких обложках и журналов. Зеленые и оранжевые искры выплевывались откуда-то из глубины горящего гнезда. Мэгги увидела экземпляр книги «451 градус по Фаренгейту», сморщенный и почерневший.
Мальчик смотрел на нее из дальнего конца зала, изнутри темной высокой каменной арки.
— Эй! — снова крикнула она. — Эй ты, кусок дерьма!
— .поздно слишком но, сил всех изо этим с борюсь Я, — сказал он, покачиваясь из стороны в сторону. — .мной за идите не случае коем в ни, пожалуйста ,Пожалуйста
— Эй! — сказала она, не слушая, не в состоянии слушать, тем более что ничего из этого не имело никакого смысла.
Она поискала вокруг, чем бы сбить пламя, схватила один из спальных мешков, синий, скользкий, слабо пахнущий рвотой. Сунув мешочек «Эрудита» под мышку, она навалила спальный мешок поверх языков пламени и сильно его придавила, удушая огонь. Она морщилась от жары и вони, смеси запахов горелого фосфора, обожженного металла и обугленного нейлона.
Когда она снова подняла глаза, мальчик исчез.
— Убирайся из моей библиотеки, маленькая погань! Пошел на хер, пока я тебя не поймала!
Он где-то засмеялся. Трудно было сказать, где он. Его смех был безжизненным, отдающимся эхом, не отслеживаемым звуком, как хлопанье птичьих крыльев высоко в стропилах какой-то заброшенной церкви. Она ни с того ни с сего подумала: «Бог сгорел заживо, теперь только дьяволы».
С дрожью в ногах она пошла дальше, в сторону вестибюля. Если она поймает этого сумасшедшего, пьяного ублюдка, то он уже не будет думать, что бог сгорел заживо. Он подумает, что бог — это непреклонная библиотекарша, а он познает страх ее.
Мэгги шла посреди зала периодики, как вдруг с громким свистящим ревом запустилась ракета. Этот звук толкнулся прямо в нервные окончания — ей самой захотелось закричать и нырнуть в укрытие. Вместо этого она побежала, сбиваясь с дыхания и низко пригибаясь, как солдат под огнем.
Она успела подбежать к огромному центральному залу с шестидесятифутовым потолком как раз вовремя, чтобы увидеть, как бутылочная ракета ударила в крышу, завертелась, отскочила от арки и срикошетила вниз, к тусклому мраморному полу: снаряд изумрудного пламени и трещащих искр. Химически пахнущий дым развеивался по всему залу. Угольки ядовито-зеленого света валились сверху, падая, как хлопья какого-то адского, радиоактивного снега. Сжечь все здание дотла, этот чертов сумасшедший недоносок явился сюда, чтобы сжечь все здание дотла. Ракета пролетела еще немного, врезалась в стену справа от нее и взорвалась яркой шипящей вспышкой, издав треск, похожий на пистолетный выстрел, и она закричала, пригнулась и прикрыла сбоку лицо. Уголек коснулся голой кожи ее правого предплечья, и она сморщилась, пронзенная острой болью.
В дальнем помещении, читальном зале, мальчик рассмеялся безжизненным смехом и побежал дальше.
Ракета погасла, но дым в вестибюле еще мерцал, светясь неземным нефритовым оттенком.
Мэгги гналась за ним, теперь уже ни о чем не думая, потрясенная, рассерженная и испуганная. Мальчик не мог убежать через переднюю дверь — та была заперта снаружи цепью, — но в читальном зале была пожарная дверь, которую бомжи просто подпирали, оставляя открытой. За ней простиралась восточная парковка. Она могла поймать его там. Она не знала, что с ним сделает, когда он попадется ей в руки, и какая-то часть ее боялась это узнать. Достигнув читального зала, она увидела, что дверь наружу уже закрывается.
— Ах ты, дерьмо, — прошептала она. — Дерьмо.
Она пронеслась через дверь и вылетела на стоянку. На мощеной площадке горел всего один уличный фонарь, отбрасывая нимб света. В центре парковка была ярко освещена, но ее края оставались в темноте. Мальчик ждал возле фонарного столба. Маленький ублюдок зажег еще один бенгальский огонь и стоял неподалеку от мусорного контейнера, набитого книгами.
— Черт бы тебя побрал, ты что, свихнулся? — сказала Мэгги.
— Я вижу тебя через волшебное окно! — крикнул мальчик. Он изобразил в воздухе горящий обруч на уровне своего лица. — Теперь у тебя горит голова!
— Ты здесь уст-ст-строишь пожар, и кто-нибудь может погибнуть, ты, задница! — сказала Мэгги. — Кто-нибудь вроде тебя!
Она запыхалась, дрожала и чувствовала странное покалывание в конечностях. Стиснув в руке мешочек «Эрудита», она начала красться по парковке. Позади нее защелкнулась пожарная дверь. Черт побери. Малыш отбросил ногой камень, который не давал ей запираться. Теперь, чтобы вернуться внутрь, ей потребуется обойти все здание.
— Смотри! — крикнул ребенок. — Смотри! Я могу писать огнем!
Он полоснул в воздухе кончиком бенгальского огня, белой спицей света настолько яркого, что он оставлял светящееся остаточное изображение на зрительном нерве Мэгги, создавая иллюзию пульсирующих в воздухе букв.
Б
Е
Г
И
— Кто ты? — спросила она, сама немного покачиваясь, застыв на полпути через парковку… не уверенная, что только что она видела то, что, как ей показалось, она видела. Что он написал то, что, как ей показалось, он написал.
— Смотри! Я могу сделать снежинку! Я могу сделать Рождество в июле! — И он нарисовал в воздухе снежинку.
Ее руки покрылись гусиной кожей.
— Уэйн?
— Да?
— Ой, Уэйн, — сказала она. — Боже мой.
Справа от нее, в тени за мусорным контейнером, щелкнули, включаясь, фары. У обочины на холостом ходу стояла машина, старинная машина с близко посаженными фарами, такая черная, что до этого она не замечала ее в еще большей тьме вокруг.
— Эгей! — донесся голос откуда-то позади этих фар. Тот, кому он принадлежал, сидел на пассажирском месте — нет, подождите, на водительском месте; в британском автомобиле все было наоборот. — Какая ночь, чтобы покататься! Идите сюда, мисс Маргарет Ли! Вы же Маргарет Ли, не так ли? Вы очень похожи на вашу фотографию в газете!
Мэгги прищурилась на фары. Она говорила себе двигаться, убираться с середины стоянки, но ноги у нее словно вросли в землю. Пожарная дверь была на невозможном расстоянии — в двенадцати шагах, которые с тем же успехом могли быть двенадцатью сотнями, к тому же она слышала, как дверь за ней защелкнулась.
Ей пришло в голову, что жить ей осталось в лучшем случае минуту или около того. Она спрашивала себя, готова ли к этому. Мысли метались, как воробьи, порхающие в сумерках, как раз когда ей отчаянно хотелось, чтобы ее сознание было спокойно.
«Он не знает, что Вик здесь», — подумала она.
И: «Забери мальчика. Забери мальчика и уведи его».
И еще: «Почему Уэйн просто не убежит?»
Потому что он больше не может. Потому что не знает, что должен убежать. Или знает, но не может действовать соответствующим образом.
Но он попытался сказать ей, чтобы она бежала, написал это пламенем в темноте. Возможно, даже пытался каким-то своим заковыристым способом предостеречь ее в библиотеке.
— Мистер Мэнкс? — сказала Мэгги, по-прежнему не в силах шевельнуть ногами.
— Вы искали меня всю свою жизнь, мисс Ли! — крикнул он. — Что ж! Вот и я наконец! Кто сказал, что мечты не сбываются? Ну же, я уверен, что у вас ко мне много вопросов. И у меня к вам много вопросов! Идите, садитесь к нам. Идите, угоститесь початком кукурузы!
— Отп-п-п-п-п-п… — начала Мэгги, но потом задохнулась, не смогла протолкнуть это наружу, язык у нее оказался таким же беспомощным, как и ноги. Она хотела сказать отпустите мальчика, но заикание не давало ей с этим справиться.
— К-к-кошка за язык ц-ц-цапнула? — крикнул Мэнкс.
— Пошел ты на хер, — сказала она. Вот. Это вышло чисто и отчетливо. А «п» и «х» всегда были для нее трудными звуками.
— Иди сюда, тощая сука! — сказал Чарли Мэнкс. — Залезай в машину. Либо ты поедешь с нами, либо мы тебя переедем. Последний шанс.
Она глубоко вздохнула и почувствовала запах заболоченных книг: аромат гниющих картона и бумаги, высушенных под жаровней июльского солнца. Если одним-единственным вздохом можно подытожить всю жизнь, она решила, что этого хватит. Время почти настало.
Затем она поняла, что сказать Мэнксу ей больше нечего. Она все ему сказала. Она повернула голову и уставилась на Уэйна.
— Тебе надо бежать, Уэйн! Беги и прячься!
Его бенгальский огонь погас. От него струился грязный дым.
— Зачем мне это? — сказал он. — .жаль очень Мне — Он закашлялся. Его хрупкие плечи подпрыгивали. — Сегодня мы поедем в Страну Рождества! Это будет весело!.жаль так Мне — Он снова закашлялся, а потом закричал: —Почему бы тебе не бежать вместо меня! Это будет забавная игра!!собой самим оставаться могу не Я
Шины пронзительно взвизгнули на асфальте. Ее паралич прошел. Или, может, она никогда и не была парализована. Может, ее мышцы и нервы — мясо и провода — всегда понимали то, чего не желало знать сознание, — что уходить с дороги было уже слишком поздно. Она бросилась через стоянку к Уэйну, держа в голове какую-то недодуманную, нелепую мысль, что сможет добраться до него, утащить его в лес, в безопасность. Она перебежала дорогу перед «Призраком». Вокруг нее воздвигся ледяной свет.
Двигатель ревел. Она никогда не слышала такого громкого двигателя, такого победоносного рева. Она посмотрела искоса, думая: «Пожалуйста, пусть я буду готова», а машина надвигалась, ее решетка была так близко, что сердце у Мэгги, казалось, готово было выпрыгнуть изо рта. Он не направлял «Роллс-Ройс» на нее, но вместо этого накатывал рядом, мимо. Придерживая одной рукой руль, он высовывался верхней частью тела в открытое окно. Встречный ветер зализывал назад черные волосы с высокого голого лба. Глаза у него были широко раскрыты и полыхали весельем, на всем его лице отпечатывалась триумфальная радость. В правой руке он держал серебряный молоток, большой, как бог.
Она не почувствовала, как молоток соприкоснулся с ее затылком. Раздался звук, словно она наступила на лампочку, хлопок и треск. Она увидела вспышку, промельк белого сверкающего света. Ее шляпа закружилась и унеслась, как брошенная тарелка фрисби. Ноги продолжали бежать по асфальту, но, посмотрев вниз, она увидела, что перебирает ими в воздухе. Ее буквально оторвало от земли.
Падая, Мэгги ударилась о бок машины. Она развернулась, ударилась об асфальт и покатилась, мельтеша руками. Она переворачивалась снова и снова и остановилась у дальнего бордюра, лежа на спине. Щека у нее прижималась к грубому асфальтобетону. «Бедная Мэгги», — подумала Мэгги, с искренним, хотя и несколько приглушенным сочувствием.
Она обнаружила, что не может поднять голову, ни даже повернуть ее. На периферии зрения она видела, что левая нога у нее в колене вогнута, то есть коленный сустав сложен в направлении, на движение в котором совершенно не рассчитан.
Ее вельветовый мешочек с буквами упал возле ее головы, разбросав фишки по парковке. Она увидела буквы У, Т, Ф и еще некоторые. Из них можно было составить ФУТ. «Знаете, вы умираете, мисс Ли? Нет, но напойте мне несколько ФУТов, и я воспроизведу»[12], — подумала она и закашлялась так, что это могло бы быть смехом. Она выдула из губ розовый пузырь. Когда это рот у нее успел наполниться кровью?
Уэйн ступил на парковку, размахивая руками вперед и назад. Лицо у него было белое, с болезненным блеском, но он улыбался, показывая полный рот блестящих новых зубов. По лицу стекали слезы.
— Ты смешная, — сказал он. — Это было забавно! — Он заморгал, смахивая слезы. Бездумно провел по лицу тыльной стороной ладони, оставляя блестящую полосу на своей пушистой щеке.
Машина остановилась в десяти футах от нее. Открылась дверца со стороны водителя. По асфальту зашаркали башмаки.
— Я не вижу ничего забавного в том, что она свалилась на бок «Призрака»! — сказал Мэнкс. — Теперь в боку моего «Призрака» появились чертова вмятина! Справедливости ради надо сказать, что в этой тощей суке вмятина еще больше. Вернись в машину, Уэйн. Нам надо одолеть сколько-то миль, если мы хотим достичь Страны Рождества до восхода солнца.
Уэйн опустился на одно колено рядом с ней. Слезы оставили красные полоски на его бледных щеках.
«Твоя мать любит тебя», — хотела сказать ему Мэгги, но наружу вырвались только хрипы и кровь. Тогда она попыталась сказать ему то же самое глазами. «Она хочет тебя вернуть». Мэгги потянулась рукой к его руке, и Уэйн взял ее и сжал.
— .жаль очень Мне, — сказал он. — .поделать мог не Ничего
— Все в порядке, — шепнула она, не говоря этого на самом деле, а просто шевеля губами.
Уэйн отпустил ее руку.
— Отдыхай, — сказал он ей. — Просто отдыхай здесь. Пусть тебе приснится что-то хорошее. Пусть тебе приснится Страна Рождества!
Он вскочил на ноги, побежал и пропал из виду. Дверца открылась. Дверца закрылась.
Взгляд Мэгги передвинулся на башмаки Мэнкса. Он едва не стоял на ее разбросанных фишках «Эрудита». Теперь она видела другие буквы: Р, М, И, Т. Из этого можно было составить РИТМ. Думаю, он сломал мне шею — что за РИТМ! — подумала она и снова улыбнулась.
— Чему ты улыбаешься? — дрожащим от ненависти голосом спросил Мэнкс. — Тебе нечему улыбаться! Ты умрешь, а я буду жив. Ты тоже, знаешь ли, могла бы пожить. Во всяком случае, день-другой. Я кое-что хотел бы знать… например, кому еще ты обо мне рассказала. Я хотел бы — не отворачивайся, когда я с тобой говорю!
Она закрыла глаза. Она не хотела смотреть на его перевернутую физиономию отсюда, с земли. Дело было не в его уродстве. Дело было в его тупости. Дело было в том, как отвисал у него рот, показывая его неправильный прикус и кривые коричневые зубы. Дело было в том, как выкатывались из черепа его глаза.
Он ударил ее башмаком в живот. Если бы была какая-то справедливость, то она бы ничего не почувствовала, но никакой справедливости не было, никогда не существовало, и она завопила. Кто знал, что можно испытывать такую боль и не терять из-за нее сознания.
— Теперь слушай. Ты не должна была вот так умирать! Я не такой уж плохой человек! Я друг детей и не испытываю никакой неприязни ни к кому, кроме тех, кто пытается помешать мне в работе! Тебе не надо было выступать против меня. Но ты выступила, и посмотри, к чему это тебя привело. Я буду жить вечно, и этот мальчик тоже. Мы будем жить хорошей жизнью, меж тем как ты будешь превращаться в грязь в своем ящике. И…
Тогда она все поняла. Сложила все буквы вместе, увидела, что они составляют. Она поняла это и издала фыркающий звук, выдувая брызги крови на ботинки Мэнкса. Этот звук ни с чем нельзя было спутать: звук смеха.
Мэнкс отпрянул на полфута, словно она попыталась его укусить.
— Что смешного? Что смешного в том, что ты умираешь, а я живу? Я уеду, и никто меня не остановит, а ты будешь истекать кровью здесь, на камнях, и где же в этом большой смех?
Она попыталась сказать ему. Шевельнула губами, обозначая это слово. Но смогла только прохрипеть и разбрызгать еще больше крови. Она полностью утратила дар речи, и при этой мысли ощутила сладкую дрожь облегчения. Заикания больше не будет. Не будет отчаянных попыток добиться понимания от других, когда язык отказывается повиноваться.
Мэнкс распрямился во весь рост, при этом ударяя ногами по буквам, разбрасывая их, разбрасывая то, что они написали, если вдуматься, как их надо разложить: ТРИУМФ.
Он быстро пошел прочь, остановившись только затем, чтобы поднять с мостовой ее шляпу, отряхнуть пыль с краев и водрузить ее себе на голову. Дверца захлопнулась. Включилось радио. Она услышала перезвон рождественских колоколов и теплый, мужественный голос, певший: пробираясь через снег…
Машину тряхнуло при переходе на передачу, и она начала двигаться. Мэгги закрыла глаза.
«ТРИУМФ: 45 очков, если вы смогли выстроить это с тройным словом и двойной буквой. «ТРИУМФ», — подумала Мэгги. Вик побеждает.
Хэмптон-Бич, штат Нью-Гэмпшир
Вик толкнула дверь и вошла в «Террис», где воздух был теплым, влажным и тяжелым от запаха луковых колец, поджариваемых во фритюре.
За прилавком работал Пит — добрый старый Пит с сильно загорелым лицом, с полоской белил на носу.
— Я знаю, зачем ты пришла, — сказал Пит, шаря под прилавком. — У меня для тебя кое-что есть.
— Нет, — сказала Вик. — На браслет матери мне наплевать. Я ищу Уэйна. Вы видели Уэйна?
Ее сбивало с толку то, что она опять оказалась в закусочной «Террис» и стоит там, пригибаясь под лентами липучки. Пит не мог помочь ей в поисках Уэйна. Она злилась на себя, что теряет время, когда ей надо разыскивать своего мальчика.
На проспекте завыла полицейская сирена. Может быть, кто-то видел «Призрак». Может быть, ее сына нашли.
— Нет, — сказал Пит. — Это не браслет. Это кое-что другое. — Он нырнул за кассовый аппарат, потом поднялся и положил на прилавок серебряный молоток. Его рабочий конец был в крови и прилипших волосах.
Вик почувствовала, что сон плотно сжимается вокруг нее, словно мир был огромным целлофановым пакетом, неожиданно сморщившимся и притянувшимся со всех сторон.
— Нет, — сказала Вик. — Мне он не нужен. Я пришла не за ним. Он никуда не годен.
Полицейскую сирену снаружи отрезало с придушенным звуком: сквонк!
— А я думаю, он хорош, — сказал Чарли Мэнкс, поглаживая ручку с насечкой. Чарли Мэнкс все время стоял по ту сторону прилавка, Чарли Мэнкс, одетый как повар, в окровавленном фартуке, в белом колпаке, с полоской белил на костлявом носу. — Что хорошо, то всегда остается хорошим, сколько бы голов ты им ни расколол.
Он поднял молоток, и Вик закричала и бросилась от него и из сновидения, прямиком в
Явь
Вик проснулась, понимая, что час поздний и что что-то не так.
Она услышала голоса, приглушенные камнем и расстоянием, и смогла определить их как мужские, пусть даже нельзя было разобрать, что именно они говорят. Уловила слабый запах горелого фосфора. У нее появилось неотчетливое подозрение, что она, запечатанная в звуконепроницаемый саркофаг, сооруженный фармацевтикой Мэгги, проспала какой-то переполох.
Она перекатилась в сидячее положение, чувствуя, что ей надо одеться и идти.
Через пару мгновений она поняла, что и так одета. Она даже не сняла кроссовок, прежде чем уснуть. Левое колено у нее окрасилось ядовитым фиолетовым оттенком и было таким же толстым, как колено Лу.
В темноте горела красная свеча, отражаясь в стекле аквариума. На столе лежала записка; это Мэгги оставила ей записку перед уходом. Заботливо с ее стороны. Записку, видела Вик, прижимало пресс-папье калибра 38, пистолет Чехова. Вик надеялась на инструкции, набор простых шагов, которые вернут ей Уэйна, вылечат ей ногу, прояснят голову, улучшат жизнь. Если это исключено, то сошла бы и простая записка о том, куда пошла Мэгги: «ПОБЕЖАЛА В НОЧНУЮ СОВУ ЗА РАМЭНОМ[13] И ЛЕКАРСТВАМИ СКОРО ВЕРНУСЬ ХОХО».
Вик снова услышала голоса. Кто-то пнул пивную банку, невдалеке. Они двигались в ее сторону, были близко, и если она не задует свечу, они забредут в старое детское крыло и увидят свет сквозь аквариум. Даже когда эта мысль явилась к ней, она понимала, что уже почти слишком поздно. Она слышала хруст стекла под ногами, приближающийся стук каблуков.
Она вскочила. Колено тут же подкосилось. Она упала на него, закусив рот, чтобы не закричать.
Когда Вик попыталась встать, эта нога отказалась слушаться. Она с превеликой осторожностью вытянула ее позади себя — закрывая глаза и проталкиваясьчерез боль, — а потом потащилась по полу с помощью правой ноги и костяшек пальцев. Убавление страдания восполнялось унижением.
Правой рукой она ухватилась за спинку кресла на колесиках, а левой — за край стола. С помощью того и другого поднялась и качнулась вперед над столешницей. Мужчины были в другой комнате, сразу за стеной. Их фонари еще не повернулись в сторону аквариума, и она думала, что они, может, еще не заметили тусклого медного отблеска свечи, и наклонилась вперед, чтобы задуть ее, а потом удержалась, уставившись на записку, написанную на бланке Тутской библиотеки.
КОГДА АНГЕЛЫ ПАДУТ, ДЕТИ ПО ДОМАМ ПОЙДУТ.
Бумага была покрыта водяными пятнами, словно давным-давно кто-то прочитал это сообщение и заплакал.
Вик услышала один из голосов в соседней комнате: «Хэнк, мы обнаружили свет». Мигом позже последовал треск голосов в рации, диспетчер передавал сообщение в числовом коде: «В публичной библиотеке имело место десять пятьдесят семь, занимаются шесть сотрудников, жертва умерла на месте». Она хотелась погасить свечу, но ее остановили слова жертва умерла. Она наклонилась вперед, выпятив губы, но забыла, что собиралась сделать.
Дверь у нее за спиной начала двигаться — дерево царапнуло по камню, ударив по осколкам стекла, которые со звоном отлетели.
— Простите, — раздался голос позади нее. — Мэм, могли бы вы подойти сюда? Пожалуйста, держите руки на виду.
Вик взяла пистолет Чехова и повернулась, направив его в грудь вошедшего.
— Нет.
Их было двое. Ни один из них не вынул оружия, и это ее не удивило. Она сомневалась, чтобы полицейские, в большинстве своем, расстегивали кобуру при исполнении служебных обязанностей, хотя бы раз в год в среднем. Оба были круглолицыми белыми парнями. Тот, что шел впереди, направил на нее мощный луч света. Другой застрял за ним в дверном проеме, наполовину еще оставаясь в детской библиотеке.
— Ай! — пискнул парень с фонарем. — Пистолет! Пистолет!
— Заткнитесь. Стойте, где стоите, — сказала она. — Держите руки подальше от поясов. И бросьте этот фонарь. Он бьет мне прямо в глаза.
Коп повиновался. Фонарь погас сразу же, как выпал из его руки, задребезжав по полу.
Они застыли на месте, веснушчатые, унылые и напуганные, и свет свечи то освещал их лица, то оставлял их в тени. Одному из них завтра, вероятно, предстоит тренировать команду маленькой лиги, где будет играть его сын. Другому, вероятно, нравилось быть полицейским, потому что это означало бесплатные молочные коктейли в «Макдоналдсе». Они напоминали ей детей, играющих в игру с переодеванием.
— Кто умер? — сказала она.
— Мэм, вам надо положить пистолет. Никому неохота пораниться, — сказал передний коп. Голос у него дрожал и ломался, как у подростка.
— Кто? — сказала она, чувствуя, как распирает ее собственный голос, колеблющийся на грани крика. — По вашей рации сказали, что кто-то умер. Кто? Немедленно говорите.
— Какая-то женщина, — сказал парень сзади, застрявший в дверях. Парень впереди поднял руки ладонями кверху. Она не видела, чем заняты руки у другого парня — возможно, он вытаскивал пистолет, — но пока это не имело значения. Он был зажат за своим напарником — чтобы попасть в нее, ему пришлось бы стрелять через него. — Без документов.
— Какого цвета у нее волосы? — крикнула Вик.
— Вы ее знаете? — спросил второй.
— Черт возьми, какого цвета у нее волосы?
— Обрызганы оранжевым. Типа, цвета оранжада. Вы ее знаете? — спросил второй коп, который, вероятно, достал свой пистолет.
Трудно было вбить себе в голову факт смерти Мэгги. Ей словно предложили перемножить дроби, когда она мучилась насморком; слишком много требовалось усилий, слишком все было замысловато. Всего минуту назад они вместе растянулись на диване, рука Мэгги обхватывала ее талию, а ноги упирались в бедра Вик сзади. Он исходившего от нее жара Вик сразу же уснула. Вик поражало, что Мэгги соскользнула с дивана, чтобы где-то умереть, меж тем как сама она продолжала спать. Плохо было уже и то, что всего несколько дней назад Вик кричала на Мэгги, ругала ее и угрожала ей. Теперь это казалось гораздо хуже, опрометчивее и постыднее, потому что Вик спокойно спала, пока Мэгги умирала где-то на улице.
— Как? — спросила Вик.
— Возможно, машина. Похоже, ее сбила машина. Господи. Просто опустите пистолет. Опустите пистолет, и давайте поговорим.
— Давайте не будем, — сказала Вик, повернула голову и задула свечу, после чего всех троих окружила
Темнота.
Вик не пыталась бежать — с тем же успехом она могла бы попытаться улететь.
Вместо этого она быстро шагнула назад, вокруг стола и к стене, держа копов перед собой. Чернота была абсолютной, настоящей географией слепоты. Один из копов вскрикнул, споткнувшись в темноте. Слышно было шарканье каблуков. Вик решила, что тот, кто стоял сзади, наткнулся на другого.
Она бросила пресс-папье. Оно глухо стукнулось об пол и с грохотом понеслось прочь. Пусть призадумаются, что это такое, пусть погадают, где находится она сама. Вик начала двигаться, не сгибая левую ногу и стараясь не особо ее нагружать. Слева от себя она скорее почувствовала, чем увидела железную книжную полку и скользнула за нее. Где-то в слепом ночном мире полицейский сбил метлу, прислоненную к стене. За ударом от ее падания последовал испуганный вскрик.
Она нащупала ногой край ступеньки. «Если тебе когда-нибудь понадобится быстро выбраться, держись правой стороны и все время спускайся по ступенькам», —говорила ей Мэгги, хотя Вик не помнила когда. Выход изо всей этой темноты был где-то у подножия неугадываемого числа ступеней. Вик спускалась.
Она двигалась прыжками и один раз угодила пяткой на влажную, губчатую книгу, из-за чего чуть было не опустилась на задницу. Вик припала к стене, восстановила равновесие и запрыгала дальше. Где-то у себя за спиной она слышала крики теперь уже более двух человек: «Сбежала, куда-то сбежала, с пистолетом, у нее пистолет, держись рядом, не отставай». Дыхание обдирало горло, и ей снова пришло в голову, что Мэгги умерла. Вик хотелось заплакать по ней, но глаза у нее оставались настолько сухи, что им было больно. Она хотела, чтобы со смертью Мэгги воцарились тишина и спокойствие — как и подобает в библиотеке, — но вместо этого все обратилось в орущих копов, свистящее дыхание и стук ее собственного пульса.
Она проскакала по последнему короткому лестничному пролету и увидела прорезь ночной темноты, выделявшуюся на фоне более полной, завершенной темноты книгохранилища. Задняя дверь была приоткрыта, удерживаемая в таком положении куском скальной породы.
Приблизившись к ней, Вик замедлилась, ожидая, что выглянет и увидит целый фестиваль копов на грязном поле позади библиотеки, но там никого не было. Все они находились с другой стороны здания. Ее мотоцикл стоял в одиночестве рядом со скамейкой, там, где она его оставила. Сидар-ривер пузырилась и бурлила. «Короткого пути» там не было, но она и не ждала, что он будет.
Она распахнула дверь и вышла, поскакала, не сгибая левой ноги, скрючившись и пыхтя. Звуки полицейских раций далеко разносились во влажной теплоте ночи. Полицейских машин она не видела, но на одной из них были включены ее праздничные огни, и мигалка вспыхивала на фоне мрачных низких облаков над библиотекой.
Вик взобралась на «Триумф», подняла подставку, ударила по педали стартера.
«Триумф» взревел.
Открылась задняя дверь библиотеки. Вышедший из нее коп держал пистолет обеими руками, наставив его в землю. Лицо у него, широкое и жирное, было бледным и испуганным; чувствовалось, что он мягкотел.
Вик медленно развернула «Триумф» по узкому кругу, желая, чтобы через Сидар-ривер пролегал мост. Моста не было. Она ехала вдоль реки со скоростью меньше пяти миль в час, что просто не было достаточно быстро. Она никогда не найдет «Короткого пути», двигаясь так медленно. Это было вопросом скорости и пустоты — требовалось мчаться очертя голову.
— Эй ты! Слезть с байка! — крикнул коп. Он затрусил к ней, наставив пистолет куда-то в сторону.
Она вывела «Триумф» на узкую дорожку, проходившую позади библиотеки, включила вторую передачу и с ревом погнала его в гору. Ветер начал хватать ее окровавленные, спутанные волосы.
Вик проследовала по задней дороге и, обогнув здание, выехала к его фасаду. Тот выходил на широкий проспект, переполненный полицейскими машинами, от мигалок которых подергивалась ночная тьма. Услышав звук ее двигателя, мужчины в синей форме повернули головы, чтобы посмотреть. Поблизости собралась еще и небольшая толпа, сдерживаемая желтыми козлами, темные фигуры вытягивали головы, надеясь увидеть хоть немного крови. Одна из патрульных машин стояла прямо посреди узкой дорожки, огибавшей библиотеку.
«Тебя загнали в угол, тупица», — подумала она.
Она развернула «Триумф» обратно на ту дорогу, которой приехала. «Триумф» понесся по уклону дороги, словно падая с обрыва. Она включила третью передачу, продолжая ускоряться. Пронеслась мимо библиотеки, теперь бывшей слева от нее. Нырнула вниз, к грязному полю в пол-акра, где раньше ее ждала Мэгги. Сейчас там ждал коп, стоя возле скамейки Мэгги.
Теперь Вик разогнала «Триумф» почти до сорока миль в час. Она направила его к реке.
— Давай работай, ублюдок, — сказала она. — У меня нет времени на твой выпендреж.
Она включила четвертую передачу. Ее одинокая фара неслась над асфальтом, над грязью, вырывалась на грязно-коричневое мельтешение реки. Она помчалась к воде. Может, если ей очень повезет, она утонет. Это лучше, чем быть пойманной и запертой, зная, что Уэйн едет в Страну Рождества, а она ничего не может с этим поделать.
Вик закрыла глаза и думала «На хер, на хер, на хер, на хер». Это, пожалуй, была единственная истинная молитва, которую она когда-либо смогла произнести всем сердцем. В ушах у нее стоял рев ее собственного пульса.
Байк шлепнулся на грязную землю, заколошматил по ней в сторону реки, а потом она услышала под колесами удары дерева, а байк начал вилять и скользить. Открыв глаза, она обнаружила, что трясется в темноте, проносясь по гнилым старым доскам моста «Короткого пути». На другом конце была только темнота. Рев в ушах порождался вовсе не кровью, но статическими помехами. Сквозь трещины в стенах видна была вихрящаяся буря белого света. Казалось, весь скособоченный мост содрогается вокруг нее от тяжести байка.
Она пронеслась мимо своего старого, покрытого паутиной «Роли» и вылетела во влажную, кишащую насекомыми и пахнущую хвоей темноту, когтя задней шиной мягкую землю. Вик уперлась ногой в тормоз, который не работал, и машинально схватилась за тормоз, который работал. Байк повернулся боком и заскользил. Земля была покрыта упругим мхом, и «Триумф» собрал его в складки под своими шинами, как незакрепленный ковер.
Вик находилась на невысокой насыпи, где-то в сосновом лесу. С ветвей капала вода, хотя дождя на самом деле не было. Она придерживала байк, пока он, дрожа, перемещался по земле вбок, затем выключила двигатель и опустила подставку.
Вик оглянулась, посмотрела внутрь моста. В дальнем конце она увидела библиотеку и того веснушчатого, бледного копа, стоявшего у входа в «Короткий путь». Он медленно вертел головой, глядя на въезд в мост. Через миг он шагнет внутрь.
Вик сильно зажмурила глаза и опустила голову. Левый глаз болел так, словно в глазницу ей вкручивали металлический болт.
— Прочь! — крикнула она, стиснув зубы.
Раскатился очень громкий звук, словно кто-то хлопнул огромной дверью, и на Вик обрушилась ударная волна горячего воздуха — воздуха, пахшего озоном, как сгоревшая металлическая кастрюля, — едва не сдувшая байк и ее вместе с ним.
Она подняла взгляд. Сначала она мало что видела левым глазом. Картинку, даваемую им, скрывали размытые пятна, подобные брызгам грязной воды на окне. Но другим глазом она увидела, что мост выпал из бытия, оставив после себя высокие сосны, красноватые стволы, блестевшие от недавнего дождя.
А что случилось с копом на другом конце? Вик гадала, перенес ли он через порог ногу, просунул ли в мост голову. Что произошло, если какая-то часть его была за краем, на мосту?
Она представила себе ребенка, сующего пальцы под резак для бумаги, а потом обрушивающееся длинное лезвие.
— С этим теперь ничего не поделать, — сказала она, содрогнувшись.
Вик повернулась, впервые вглядываясь в то, что ее окружало. Она была позади одноэтажного бревенчатого дома, в кухонном окне которого горел свет. С другой стороны хижины шла длинная гравийная полоса, ведущая к дороге. Она никогда не видела этого места раньше, но думала, что знает, где находится, а через мгновение уверилась в этом. Пока она стояла, оседлав байк, открылась задняя дверь и за сеткой появился маленький, худой человек, глядевший вверх, на нее. В руке у него была чашка кофе. Она не различала его лица, но узнала его по одним только очертаниям, по наклону головы, хотя не видела его больше десяти лет.
Она наконец была у дома своего отца. Ускользнув от копов, она добралась к Крису МакКуину.
Довер, штат Нью-Гэмпшир
Громкий удар, словно захлопнулась самая большая дверь на свете; электронный визг; оглушительный рев статических помех.
Табита Хаттер вскрикнула и сорвала с себя наушники.
Долтри, сидевший справа от нее, вздрогнул, но продержал свои наушники на мгновение дольше, гримасничая от боли.
— Что это было? — спросила Хаттер у Канди.
Она впятером теснились в задней части фургона, на борту которого значилось: ГАСТРОНОМ КОРОЛЕВСКИЙ ВЕПРЬ; весьма уместно, если учесть что они были втиснуты в него как сосиски. Фургон стоял рядом с заправочной станцией «Ситго», через дорогу и в ста футах к югу от подъездной дороги, ведущей к дому Кристофера МакКуина.
В лесу, ближе к хижине МакКуина, разместились команды, вооруженные видеокамерами и параболическими микрофонами. Кадры и звук транслировались в фургон. Мгновение назад на паре мониторов Хаттер видела подъездную дорогу, представленную в сверхъестественной изумрудности ночного видения. Теперь, однако, они показывали только мельтешение зеленого снега.
Картинка пропала одновременно со звуком. Только что Хаттер слушала, как Крис МакКуин и Луи Кармоди вполголоса разговаривали на кухне. МакКуин спрашивал Лу, не хочет ли он кофе. Через мгновение они исчезли, уступив место яростному шипению радиопомех.
— Не знаю, — сказал Канди. — Просто все пропало. — Он потыкал по клавиатуре своего маленького ноутбука, но экран оставался лишь гладкой поверхностью черного стекла. — Нас словно долбаным ЭМИ[14] поразило. — Было смешно, когда Канди ругался: изящный маленький черный человек с тонким голосом и призвуком британского акцента, делавший вид, что он с улицы, а не из МТИ[15].
Долтри стянул с себя наушники. Он посмотрел на свои наручные часы и рассмеялся: это был сухой, испуганный звук, не имевший ничего общего с весельем.
— Что такое? — спросила Хаттер.
Долтри повернул запястье, чтобы она видела циферблат его часов. Они выглядели почти такими же старыми, как он сам, эти часы со стрелками и потускневшим серебряным ободком, когда-то, вероятно, бывшим золотым. Секундная стрелка крутилась как бешеная, двигаясь в обратном направлении. Обе другие, часовая и минутная, застыли совершенно неподвижно.
— Это убило мои часы, — сказал он. Он снова засмеялся, на этот раз глядя в сторону Канди. — Это ваше дерьмо наделало? Вся ваша электроника? Что, вся эта дрянь просто взорвалась и уничтожила мои часы?
— Я не знаю, что это вызвало, — сказал Канди. — Может, нас затронула молния.
— Какая еще молния? Ты слышал гром?
— Я и впрямь слышала громкий хлопок, — сказала Хаттер. — Как раз когда все вырубилось.
Долтри сунул руку в карман куртки, вытаскивая сигареты, потом вроде вспомнил, что рядом с ним сидит Хаттер, и глянул на нее искоса, кривясь от разочарования. Он разжал пальцы, и пачка скользнула обратно в карман.
— Как быстро можно будет восстановить изображение и звук? — спросила Хаттер.
— Это, возможно, вспышка на солнце, — сказал Канди, как будто она ничего не говорила. — Я слышал, ожидается солнечная буря.
— Вспышка на солнце, — сказал Долтри. Он молитвенно сложил ладони. — Значит, думаешь, вспышка на солнце, да? Знаешь, сразу видно, что ты шесть лет обучался в колледже и специализировался в области неврологии или чего-то еще, потому что только по-настоящему одаренные умы могут договориться до этакой чуши. Снаружи темно, придурок аутичный!
— Канди, — сказала Хаттер, прежде чем Канди успел повернуться и вступить в мужское состязание по измерению членов. — Как скоро у нас восстановится связь?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Пять минут? Десять? Перезагрузить систему? Если только не началась ядерная война. Тогда, вероятно, времени понадобится больше.
— Пойду, поищу грибовидное облако, — сказала Табита Хаттер, вставая со скамейки и бочком пробираясь к задней двери.
— Да, — сказал Долтри. — Я тоже. Если подлетают ракеты, хочу покурить, пока нас не уничтожили.
Хаттер повернула защелку и открыла тяжелую металлическую дверь в сырую ночь. Она была небольшого роста — будь она на дюйм короче, ее не взяли бы в ФБР из-за несоответствия физическим стандартам, — и ей пришлось прыгать, чтобы оказаться на земле.
Под уличными фонарями висел прохладный парообразный туман. Ночь пульсировала жужжанием насекомых. На другой стороне улицы светлячки высвечивали папоротники и сорняки газовыми зелеными вспышками.
Долтри спустился рядом с ней. У него хрустнули колени.
— Господи, — сказал он. — Я был уверен, что к этому возрасту от чего-нибудь непременно умру.
Его общество не радовало ее, но лишь заставляло сильнее осознавать собственное одиночество. Хаттер ожидала, что к этому времени у нее будет больше друзей. Последний мужчина, с которым она встречалась, сказал ей незадолго до расставания: «Не знаю, может, тебе со мной скучно, но я никогда по-настоящему не ощущаю твоего присутствия рядом, когда мы выбираемся пообедать. Ты живешь у себя в голове. Я так не могу. Для меня там нет места. Не знаю, может, ты отнеслась бы ко мне с большим интересом, если бы я был книгой».
В ту пору она его возненавидела и немного возненавидела саму себя, но позже, оглядываясь назад, Хаттер решила, что даже если бы этот конкретный ее друг был книгой, то стоял бы на полке в секторе БИЗНЕС И ФИНАНСЫ, мимо которого она бы прошла, чтобы поискать что-нибудь на полках НФ & ФЭНТЕЗИ.
Хаттер и Долтри вместе стояли на почти пустой парковке. Через большие цельные окна она видела, что происходит внутри заправки. Пакистанец за кассовым аппаратом все время бросал на них нервные взгляды. Хаттер сказала ему, что он не под наблюдением, что федеральное правительство благодарно ему за сотрудничество, но он почти наверняка считал, что его телефон прослушивается и что они смотрят на него как на потенциального террориста.
— Думаете, вам придется поехать в Пенсильванию? — спросил Долтри.
— Зависит от того, как повернется, завтра, может, поеду.
— Долбаный ужастик, — сказал Долтри.
Хаттер всю ночь получала голосовые сообщения и электронные письма о доме на Блох-стрит в Шугаркрике. Дом этот накрыли тентом и пускали в него людей лишь после того, как те напяливали белые марлевые повязки и бахилы, относясь к помещению так, словно оно было заражено вирусом Эбола. Дюжина экспертов-криминалистов, государственных и федеральных, растаскивала дом на части. Весь день они извлекали кости из одной стенки погреба. Тип, который там жил, Бинг Партридж, растворил большую часть останков с помощью щелочи, а то, что не смог уничтожить, хранил подобно тому, как пчелы хранят мед, — в маленьких ячейках, сверху слегка замазанных штукатуркой.
Он не успел растворить свою последнюю жертву, парня по имени Натан Деметр из Кентукки… о трупе которого Вик МакКуин упомянула по телефону. Тот исчез три недели назад, вместе со своим старинным «Роллс-Ройсом», «Призраком». Деметр купил эту машину на федеральном аукционе, более десяти лет назад.
Ее предыдущим владельцем был некий Чарльз Талант Мэнкс, бывший заключенный федерального исправительного учреждения «Энглвуд» в штате Колорадо.
Деметр упомянул Мэнкса в записке, которую написал незадолго до своей смерти от удушения; он сделал ошибку в имени, но было совершенно ясно, о ком идет речь. Хаттер видела копию этой записки, читала ее сама, десяток раз.
Табита Хаттер изучила десятичную классификацию Дьюи, после чего расставила в соответствии с ней книги в своей квартире в Бостоне. У нее был пластиковый ящик, наполненный старательно записанными от руки рецептами, упорядоченными по региону и типу питания (основные блюда, закуски, десерты, а одна категория обозначалась ПКП — посткоитальные перекусы). Она получала тайное, почти греховное удовольствие от дефрагментации своего жесткого диска.
Свой собственный ум она иногда представляла себе футуристической квартирой с прозрачным стеклянным полом, прозрачными стеклянными лестницами, мебелью из прозрачного пластика, где все словно бы плавает: чистое, лишенное пыли, упорядоченное.
Но теперь все было не так, и, пытаясь думать о том, что произошло за последние семьдесят два часа, она чувствовала себя перегруженной и запутанной. Она хотела верить, что информация вносит ясность. Однако уже не впервые в жизни ее приводила в замешательство мысль, что информация зачастую ведет себя противоположным образом. Информация — это фляга с мухами, и, когда ты отвинчиваешь крышку, они разлетаются повсюду, и попробуй-ка собрать их всех вместе снова.
Хаттер вдохнула пахнущий мхом ночной воздух, закрыла глаза и каталогизировала мух.
Виктория МакКуин в возрасте семнадцати лет была похищена Чарльзом Мэнксом, человеком, почти наверняка похищавшим других. В то время он водил «Роллс-Ройс Призрак», модель 1938 года. Вик убежала от него, а Мэнкс был заключен в тюрьму за транспортировку ее через границы штатов и убийство солдата действительной службы. В ином смысле, Вик от него никоим образом не ускользнула. Как и многие другие, кто пережил травму и вероятное сексуальное насилие, она оказывалась в плену — снова и снова — своих пристрастий, безумия. Она крала вещи, принимала наркотики, родила ребенка вне брака и совершила поджог, постоянно портя отношения с близкими. Чего не смог сделать Чарли Мэнкс, она до сих пор пытается сделать за него.
Мэнкс более десяти лет был закрыт в федеральном исправительном учреждении «Энглвуд». Почти пять лет впадая в кому и выходя из нее, он умер весной этого года. Коронер оценил его возраст в девяносто — точного числа никто не знал, а Мэнкс, оставаясь еще дееспособным, утверждал, что ему сто шестнадцать лет. Тело было похищено из морга вандалами, что вызвало небольшой скандал, но вопроса о его смерти не вставало. Его сердце весило 10,2 унций, будучи несколько легким для человека его размеров. Хаттер видела фотографию этого сердца.
МакКуин утверждала, что на нее снова напали Чарли Мэнкс и кто-то в противогазе, всего три дня назад, и что эти люди увезли ее двенадцатилетнего сына на заднем сиденье старинного «Роллс-Ройса».
Были все основания усомниться в ее рассказе. Она была жестоко избита… но ее травмы могли быть причинены двенадцатилетним ребенком, боровшимся за свою жизнь. На лужайке имелись следы от шин, но их с тем же успехом мог оставить не автомобиль, а ее мотоцикл — мягкая влажная земля не сохранила достоверных отпечатков. Она утверждала, что в нее стреляли, но криминалисты не смогли обнаружить ни одной пули.
Кроме того, еще более убийственно: МакКуин тайно связалась с женщиной, Маргарет Ли, захолустной шлюхой и героиновой наркоманкой, которая, казалось, располагала информацией о пропавшем ребенке. Когда у МакКуин потребовали рассказать о Ли, она убежала на мотоцикле, ничего с собой не взяв. И исчезла так, словно рухнула в шахту.
Найти мисс Ли было невозможно. Она сменила ряд приютов и поселений в Айове и Иллинойсе, не платила налогов и не устраивалась на работу с 2008 года. Ее жизнь, несомненно, являлась трагической дугой: некогда она была библиотекаршей и пользовалась любовью местной публики в качестве эксцентричной участницы игры «Эрудит». Кроме того, Ли когда-то имела репутацию экстрасенса-любителя и как таковая время от времени помогала правоохранительным органам. Что это значило?
1
Бильбо Бэггинс — хоббит, персонаж произведений Дж. Р. Р. Толкина.
2
Космический корабль Serenity из одноименного американского научно-фантастического фильма, действие которого происходит во вселенной телесериала «Светлячок».
3
Цитата из вышеупомянутого фильма.
4
Коричневые шинели — солдаты, сражавшиеся за независимость в вышеупомянутом фильме.
5
Terra Nova — американский научно-фантастический телесериал (2011)
6
Крепость Одиночества — штаб-квартира Супермена, о существовании которой неизвестно широкой публике.
7
Данкин Донатс (Dunkin’ Donuts) — международная сеть кондитерских закусочных.
8
«Звездный путь» (Star Trek) — популярная научно-фантастическая франшиза
9
«Баффи — истребительница вампиров» — американский молодежный телесериал.
10
«Коралина» — детская повесть, написанная в 2002 году английским писателем-фантастом Нилом Гейманом, по которой снят мультфильм «Коралина в стране кошмаров».
11
«Дом с часами на стене» — готический роман для молодежной аудитории американского писателя Джона Беллэрса.
12
Аллюзия на известную шутку: на шумной вечеринке один из гостей очень громко играет на пианино. К нему подходит другой и говорит: «Знаете, одна старушка наверху пытается уснуть?» Пианист отвечает: «Нет, но напойте мне несколько тактов, и я воспроизведу!»
13
Рамэн — японское блюдо с пшеничной лапшой.
14
Электромагнитный импульс.
15
Массачусетский технологический институт.