Джо Хилл. Страна Рождества

Поисковик

Озеро

Как только Уэйн оказался один на заднем сиденье «Призрака», он сделал единственно разумную вещь: попытался выбраться.

Его мать побежала вниз по склону — скорее полетела, чем побежала, — и Человек в Противогазе рванул за ней каким-то пьяным, разболтанным аллюром. Затем даже сам Мэнкс пустился в сторону озера, схватившись рукой за голову.

Вид Мэнкса, спускающегося по склону, на мгновение задержал Уэйна. Дневной свет обратился в водянистый синий мрак, мир стал жидким. В деревьях повис густой туман цвета озера. Озеро цвета тумана лежало ниже по склону. С заднего сиденья автомобиля Уэйн видел только плот на воде.

На этом фоне плавучих испарений Мэнкс выглядел привидением из цирка: скелетом человека, скрещенным со сваями-ходулями, невероятно высокой, тощей и растерзанной фигурой в архаичном сюртуке. Его неправильной формы лысая голова и подобный клюву нос заставляли думать о стервятниках. Туман делал фокусы с его тенью, так что казалось, что он шел под гору через ряд темных дверных проемов, имеющих форму Мэнкса, каждый из которых был больше предыдущего.

Труднее всего на свете было отвести от него взгляд. «Пряничный дым», — подумал Уэйн. Он вдохнул немного той дряни, которой Человек в Противогазе брызнул ему в лицо, и это замедляло его реакции. Он потер лицо обеими руками, пытаясь встряхнуться и достичь полного бодрствования, а потом начал двигаться.

Он уже пытался открыть задние дверцы, но защелки не отпирались, как бы сильно он их ни тянул, а окна не опускались. Но переднее сиденье — другое дело. Мало того, что дверь со стороны водителя была, по видимости, отперта, окно там было опущено примерно наполовину. Достаточно, чтобы Уэйн изловчился вылезти, если его откажется выпустить дверь.

Он оторвался от дивана и проделал длинный, утомительный путь через задний отсек, покрыв огромное расстояние около ярда. Уэйн ухватился за спинку переднего сиденья, тяжело взобрался на нее и…

…опрокинулся на пол в заднем отсеке автомобиля.

Из-за быстрого прыгающего движения голова у него пошла кругом. Несколько секунд он оставался на четвереньках, глубоко дыша и пытаясь унять мутящее беспокойство в желудке. А также определить, что именно только что с ним случилось.

Газ, попавший ему в нос, дезориентировал его так, что он едва отличал, где низ, где верх. Утратив направление, он снова рухнул на заднее сиденье, вот в чем дело.

Он поднялся, чтобы попытаться еще раз. Мир вокруг него разболтанно покачивался, но он подождал, и все наконец стало неподвижным. Он сделал глубокий вдох (еще больше пряничного вкуса), с трудом вскарабкался на спинку переднего сиденья, перекатился и снова сел на пол в заднем отсеке.

У него опрокинулся желудок, и на мгновение его завтрак снова оказался во рту. Он проглотил его. В первый раз вкус у него был приятнее.

Ниже по холму говорил Мэнкс, обращаясь к озеру, и голос у него был спокойным и неторопливым.

Уэйн осмотрел задний отсек, пытаясь установить для себя, как он умудрился оказаться здесь снова. Похоже было, что задний отсек длится вечно. Похоже было, что нет ничего, кроме заднего отсека. Он чувствовал головокружение, как будто только что слез с гравитрона на окружной ярмарке, этого аттракциона, который крутится все быстрее и быстрее, пока центробежная сила не прижмет тебя к стене.

Вставай. Не сдавайся. Он видел эти слова в своем уме так же ясно, как если бы они были написаны черными буквами на досках белого забора.

На этот раз Уэйн опустил голову, разбежался, перепрыгнул через спинку, вылетел из задней части салона, и… упал обратно в задний отсек, где рухнул на ковровое покрытие. Его айфон выскочил из кармана шорт.

Он поднялся на четвереньки, но ему пришлось ухватиться за лохматый ковер, чтобы не упасть, настолько сильно кружилась у него голова. Он чувствовал, будто автомобиль двигался, крутился на черном льду, поворачиваясь по огромному обморочному, тошнотворному кругу. Ощущение бокового движения едва не лишало сил, и ему пришлось ненадолго закрыть глаза, чтобы избавиться от него.

Когда он решился поднять голову и осмотреться, то первым делом увидел свой телефон, лежавший на ковре всего в нескольких футах от него.

Он потянулся за ним медленным движением астронавта, тянущегося за проплывающей конфетой.

Он позвонил отцу по единственному номеру, который хранил в ИЗБРАННЫХ, в одно касание. У него было такое чувство, что только на одно касание он и оставался еще способен.

— Что случилось, чувак? — сказал Луи Кармоди, голос у которого был настолько приветлив, доброжелателен и беззаботен, что Уэйн при одном его звуке почувствовал, как к горлу подступают рыдания.

До этого мгновения он не осознавал, как близок к слезам. Горло у него опасно сжалось. Он не был уверен, что сможет дышать, не то что говорить. Он закрыл глаза, и на мгновение его едва не парализовала тактильная память о том, как он прижимался щекой к щетинистому лицу отца, грубой трехдневной поросли колючей шерсти бурого медведя.

— Папа, — сказал он. — Папа. Я в машине, на заднем сиденье. Не могу выйти.

Он пытался объяснить, но это было трудно. Трудно было набрать весь тот воздух, который требовался, чтобы говорить, трудно было говорить сквозь слезы. Глаза у него горели. Зрение расплывалось. Трудно было рассказать о Человеке в Противогазе, Чарли Мэнксе, Хупере, пряничном дыме и вечно длящемся заднем отсеке. Он не вполне осознавал, что говорит. Что-то о Мэнксе. Что-то о машине.

Потом Человек в Противогазе опять стал стрелять. Пистолет дергался снова и снова, пока он стрелял по плоту. Автоматический пистолет подпрыгивал у него в руке, сверкая в темноте. Когда же успело настолько стемнеть?

— Они стреляют, папа! — сказал Уэйн хриплым, напряженным голосом, который сам с трудом узнал. — Они стреляют в воду!

Уэйн вглядывался через лобовое стекло во мрак, но не мог сказать, попала ли какая-нибудь из пуль в его мать или нет. Он ее не видел. Она была частью озера, темноты. Как любила она темноту. Как легко от него ускользала.

Мэнкс не остался посмотреть, как Человек в Противогазе стреляет в воду. Он уже одолел полпути по склону. Он прижимал руку к уху, словно слушал наушник, получая распоряжение от начальства. Хотя невозможно было представить себе тех, кто командовал бы Мэнксом.

Человек в Противогазе расстрелял всю обойму и тоже отвернулся от воды. Он покачивался, когда начал подниматься по склону, шагая так, словно нес на плечах тяжелый груз. Они достигнут машины в ближайшее время. Уэйн не знал, что будет потом, но все же достаточно хорошо соображал, чтобы понимать: если они увидят у него телефон, они его отберут.

— Я должен отключиться, — сказал Уэйн отцу. — Они возвращаются. Я позвоню, когда смогу. Не звони мне, они могут услышать. Могут услышать, даже если я выключу звонок.

Отец кричал, звал его, но уже не было времени, чтобы сказать что-то большее. Уэйн нажал «ОТБОЙ» и выключил звонок.

Он искал, куда сунуть телефон, думая, что спрячет его на полу между сиденьями. Но потом он увидел установленные под передними сиденьями выдвижные ящики из орехового дерева с полированными серебряными ручками. Он открыл один из них, сунул туда телефон и задвинул ящик, меж тем как Мэнкс открыл дверцу со стороны водителя.

Мэнкс швырнул серебряный молоток на переднее сиденье и наполовину забрался внутрь. Он прижимал к лицу шелковый платок, но опустил его, когда увидел Уэйна, стоявшего на коленях на ковровом покрытии. Уэйн тихонько взвизгнул от ужаса при виде лица Мэнкса. Ухо свисало сбоку его головы двумя раздельными полосками. Его длинное худое лицо было покрыто тускло-красным слоем крови. Со лба у него свисал лоскут кожи, к которому прилипла одна из бровей. Из-под него блестела кость.

— Полагаю, я выгляжу довольно страшненько, — сказал Мэнкс и улыбнулся, показав запятнанные чем-то розовым зубы. Он указал на боковую часть своей головы. — Нынче ухо, завтра нет.

Уэйн обмирал. Задний отсек автомобиля казался необъяснимо темным, словно Мэнкс принес с собой ночь, когда открыл дверцу.

Высокий человек упал за руль. Дверца сама собой захлопнулась — и потом ручка окна сама собой закрутилась, поднимая стекло. Это сделал не Мэнкс, Мэнкс не мог это сделать. Одной рукой он снова придерживал ухо, а другой слегка прижимал ко лбу отставший лоскут кожи.

Человек в Противогазе дошел до пассажирской дверцы и потянул за ручку… но как только он это сделал, кнопка блокировки, щелкнув, опустились.

Рычаг коробки передач вильнул и, клацнув, встал на заднюю. Автомобиль рванулся на несколько футов назад, выплевывая камни из-под колес.

— Нет! — крикнул Человек в Противогазе. Он держался за защелку, когда машина тронулась, и едва не потерял равновесия. Он, спотыкаясь, бежал за машиной, стараясь не убирать руку с капота, словно мог удержать «Роллс-Ройс» на месте. — Нет! Мистер Мэнкс! Не уезжайте! Мне очень жаль! Я не хотел этого! Это была ошибка!

Голос у него срывался от ужаса и горя. Он подбежал к пассажирской дверце, схватил защелку и потянул снова.

Мэнкс наклонился к нему и сказал через окно:

— Теперь, Бинг Партридж, ты у меня в списке озорников. Ты много о себе думаешь, если считаешь, что мне следует взять тебя в Страну Рождества после того, что ты натворил. Я боюсь тебя впускать. Откуда мне знать, что ты не изрешетишь машину пулями, если я позволю тебе поехать с нами?

— Клянусь, я буду хорошим! Я буду хорошим, буду, я буду хорошим, как сорок горошин! Не уезжайте! Мне очень жаль. Мне так ж-ж-ж-жа-а-а-аль! — Его противогаз запотел изнутри, и он говорил сквозь рыдания. — Лучше бы я в себя выстрелил! Честное слово! Лучше бы это было мое ухо! Ох, Бинг, глупец! Мечтам конец!

— Довольно уже дурацкого шума. У меня и без того голова болит.

Кнопка блокировки прыгнула обратно вверх. Человек в Противогазе распахнул дверцу и повалился в автомобиль.

— Я не хотел! Клянусь, я не хотел. Я что угодно сделаю! Что угодно! — Глаза у него расширились во вспышке вдохновения. — Я мог бы отрезать себе ухо! Собственное ухо! Мне все равно! Мне оно не нужно, у меня их два! Хотите, я отрежу себе ухо?

— Я хочу, чтобы ты заткнулся. Если тебе хочется что-нибудь отрезать, можешь начать со своего языка. Тогда по крайней мере у нас был бы какой-то покой.

Автомобиль все быстрее ехал задним ходом, с глухим стуком и с хрустом шасси спустился на асфальт. Оказавшись на дороге, он взял вправо, разворачиваясь обратно к шоссе. Рычаг коробки передач снова шевельнулся и прыгнул на первую.

Все это время Мэнкс не касался ни рулевого колеса, ни рычага, но продолжал держаться за ухо, повернувшись на сиденье, чтобы смотреть на Человека в Противогазе.

Пряничный дым, подумал Уэйн с каким-то притупленным удивлением. Это из-за него ему мерещится всякая всячина. Автомобили сами себя не водят. Нельзя вечно оказываться в заднем отсеке.

Человек в Противогазе обхватил голову руками и раскачивался взад-вперед, издавая жалобные звуки и тряся головой.

— Тупица, — прошептал Человек в Противогазе. — Какой же я тупица. — Он с силой ударился головой о приборную панель. И еще раз.

— Или ты сейчас же прекратишь, или я оставлю тебя на обочине. Нечего вымещать свои неудачи на интерьере моей машины, — сказал Мэнкс.

Машину тряхнуло вперед, и она помчалась прочь от коттеджа. Мэнкс не отнимал рук от лица. Рулевое колесо слегка передвигалось из стороны в сторону, удерживая «Роллс-Ройс» на дороге. Уэйн прищурился, не сводя с него взгляда. Он ущипнул себя за щеку, очень сильно, выкручивая ее, но боль никак не проясняла его зрение. Автомобиль продолжал сам себя вести, значит, или пряничный дым заставлял его галлюцинировать, или… но никакого «или» в этой линии рассуждений не было. Он не хотел даже начинать думать об «или».

Он повернул голову и посмотрел в овальное заднее стекло. Он в последний раз увидел озеро под низким пологом тумана. Вода была гладкой, как пластина только что отлитой стали, гладкой, как лезвие ножа. Если мать и была там, то он не видел никаких ее признаков.

— Бинг. Загляни в бардачок, уверен, что найдешь там ножницы и пластырь.

— Хотите, чтобы я отрезал себе язык? — с надеждой спросил Человек в Противогазе.

— Нет, я хочу, чтобы ты перевязал мне голову. Если не предпочитаешь сидеть и смотреть, как я буду истекать кровью, пока не умру. Полагаю, это зрелище очень тебя развлекло бы.

— Нет! — вскричал Человек в Противогазе.

— Тогда ладно. Тебе придется что-нибудь сделать с моим ухом и головой. И сними эту маску. Невозможно с тобой говорить, когда ты в этой штуке.

Голова Человека в Противогазе появилась из-под маски с отрывистым звуком, очень похожим на хлопок пробки, вынимаемой из бутылки вина. Лицо под ней раскраснелось и пылало, слезы исполосовали все его дряблые, дрожащие щеки. Он порылся в бардачке и вытащил рулон хирургического пластыря и маленькие серебряные ножницы. Он расстегнул молнию на куртке своего спортивного костюма, выставив наружу запятнанную белую майку и плечи настолько пушистые, что возникала мысль о гориллах сильвербэк. Он снял майку и застегнул молнию на куртке.

Щелкнул, включаясь, блинкер[1]. Машина замедлила ход перед знаком СТОП, затем повернула на шоссе.

Бинг отрезал от майки несколько длинных полос. Одну из них он аккуратно свернул и приложил к уху Мэнкса.

— Придержите это, — сказал Бинг и жалко икнул.

— Хотел бы я знать, чем она меня порезала, — сказал Мэнкс. Он снова посмотрел в задний отсек и встретился с взглядом Уэйна. — У меня, знаешь ли, с твоей матерью давно нелады. Все равно что драться с целым мешком кошек.

— Чтоб ее черви ели, — сказал Бинг. — Чтоб черви выели ей глаза.

— Что за мерзкий образ.

Бинг обмотал другой длинной полосой майки голову Мэнкса, прижав подушечку к уху и покрыв разрез на лбу. Он начал закреплять повязку полосками пластыря, приклеивая их крест-накрест.

Мэнкс все еще смотрел на Уэйна.

— Ты тихий. Ничего не хочешь сам мне сказать?

— Отпустите меня, — сказал Уэйн.

— Отпущу, — сказал Мэнкс.

Они пронеслись мимо «Зеленой ветви», где утром Уэйн с матерью ели на завтрак сэндвичи. Думать об этом утре было все равно что вспоминать полузабытый сон. Видел ли он тень Чарли Мэнкса, когда только проснулся? Кажется, видел.

— Я знал, что вы приедете, — сказал Уэйн. Он был удивлен, услышав, что говорит такое. — Весь день знал.

— Трудно удержать ребенка от мыслей о подарках в ночь перед Рождеством, — сказал Мэнкс. Он поморщился, когда Бинг прижал очередную полоску пластыря.

Рулевое колесо слегка покачивалось из стороны в сторону, и машина следовала изгибам шоссе.

— Эта машина сама себя ведет? — спросил Уэйн. — Или это мне просто мерещится, потому что он чем-то брызнул мне в лицо?

— Нечего тебе болтать! — закричал на него Человек в Противогазе. — Ни веселья, ни забав, а иначе ждет «пиф-паф». Началась игра в «молчок» — вмиг отрежем язычок!

— Ты прекратишь твердить об отрезанных языках? — сказал Мэнкс. — Я начинаю думать, что у тебя навязчивая идея. Я говорю с мальчиком. Нечего вмешиваться.

Человек в Противогазе, смутившись, снова стал нарезать полоски пластыря.

— Тебе ничего не мерещится, и она не ведет сама себя, — сказал Мэнкс. — Это я ее веду. Я — это машина, а машина — это я. Это подлинный «Роллс-Ройс Призрак», собран в Бристоле в 1937-м, отправлен в Америку в 1938-м, один из менее пятисот по эту сторону океана. Но он также продолжение моих мыслей и может увезти меня на дороги, которые могут существовать только в воображении.

— Ну вот, — сказал Бинг. — Все приладил.

Мэнкс рассмеялся.

— По-моему, чтобы все приладить, нам надо было бы вернуться и обыскать лужайку той женщины, чтобы найти остальные кусочки моего уха.

Лицо у Бинга сморщилось; глаза сузились до щелочек; плечи заходили ходуном в беззвучных рыданиях.

— Но он все-таки брызнул мне чем-то в лицо, — сказал Уэйн. — Чем-то, что пахло как пряники.

— Это просто чтобы ты расслабился. Если бы Бинг использовал свой спрей должным образом, ты бы уже мирно отдыхал. — Мэнкс бросил холодный, полный отвращения взгляд на своего спутника.

Уэйн задумался. Додумать это до конца было все равно что передвинуть по всей комнате тяжелый ящик — требовало множества напряженных усилий.

— Почему же он не дает вам обоим мирно отдыхать? — спросил наконец Уэйн.

— Хм? — сказал Мэнкс. Он смотрел на свою белую шелковую рубашку, теперь запятнанную алой кровью. — Ох. Там, сзади, ты в своей собственной карманной вселенной. Я ничему не позволяю переходить сюда, вперед. — Он тяжело вздохнул. — Эту рубашку ничем не спасти! Чувствую, нам надо объявить о ней минуту молчания. Эта рубашка из шелка фирмы «Риддл МакИнтайр», лучшего изготовителя на Западе вот уже сто лет. Джеральд Форд не носил ничего, кроме рубашек фирмы «Риддл МакИнтайр». Теперь я с тем же успехом мог бы протирать ею детали двигателя. Кровь из шелка никогда не вывести.

— Кровь из шелка никогда не вывести, — прошептал Уэйн. Это заявление казалось ему афоризмом, ощущалось важным фактом.

Мэнкс спокойно рассматривал его с переднего сиденья. Уэйн уставился на него в ответ сквозь пульсацию яркого света и тьмы, как будто облака то открывали, то закрывали солнце. Но сегодня солнца не было, и эта пульсирующая яркость была у него в голове, за глазами. Он находился на самом краю шока, там, где время идет по-другому, двигаясь рывками, застывая на месте, потом снова прыгая вперед.

Уэйн услышал какой-то звук, очень далекий, сердитый, настойчивый вопль. Ему показалось было, что это кто-то кричит, и он вспомнил, как Мэнкс бил его мать своим серебряным молотком, и подумал, что он, может быть, заболел. Но когда этот звук приблизился к ним и усилился, он определил его как полицейскую сирену.

— Она тут как тут, — сказал Мэнкс. — Надо отдать твоей матери должное. Она не медлит, когда дело доходит до того, чтобы причинить мне неприятности.

— Что вы будете делать, когда полиция нас увидит? — спросил Уэйн.

— Не думаю, что они нас побеспокоят. Они едут к твоей матери.

Автомобили перед ними начали прижиматься к обеим сторонам дороги. Строб сине-серебряного света появился на вершине невысокого холма впереди, слетел по склону и помчался к ним. «Призрак» подался к краю дороги и значительно замедлил ход, но не остановился.

Полицейская машина пронеслась мимо них со скоростью почти в шестьдесят миль в час. Уэйн повернул голову, провожая их взглядом. Водитель даже не взглянул на них. Мэнкс ехал дальше. Точнее, автомобиль ехал дальше. Мэнкс так и не коснулся руля. Он опустил щиток и осматривал себя в зеркале.

Чередование яркости и тьмы теперь шло медленнее, как будто теряющее скорость колесо рулетки, когда шарик вот-вот установится на красное или черное. Уэйн все еще не чувствовал настоящего ужаса, оставив его во дворе вместе с матерью. Он поднялся с пола и устроился на диване.

— Вам надо обратиться к врачу, — сказал Уэйн. — Если вы высадите меня где-нибудь в лесу, то сможете поехать к врачу и полечить свое ухо и голову, прежде чем я вернусь в город или кто-нибудь меня найдет.

— Спасибо за заботу, но я предпочитаю не получать медицинскую помощь в наручниках, — сказал Мэнкс. — Мне поможет дорога. В дороге мне всегда становится лучше.

— Вы везете меня в Страну Рождества? — спросил Уэйн. Его голос, казалось, доносился издалека. Он был сонным и глухим.

— Да, в конечном итоге, — сказал Мэнкс, бросив на него острый взгляд в зеркало заднего вида.

— Это что-то настоящее? Или вы просто называете так какое-то место, где можете кого-то убить?

— Я удивлен: ты что, думаешь, я везу тебя куда-то, чтобы там тебя убить? Я легко мог бы убить тебя в доме твоей матери. Нет, Страна Рождества достаточно реальна. Ее не так легко найти. До нее не добраться ни по одной дороге в этом мире, но есть и другие дороги, которых не найти на картах. Она находится за пределами нашего мира и в то же время всего в нескольких милях от Денвера. А с другой стороны, она прямо здесь, в моей голове, — он постучал пальцем по правому виску. — И она всегда со мной, где бы я ни был. Там есть другие дети, и никого из них не удерживают против их воли. Они ни за что не хотят уезжать. Им не терпится познакомиться с тобой, Уэйн Кармоди. Они очень хотят с тобой подружиться. Ты скоро увидишь их… а когда наконец увидишь, то почувствуешь, будто вернулся домой.

Асфальт глухо стучал и гудел под колесами.

— За последний час ты много волновался, — сказал Мэнкс. — Преклони голову, дитя. Если случится что-нибудь интересное, я тебя обязательно разбужу.

Не было никаких причин делать, что говорил ему Чарли Мэнкс, но вскоре Уэйн обнаружил, что лежит на боку, положив голову на пухлое кожаное сиденье. Если в целом мире и был более умиротворяющий звук, чем бормотание дороги под шинами, то Уэйн не знал, что это такое.

Колесо рулетки щелкало-щелкало и наконец остановилось. Шарик замер на черном.

Озеро

Вик коснулась грудью мелководья, затем проползла последние несколько футов до берега. Там она перевернулась на спину, оставив ноги в озере. Она неистово содрогалась, охватываемая яростными, почти парализующими спазмами, и издавала звуки, которые были слишком злыми, чтобы называться рыданиями. Может быть, она кричала. Она не была в этом уверена. У нее сильно болели все внутренности, как будто ее целые сутки рвало.

«При похищении ребенка важнее всего то, что происходит в первые тридцать минут», — подумала Вик, воспроизводя в уме слышанное когда-то по телевизору.

Вик не думала, что действия, которые она предпримет в следующие тридцать минут, возымеют хоть какое-то значение, не думала, что хоть какой-то коп будет в силах найти Чарли Мэнкса и «Призрак». Тем не менее она вскочила на ноги, потому что ей требовалось делать все, что было в ее силах, независимо от того, изменит это что-нибудь или нет.

Она шла как пьяная, покачиваясь, как при сильном боковом ветре, следуя извилистой тропе к задней двери, где и упала снова. Вик на четвереньках поднялась по ступенькам и ухватилась за перила, чтобы встать на ноги. Начал звонить телефон. Вик заставила себя идти дальше, невзирая на очередной приступ колющей боли, настолько острой, что у нее перехватывало дыхание.

Пошатываясь, пробралась она через кухню, взяла телефон и успела ответить на третий звонок, как раз перед тем, как он перешел бы на голосовую почту.

— Мне нужна помощь, — сказала Вик. — Кто это? Вы должны помочь мне. Кто-то забрал моего сына.

— Ой, все хорошо, мисс МакКуин, — сказала маленькая девочка на другом конце линии. — Папа будет вести машину осторожно и постарается, чтобы Уэйн по-настоящему повеселился. Скоро он будет здесь, у нас. Он приедет сюда, в Страну Рождества, и мы покажем ему все наши игры. Разве это не прекрасно?

Вик нажала ОТБОЙ, затем набрала 911.

Какая-то женщина сказала ей, что она позвонила в службу чрезвычайных ситуаций. Голос у нее был спокойным и отстраненным.

— Какова природа вашей ситуации?

Вик представилась.

— На меня напали. Какой-то мужчина похитил моего сына. Я могу описать машину. Они только что уехали. Пожалуйста, пришлите кого-нибудь.

Женщина-диспетчер пыталась сохранять тот же уравновешенный спокойный тон, но ей не вполне это удавалось. Адреналин все изменил.

— Как сильно вы ранены?

— Забудьте об этом. Давайте поговорим о похитителе. Его зовут Чарльз Талант Мэнкс. Он, я не знаю, стар. — Мертв, подумала Вик, но не сказала. — Ему за семьдесят. Ростом выше шести футов, лысеет, весит около двухсот фунтов. С ним был еще один мужчина, помоложе. Я не очень хорошо его разглядела. — Потому что на нем почему-то был этот чертов противогаз. Но этого она тоже не сказала. — Они на «Роллс-Ройсе», «Призраке», классическом, 1930-х годов. Мой сын сидит на заднем сиденье. Моему сыну двенадцать. Его зовут Брюс, но ему не нравится это имя. — И Вик заплакала, ничего не могла с этим поделать. — У него черные волосы, он пяти футов роста и был одет в белую футболку без каких-либо надписей или рисунков.

— Виктория, полиция уже в пути. Кто-либо из этих людей вооружен?

— Да. У того, что помоложе, есть пистолет. А у Мэнкса имеется какой-то молоток. Он пару раз меня им ударил.

— Я пришлю «неотложку», чтобы осмотрели ваши травмы. Вы случайно не запомнили номер машины?

— Это чертов «Роллс-Ройс» тридцатых годов с моим маленьким мальчиком на заднем сиденье. Сколько таких машин, по-вашему, разъезжает по дорогам? — Голос у нее запнулся от рыдания. Она прокашлялась, а заодно выкашляла номерной знак: — Эн, о, эс, четыре, а, два. Из числа красивых номеров. Читается как немецкое слово. Носферату.

— Что оно означает?

— Какая разница? Просто ищите его, мать вашу!

— Простите. Я понимаю, что вы расстроены. Мы сейчас рассылаем оповещения. Мы сделаем все возможное, чтобы вернуть вашего сына. Я знаю, вы испуганы. Успокойтесь. Пожалуйста, постарайтесь быть спокойной. — У Вик было такое чувство, что диспетчер отчасти говорит сама с собой. Голос у нее подрагивал, словно она изо всех сил старались не заплакать. — Помощь уже в пути. Виктория…

— Просто Вик. Спасибо. Простите, что накричала на вас.

— Все в порядке. Не беспокойтесь об этом. Вик, если они в такой заметной машине, как «Роллс-Ройс», это хорошо. Она выделяется. Далеко на такой машине им не уехать. Если они появятся на дороге, кто-нибудь их заметит.

Но их никто не заметил.

* * *

Когда сотрудники «Скорой» попытались отвести ее к своей машине, Вик высвободилась от них локтем и сказала, чтобы те держали свои чертовы руки подальше.

Женщина-полицейский, маленькая дородная индианка, встала между Вик и мужчинами.

— Можете осмотреть ее здесь, — сказала она, отводя Вик обратно к дивану. В ее голосе слышался легчайший акцент, напевность, делавшая все ее фразы смутно музыкальными и похожими на вопросы. — Ей лучше не выходить. Что, если позвонит похититель?

Вик в своих мокрых шортах приютилась на диване, завернувшись в одеяло. Врач «Скорой» в синих перчатках присел рядом с ней и попросил ее сбросить одеяло и снять рубашку. Это привлекло внимание полицейских в комнате, которые стали тайком посматривать в сторону Вик, но Вик повиновалась молча и не раздумывая. Она бросила свою мокрую рубашку на пол. Лифчика на ней не было, и она прикрыла грудь рукой и сгорбилась, чтобы врач мог осмотреть ее спину.

Врач резко втянул воздух.

Индианка-полицейский — на бейджике у нее значилось ЧИТРА — стояла по другую сторону от Вик, глядя на изгиб ее спины. Она тоже издала некий звук — негромкий сочувственный возглас.

— Я думала, вы сказали, что он пытался вас переехать, — сказала Читра. — Вы не говорили, что ему это удалось.

— Ей придется подписать форму, — сказал врач. — Где говорится, что она отказалась пройти в машину. Мне нужно прикрыть свою задницу. Может, у нее сломаны ребра или лопнула селезенка, а здесь я могу этого не заметить. Хочу официально заявить: я не считаю, что такой осмотр пойдет ей во благо с медицинской точки зрения.

— Может, мне и не пойдет, — сказала Вик. — Но вот вам с медицинской точки зрения это будет как раз во благо.

Вик слышала распространяющиеся по комнате звуки — это был не совсем смех, но нечто близкое к нему, тихая мужская пульсация веселья. Их в комнате было теперь шестеро или семеро, и они стояли вокруг, делая вид, что не смотрят туда, где выше грудей у нее был вытатуирован шестицилиндровый двигатель.

С другого бока от нее уселся коп, первый коп не в форме, которого она когда-либо видела. На нем был синий блейзер, из рукавов которого слишком сильно высовывались запястья, красный его галстук был залит кофе, а его лицо с легкостью победило бы в конкурсе на уродливость: густые белые брови, пожелтевшие на кончиках, запятнанные никотином зубы, комично похожий на тыкву нос, выступающий раздвоенный подбородок.

Он порылся в одном кармане, потом в другом, потом приподнял свою широкую плоскую корму и обнаружил записную книжку в заднем кармане. Раскрыв ее, он уставился на страницу с выражением полного недоумения, как будто ему предложили написать эссе в пятьсот слов об импрессионистской живописи.

Именно этот бессмысленный взгляд больше, чем что-либо другое, дал Вик понять, что это не Тот Парень. Он только занимал чужое место. Человека, который будет иметь значение — который будет заниматься поисками ее сына, координировать ресурсы и собирать информацию, — здесь еще не было.

Тем не менее она ответила на его вопросы. Начал он правильно, с Уэйна: возраст, рост, вес, во что был одет, есть ли у нее последнее фото. В какой-то миг Читра ушла, а затем вернулась со слишком большим балахоном, на котором спереди было написано: ПОЛИЦИЯ ШТАТА НЬЮ-ГЕМПШИР. Вик натянула его на себя. Он доходил ей до колен.

— Отец? — спросил уродливый человек, которого звали Долтри.

— Живет в Колорадо.

— Разведены?

— Никогда не состояли в браке.

— Как он относится к тому, что ребенок под вашей опекой?

— Он не под моей опекой. Уэйн просто… у нас нет разногласий касательно сына. Это не проблема.

— У вас есть номер, по которому мы можем с ним связаться?

— Да, но прямо сейчас он в самолете. Приезжал на Четвертое. Сегодня вечером отправился обратно.

— Вы в этом уверены? Откуда вы знаете, что он сел на самолет?

— Я уверена, что он не имеет к этому никакого отношения, если это то, о чем вы спрашиваете. Мы неборемся за нашего сына. Мой бывший — самый безобидный и добродушный человек, которого вы только встречали.

— Ну, я не знаю. Я встречал кое-каких довольно спокойных ребят. Знаю парня из Мэна, который занимается групповой терапией на основе буддизма, учит людей, как управлять своим нравом и привычками с помощью трансцендентальной медитации. Этот парень потерял самообладание единственный раз в жизни, в тот день, когда его жена преподнесла ему запретительное распоряжение. Сначала он потерял свой дзен, а потом потерял две пули — отправил их ей в затылок. Но эта буддийская групповая терапия, которой он занимается, очень популярна в его тюремном корпусе в Шоушенке. Там много парней, не умеющих совладать с гневом.

— Лу не имеет к этому никакого отношения. Говорю вам, я знаю, кто забрал моего сына.

— Хорошо-хорошо. Я должен был об этом спросить. Расскажите мне о типе, который обработал вам спину. Подождите. Сначала расскажите мне о его машине.

Она рассказала.

Долтри покачал головой и издал звук, который мог бы быть смехом, если бы выражал какое-нибудь веселье. Он же в основном выражал недоверие.

— Ваш тип не очень-то умен. Если он на дороге, даю ему меньше получаса.

— До чего?

— До того, как он будет лежать мордой в грязи, а какой-нибудь коп наступит ему на шею. Никто не похищает детей на старинных автомобилях. Это примерно так же умно, как ездить на грузовике с мороженым. Вроде как бросается в глаза. Люди-то смотрят. Антикварный «Роллс-Ройс» каждый заметит.

— Он не будет бросаться в глаза.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

Она не знала, что она имеет в виду, так что ничего не сказала.

— И вы опознали одного из нападавших, — сказал Долтри. — Это как будто был… Чарльз… Мэнкс. — Он смотрел на то, что нацарапал в своем блокноте. — Откуда вы его знаете?

— Он похитил меня, когда мне было семнадцать. И удерживал два дня.

После этого в комнате установилась тишина.

— Проверьте, — сказала она. — Это есть в его досье. Чарльз Талант Мэнкс. И ему очень хорошо удается оставаться не пойманным. Мне надо бы снять эти мокрые шорты и надеть какой-нибудь свитер. Я хотела бы сделать это в своей спальне, если вы не возражаете. Мне кажется, на сегодня мамочка достаточно поблистала голышом.

* * *

Вик держала в памяти свой последний беглый взгляд на Уэйна, запертого в заднем отсеке «Роллс-Ройса». Она видела, как он резко махал рукой в воздухе — уходи, скройся, — почти как если бы сердился на нее. Он уже тогда выглядел бледным, как труп.

Она видела Уэйна проблесками, и по ней словно снова ударял молоток, охаживая теперь ее грудь, а не спину. Вот он сидит голый в песочнице, за их домом в Денвере, пухлый трехлетка с копной черных волос, пластиковой лопаткой закапывая пластиковый телефон. Вот он пришел на Рождество в реабилитационный центр, сидит на потрескавшейся и волнистой пластиковой поверхности кушетки, теребя упакованный подарок, потом срывая упаковку, чтобы обнаружить белую коробочку с айфоном. Вот он выходит на причал с ящиком для инструментов, который для него слишком тяжел.

Бах, каждое видение ударяло ее, и у нее снова сжимались отбитые внутренности. Бах, вот он младенец, голышом спящий на ее обнаженной груди. Бах, вот он, с руками по локти в смазке, стоит на коленях в гравии рядом с ней, помогая ей надеть цепь мотоцикла на звездочки. Иногда боль была такой сильной, такой чистой, что все в комнате темнело по краям ее видения, и она обмирала.

В какой-то миг ей потребовалось двигаться, она больше не могла оставаться на диване.

— Если кто голоден, могу приготовить что-нибудь поесть, — сказала она. К тому времени было почти девять тридцать вечера. — У меня полный холодильник.

— Мы пошлем за чем-нибудь, — сказал Долтри. — Не беспокойтесь.

Они включили телевизор и настроились на КННА — Кабельные новости Новой Англии. Тревожное сообщение о Уэйне начали передавать час назад. Вик видела его дважды и знала, что не выдержит этого еще раз.

Сначала показывали фотографию, которую она им дала, — Уэйн в футболке с надписью «Аэросмит» и вязаной шапочке с надписью «Эвеланш», щурящийся на ярком весеннем солнце. Она уже пожалела об этом, ей не нравилось, как эта шапка прятала его черные волосы и оттопыривала уши.

Затем следовала фотография самой Вик, взятая с сайта «ПоискоВик». Она предполагала, что показывают именно эту, чтобы на экране была красивая девушка — в черной юбке и ковбойских сапогах, она была накрашена и смеялась, запрокидывая голову, — потрясающий образ, если учесть ситуацию.

Мэнкса не показывали. Даже не называли его фамилию. Похитителей описывали только как двоих белых мужчин на старинном черном «Роллс-Ройсе».

— Почему они не говорят, кого именно разыскивают? — спросила Вик, увидев сообщение впервые.

Долтри пожал плечами, сказал, что выяснит, встал с дивана и побрел во двор поговорить с кем-то еще. Однако, вернувшись, он не предоставил никакой новой информации, а когда сообщение передали во второй раз, полиция по-прежнему разыскивала двоих белых мужчин из приблизительно 14 миллионов белых мужчин, которых можно найти в Новой Англии.

Если она увидит сообщение в третий раз и в нем не будет фотографии Чарли Мэнкса — и если не назовут его имени, — она опасалась, что может запустить в телевизор стулом.

— Пожалуйста, — сказала сейчас Вик. — У меня есть шинкованная капуста и холодная ветчина. И целая буханка хлеба. Я могла бы сделать сэндвичи.

Долтри поерзал на месте и неуверенно посмотрел на других полицейских в комнате, разрываясь между голодом и приличиями.

— Думаю, надо, — сказала сотрудница Читра. — Конечно. Я пойду с вами.

Она испытала облегчение, выйдя из гостиной, где было слишком много народу, полицейские сновали туда-сюда, а рации непрерывно бормотали дурными голосами. Она остановилась, вглядываясь в лужайку через открытую входную дверь. В свете прожекторов во дворе было ярче, чем в полуденном тумане. Она видела опрокинутые жерди изгороди и мужчину в резиновых перчатках, измерявшего отпечатки протекторов, оставленные в мягком суглинке.

Полицейские машины вспыхивали мигалками, как будто на месте чрезвычайного происшествия, хотя чрезвычайное происшествие уехало отсюда три часа назад. Точно так же вспыхивал у нее перед глазами Уэйн, и на мгновение она почувствовала в голове опасную легкость.

Читра увидела, что она оседает, взяла ее за локоть и помогла пройти оставшуюся часть пути на кухню. Там было лучше. Там они были одни.

Окна кухни выходили на причал и озеро. Причал освещался еще несколькими большими прожекторами на треногах. Полицейский с фонариком забрался в воду по бедра, но она не могла понять, с какой целью. Человек в штатском наблюдал за ним с края причала, показывая и давая распоряжения.

В сорока футах от берега плавала лодка. На переднем ее конце, рядом с собакой, стоял какой-то мальчик, глядя на полицейских, огни и дом. Увидев собаку, Вик вспомнила о Хупере. С тех пор как увидела в тумане фары «Призрака», она ни разу о нем не подумала.

— Кому-то надо… пойти поискать собаку, — сказала Вик. — Пес должен быть… где-то снаружи. — Через каждые несколько слов ей приходилось останавливаться, чтобы отдышаться.

Читра смотрела на нее с огромным сочувствием.

— Не волнуйтесь о собаке, мисс МакКуин. Вы воду пили? Сейчас организму требуется побольше жидкости.

— Я удивляюсь, что он… не лает до… хрипоты, — сказала Вик. — При всем этом переполохе.

Читра провела рукой по руке Вик, раз, другой, а затем сжала Вик локоть. Вик посмотрела на нее с внезапным пониманием.

— У вас и так было, о чем беспокоиться, — начала Читра.

— О Боже, — сказала Вик и снова заплакала, дрожа всем телом.

— Никто не хотел расстраивать вас еще больше.

Она покачивалась, обхватив себя за плечи и плача так, как не плакала с тех первых дней после того, как отец оставил их с матерью. Вик пришлось на какое-то время прислониться к разделочному столу, не будучи уверенной, что она по-прежнему способна удержаться на ногах. Читра протянула руку и робко погладила ее по спине.

— Ш-ш-ш, — сказал мать Вик, уже четыре месяца как мертвая. — Просто дыши, Вики. Просто дыши, ради меня. — Она сказала это с легким индийским акцентом, но Вик все равно узнала голос матери. Узнала и прикосновение материнской руки к своей спине. Все, кого теряешь, по-прежнему остаются с тобой, а значит, никто из них вообще, может, и не теряется.

Если их не увозит Чарли Мэнкс.

Через некоторое время Вик села и выпила стакан воды. Она осушила его в пять глотков, не переводя дыхания, так отчаянно в этом нуждалась. Вода была тепловатой и сладкой, очень хорошей, на вкус напоминающей озеро.

Читра открыла шкафы, ища бумажные тарелки. Вик встала и, несмотря на возражения другой женщины, стала помогать с сэндвичами. Она расставила бумажные тарелки в ряд и положила на каждую по два куска белого хлеба, меж тем как с носа у нее капали слезы, падая на хлеб.

Она надеялась, что Уэйн не знает о смерти Хупера. Иногда ей казалось, что Уэйн больше привязан к Хуперу, чем к ней или Лу.

Найдя ветчину, шинкованную капусту и пакет чипсов «Доритос», Вик начала делать сэндвичи.

— У полицейских сэндвичей есть свой секрет, — сказала какая-то женщина, подошедшая сзади.

Вик бросила на нее один взгляд и тут же поняла, что это и есть Тот Парень, которого она ждала, пусть даже Парень оказался не парнем. У этой женщины были вьющие каштановые волосы и слегка вздернутый нос. На первый взгляд она была простушкой, на второй — умопомрачительной красавицей. В своем твидовом пальто с вельветовыми заплатами на локтях и синих джинсах, она могла бы сойти за аспирантку гуманитарного колледжа, если бы не 9-миллиметровый пистолет, висевший у нее под левой рукой.

— Что за секрет? — спросила Вик.

— Сейчас покажу, — сказала она, встала к столу, взяла ложку и бросила шинкованную капусту в один из сэндвичей поверх ветчины. Над капустой она выстроила крышу из чипсов, чипсы побрызгала дижонской горчицей, затем намазала кусок хлеба маслом и сплющила все это вместе. — Масло — важный ингредиент.

— Действует как клей, верно?

— Да. А копы, по природе своей, притягиваются холестерином как магнитом.

— Я думала, что ФБР занимается похищениями только в тех случаях, когда ребенка перевозят через границы штатов, — сказала Вик.

Женщина с вьющимися волосами нахмурилась, затем посмотрела на ламинированную карточку, прикрепленную к отвороту куртки, где над фотографией ее неулыбающегося лица было написано:

ФБР

ПСИХОЛОГ

Табита К. Хаттер

— Официально мы этим еще не занимаемся, — сказала Хаттер. — Но вы находитесь в сорока минутах от границ трех штатов и менее чем в двух часах от Канады. Те, кто на вас напал, держат вашего сына почти…

— Те, кто на меня напал? — сказала Вик. Она почувствовала прилив жара к щекам. — Почему все время говорят о тех, кто на меня напал, как будто мы ничего о них не знаем? Это начинает меня бесить. Это был Чарли Мэнкс. Чарли Мэнкс и еще кто-то разъезжают по дорогам с моим ребенком.

— Чарльз Мэнкс мертв, мисс МакКуин. Мертв с мая месяца.

— У вас есть его тело?

Это заставило Хаттер сделать паузу. Поджав губы, она сказала:

— Есть свидетельство о его смерти. Его фотографировали в морге. Ему делали вскрытие. Распилили ему грудную клетку. Коронер вынул и взвесил его сердце. Это убедительные причины полагать, что он на вас не нападал.

— А у меня есть полдюжины причин полагать, что нападал, — сказала Вик. — Они у меня по всей спине. Хотите, сниму рубашку и покажу вам кровоподтеки? Каждый второй коп из тех, кто сюда прибыл, хорошо их рассмотрел.

Хаттер, не ответив, уставилась на нее. В ее взгляде было простое любопытство маленького ребенка. Вик потрясло, что ее так пристально рассматривают. Очень немногие взрослые позволяют себе смотреть таким образом.

Наконец Хаттер перевела взгляд на кухонный стол.

— Вы присядете со мной?

Не дожидаясь ответа, она подняла кожаный портфель, который принесла с собой, и устроилась за столом. Она поглядывала вверх, ожидая, чтобы Вик уселась рядом с ней.

Вик посмотрела на Читру, как бы желая спросить совета, помня тот миг, как она шептала ей слова утешения, словно мать. Но женщина-полицейский заканчивала сэндвичи и торопилась их вынести.

Вик села за стол.

Хаттер вытащила из портфеля айпад и включила экран. Больше, чем когда-либо, она походила на аспирантку, готовящую, быть может, диссертацию о сестрах Бронте. Она водила пальцем по стеклу, перелистывая какой-то файл, затем подняла глаза.

— При последнем медицинском обследовании возраст Чарли Мэнкса был определен примерно в восемьдесят пять лет.

— Вы думаете, он слишком стар, чтобы сделать то, что сделал? — спросила Вик.

— Я думаю, что он слишком мертв. Но расскажите мне, что случилось, и я постараюсь это обдумать.

Вик не стала жаловаться, что уже рассказывала всю историю трижды, от начала до конца. Другие разы не считались, потому что это был первый коп, который что-то значил. Если вообще хоть один коп что-то да значил. Вик не была в этом уверена. Чарли Мэнкс отнимал жизни в течение долгого времени и никогда не был пойман, он проходил через сети, забрасываемые на него силами правопорядка, словно серебряный дым. Сколько детей забрались в его машину, после чего их никогда не видели?

Сотни, пришел ответ, шепот мысли.

Вик рассказала свою историю — те ее части, которые, как она чувствовала, можно было рассказать. Она обошла молчанием Мэгги Ли. Она не упоминала, что незадолго до того, как Мэнкс попытался ее забить, она ехала на своем мотоцикле по невозможному крытому мосту воображения. Она не обсуждала психотропный препарат, который больше не принимала.

Когда Вик добралась до того, как Мэнкс ударял ее молотком, Хаттер нахмурилась. Она попросила Вик подробно описать этот молоток, а сама постукивала по клавиатуре на экране айпада. Она снова остановила Вик, когда та рассказывала, как встала с земли и бросилась на Мэнкса с ключом-толкателем.

— Что это за ключ?

— Ключ-толкатель, — сказала Вик. — «Триумф» изготовлял их специально, только для своих мотоциклов. Такой ключ, вроде гаечного. Я работала над мотоциклом, и он был у меня в кармане.

— Где он теперь?

— Не знаю. Он был у меня в руке, когда мне пришлось бежать. Наверно, я все еще держала его, когда прыгнула в озеро.

— Это когда другой тип начал в вас стрелять. Расскажите мне об этом.

Она рассказала.

— Он выстрелил Мэнксу в лицо? — сказала Хаттер.

— Нет, не так. Он отстрелил ему ухо.

— Вик. Я хочу, чтобы вы помогли мне обдумать все это. Этот человек, Чарли Мэнкс, мы согласны, что во время последнего медицинского обследования ему, вероятно, было восемьдесят пять лет. Десять лет он провел в коме. Большинству пациентов, побывавших в коме, требуются месяцы реабилитации, прежде чем они снова смогут ходить. Вы говорите, что порезали его ключом…

— Толкателем.

— А потом в него выстрелили, но все же у него хватило сил уехать.

Вик не могла сказать одного — что Мэнкс был не таким, как другие. Она почувствовала это, когда он взмахнул молотком, по пружинистой силе, опровергавшей его преклонный возраст и изможденный вид. Хаттер настаивала, что Мэнкса вскрывали, что во время вскрытия из него вынимали сердце, и Вик в этом не сомневалась. Для человека, чье сердце вынули и положили обратно, царапина в ухе не так уж страшна.

Вместо этого она сказала:

— Может, это другой парень повел машину. Вы хотите, чтобы я это объяснила? Я не могу. Я могу только рассказать, что случилось. Куда вы клоните? Мэнкс забрал в свою машину моего двенадцатилетнего сына и собирается убить его, чтобы поквитаться со мной, но мы по каким-то причинам обсуждаем пределы вашего фэбээровского воображения. Почему так? — Она посмотрела Хаттер в лицо, в ее мягкие, спокойные глаза, и поняла. — Господи. Вы же не верите ни одному моему слову, верно?

Хаттер немного помедлила, а когда она заговорила, у Вик было такое чувство, что она тщательно выбирает слова:

— Я верю, что ваш мальчик пропал, и верю, что вы пострадали. Я верю, что сейчас вы все равно что в аду. Что касается остального, то я стараюсь не зашориваться. Надеюсь, вы найдете это качество полезным и будете со мной сотрудничать. Мы обе хотим одного и того же. Мы хотим, чтобы ваш мальчик вернулся живым. Если бы я думала, что это поможет, я сейчас разъезжала бы в его поисках. Но я разыскиваю плохих парней по-другому. Я разыскиваю их, собирая информацию и определяя, что полезно, а что нет. По сути, это не так уж отличается от ваших книжек. От историй «ПоискоВика».

— Вы их знаете? Неужели вы так молоды?

Хаттер слегка улыбнулась.

— Не так уж молода. Это есть в вашем досье. Кроме того, инструктор в Квантико использует в своих лекциях картинки из «ПоискоВика», чтобы показать нам, как трудно выбрать существенные детали в беспорядочной визуальной информации.

— Что еще есть в моем досье?

Улыбка Хаттер слегка дрогнула, но взгляд не изменился.

— Что вы были признаны виновной в поджоге в Колорадо в 2009 году. Что вы провели месяц в Колорадской психиатрической больнице, где у вас диагностировали тяжелую психосоматическую дезадаптацию и шизофрению. Вы принимаете нейролептики, и у вас есть история алкогольной…

— Господи. Вы думаете, я галлюцинировала, что меня били смертным боем? — сказала Вик, чувствуя, как сжимается желудок. — Думаете, я галлюцинировала, что в меня стреляли?

— Нам еще предстоит подтвердить, что стрельба имела место.

Вик оттолкнула свой стул.

— Он палил в меня. Выпустил шесть пуль. Опустошил всю обойму.

Она задумалась. Все время она находилась спиной к озеру. Возможно, все пули, даже та, что прошла через ухо Мэнкса, оказались в воде.

— Пули мы все еще ищем.

— А мои синяки? — сказала Вик.

— Я не сомневаюсь, что кто-то вас избил, — сказала агент ФБР. — Думаю, в этом никто не сомневается.

В этом заявлении было что-то такое — некий опасный намек, — чего Вик не могла понять. Кто бы стал избивать ее, если не Мэнкс? Но Вик слишком устала, слишком утомилась эмоционально, чтобы пытаться разобраться в этом. У нее не было сил уяснять себе все то, о чем Хаттер умалчивала.

Вик снова посмотрела на ламинированный значок Хаттер. ПСИХОЛОГ.

— Подождите. Минутку, черт… Вы же не детектив! Вы врач.

— Почему бы нам не посмотреть на кое-какие фотографии? — сказала Хаттер.

— Нет, — сказала Вик. — Это пустая трата времени. Мне не нужно смотреть на полицейские снимки. Говорю же вам. На одном из них был противогаз. А другой был Чарли Мэнкс. Как выглядит Чарли Мэнкс, я знаю. Господи, какого черта я говорю с врачом? Я хочу говорить с детективом.

— Я не просила вас смотреть на фотографии преступников, — сказала Хаттер. — Я хотела попросить вас посмотреть на фотографии молотков.

Услышать такое было настолько неожиданно и ошеломляюще, что Вик так и села с открытым ртом, не в силах издать ни звука.

Прежде чем хоть что-то пришло к ней на ум, в другой комнате начался переполох. Раздался голос Читры, подрагивающий и ворчливый, что-то сказал Долтри, а потом вступил третий голос, эмоциональный, с выговором Среднего Запада. Вик сразу узнала этот третий голос, но не могла понять, что его обладатель делал в ее доме, когда должен был быть в самолете, если еще не в Денвере. От непонимания у нее замедлилась реакция, так что она еще не успела встать со стула, когда Лу вошел в кухню, таща за собой эскорт полицейских.

Он едва походил сам на себя. Кожа у него была пепельной, глаза таращились на большом круглом лице. Он, казалось, потерял десять фунтов с тех пор, как Вик видела его в последний раз, двумя днями ранее. Она встала и потянулась к нему, и он в тот же миг заключил ее в объятия.

— Что же мы будем делать? — спросил у нее Лу. — Что, черт возьми, нам теперь делать, Вик?

* * *

Когда они уселись обратно за стол, Вик взяла Лу за руку — самое естественное движение в мире. Она удивилась, почувствовав жар в его толстых пальцах, и снова посмотрела на его изможденное, лоснящееся от пота лицо. Она признала, что он выглядит серьезно больным, но списала это на испуг.

Теперь на кухне их было пятеро. Лу, Вик и Хаттер сидели за столом. Долтри оперся на разделочный стол, зажимая платком свой алкоголический нос. Сотрудница Читра стояла в дверном проеме, предварительно по приказу Хаттер вытолкав из кухни остальных копов.

— Вы Луи Кармоди, — сказала Хаттер. Она говорила, как режиссер школьного театра, давая Лу знать, кого он будет играть в весеннем представлении. — Вы отец.

— Виновен, — сказал Лу.

— Скажите еще раз? — попросила Хаттер.

— Виновен по всем пунктам, — сказал Лу. — Я отец. А вы кто? Типа социальный работник?

— Я агент ФБР. Меня зовут Табита Хаттер. Многие из ребят в конторе зовут меня Табби Хатт. — Она слегка улыбнулась.

— Забавно. Многие ребята, с которыми я работаю, зовут меня Джабба Хатт[2]. Только они делают это потому, что я жирный ублюдок.

— Я думала, вы в Денвере, — сказала Хаттер.

— Пропустил свой рейс.

— Не врать, — сказал Долтри. — Что-то случилось?

— Детектив Долтри, — сказала Хаттер. — Вести программу «Вопросы и ответы» буду я, спасибо.

Долтри сунул руку в карман пиджака.

— Кто-нибудь будет возражать, если я закурю?

— Да, — сказала Хаттер.

Долтри мгновение подержал пачку, глядя на нее, потом убрал ее обратно в карман. В глазах у него была вкрадчивая рассеянность, напомнившая Вик о мембранах, закрывающих глаза акулы за миг до того, как она вгрызется в тюленя.

— Почему вы пропустили свой рейс, мистер Кармоди? — спросила Хаттер.

— Потому что говорил с Уэйном.

— Вы с ним говорили?

— Он позвонил мне из той машины со своего айфона. Сказал, что Вик пытаются застрелить. Мэнкс и еще один тип. Мы говорили всего минуту. Ему пришлось отключиться, потому что Мэнкс и другой пошли обратно к машине. Он был испуган, очень испуган, но держался. Он, знаете ли маленький мужчина. Он всегда был маленьким мужчиной. — Лу положил кулаки на стол и опустил голову. Он поморщился, как будто почувствовал острый приступ боли где-то в животе, моргнул, и на стол закапали слезы. Это нашло на него внезапно, без предупреждения. — Ему пришлось стать взрослым, потому что мы с Вик так паршиво справлялись с тем, чтобы самим быть взрослыми. — Вик положила руки поверх его кулаков.

Хаттер и Долтри обменялись взглядами, казалось, едва замечая, что Лу заливается слезами.

— Как вы думаете, ваш сын выключил телефон после разговора с вами? — спросила Хаттер.

— По-моему, если сим-карта в нем, то неважно, включен он или выключен, — сказал Долтри. — По-моему, у вас, федералов, есть такая возможность.

— Вы можете найти его с помощью его телефона, — сказала Вик, пульс у которой участился.

Хаттер, не обратив на нее внимания, сказала Долтри:

— Мы можем это попробовать. Это займет некоторое время. Мне надо будет позвонить в Бостон. Но если это айфон и он включен, мы можем использовать функцию «Найти мой айфон», чтобы найти его прямо здесь и сейчас. — Она слегка приподняла свой айпад.

— Верно, — сказал Лу. — Это верно. Функцию «Найти мой айфон» я установил первым делом — не хотел, чтобы он потерял эту штуковину.

Он обошел стол, чтобы глянуть через плечо Хаттер на ее экран. От неестественного свечения монитора цвет его лица отнюдь не улучшился.

— Какой у него адрес и пароль? — спросила Хаттер, поворачивая голову к Лу.

Он протянул руку, чтобы набрать их самому, но не успел он начать, как агент ФБР взяла его за запястье. Она вдавила два пальца в его кожу, как бы щупая ему пульс. Даже со своего места Вик видела участок, где кожа блестела и, казалось, была обрызгана засохшей пастой.

Хаттер перевела взгляд на лицо Лу.

— Вам сегодня делали ЭКГ?

— Я упал в обморок. Я расстроился. Это, чуня, был типа приступ паники. Какой-то сумасшедший сукин сын забрал моего ребенка. С толстяками такое бывает.

До сих пор Вик была слишком сосредоточена на Уэйне, чтобы задуматься о Лу: каким серым он выглядел, каким изможденным. Но сейчас ее вдруг охватило тревожное предчувствие.

— Ох, Лу. Как это так — ты упал в обморок?

— Это когда Уэйн дал отбой. Я вроде как отключился на минуту. Я был в порядке, но охранники аэропорта заставили меня сидеть на полу, пока мне делали ЭКГ, убедиться, что у меня мотор не заклинит.

— Вы сказали им, что у вас похитили ребенка? — спросил Долтри.

Хаттер метнула в него предостерегающий взгляд, но Долтри притворился, что не заметил.

— Не знаю точно, что я им говорил. Я типа растерялся сначала. Типа, голова пошла кругом. Помню, сказал им, что мне надо к ребенку. Это, знаю, я им сказал. Я думал только о том, что мне надо добраться до своей машины. В какой-то момент они сказали, что посадят меня в «Скорую», и я сказал им, чтобы шли — ну — и сами с собой позабавились. Так что я встал и ушел. Может, какой-то парень схватил меня за руку и я протащил его несколько футов. Я спешил.

— Значит, вы не говорили полицейским в аэропорту, что случилось с вашим сыном? — спросил Долтри. — Разве вы не подумали, что могли бы добраться сюда быстрее, если вы вас сопровождала полиция?

— Мне такое даже в голову не приходило. Первым делом я хотел поговорить с Вик, — сказал Лу, и Вик увидела, как Долтри и Хаттер снова переглянулись.

— Почему вы хотели в первую очередь поговорить с Викторией? — спросила Хаттер.

— Какое это имеет значение? — вскричала Вик. — Можем мы просто подумать о Уэйне?

— Да, — сказала Хаттер, моргая и снова опуская взгляд на свой айпад. — Это правильно. Давайте сосредоточимся на Уэйне. Так какой у него пароль?

Вик отодвинула стул, пока Лу тыкал в сенсорный экран одним толстым пальцем. Она поднялась и обогнула угол стола, чтобы посмотреть. Дыхание у нее было быстрым и неглубоким. Ее предчувствие было таким сильным, что ее как будто резали.

На экран Хаттер загрузилась страница «Найти мой айфон», показавшая карту земного шара, бледно-голубые континенты на фоне темно-синего океана. В окне в верхнем правом углу сообщалось:

Айфон Уэйна

Поиск

Поиск

Поиск

Поиск

Найден

Изображение земного шара затмилось безликим серым полем. В серебристом однообразии появилась стекловидная синяя точка. Начали появляться квадратики ландшафта, карта перерисовывала себя, чтобы показать месторасположение айфона крупным планом. Вик увидела синюю точку, движущуюся по дороге, обозначенной как шоссе Св. Ника.

Все наклонились. Долтри стоял так близко к Вик, что она чувствовала, как он прижимается к ней сзади, а его дыхание щекотало ей шею. От него пахло кофе и табаком.

— Уменьшите масштаб, — сказал Долтри.

Хаттер коснулась экрана раз, другой, третий.

Карта изображала континент, несколько напоминавший Америку. Как будто кто-то сделал версию Соединенных Штатов из хлебного теста, а затем ударил кулаком по центру. В этой новой версии государства Кейп-Код был почти таким же большим, как Флорида, а Скалистые горы больше походили на Анды, тысячи миль гротескно вздыбленной земли, огромных каменных осколков, громоздящихся друг на друга. Но страна в целом существенно сморщилась, сжалась к центру.

Кроме того, наряду с некоторыми узнаваемыми штатами — Колорадо, Нью-Йорк — имелись другие, обозначенные новыми названиями: Безнадежная Глина, Кровавый Меридиан. Большинства крупных городов не было, но на их месте появились другие достопримечательности. В Вермонте был густой лес, выросший вокруг места под названием ОРФАНХЕНДЖ, в Нью-Гемпшире была точка, обозначенная как ДРЕВЕСНАЯ ХИЖИНА РАЗУМА. Немного к северу от Бостона располагалось нечто под названием ЗАМОЧНАЯ СКВАЖИНА ЛАВКРАФТА: это был кратер с очертаниями, отдаленно напоминавшими замок. В штате Мэн, в районе Льюистона/Оберна/Дерри, было место под названием ЦИРК ПЕННИВАЙЗА. Узкое шоссе под названием НОЧНАЯ ДОРОГА вело на юг, становясь чем дальше, тем краснее, пока не превращалось в струйку крови, льющуюся во Флориду.

Шоссе Св. Ника особо изобиловало остановочными пунктами. В Иллинойсе такой пункт назывался БДИТЕЛЬНЫЕ СНЕГОВИКИ. В Канзасе — ГИГАНТСКИЕ ИГРУШКИ. В Пенсильвании их было два: ДОМ СНА и КЛАДБИЩЕ ТОГО, ЧТО МОГЛО БЫ БЫТЬ.

А в горах Колорадо, среди высоких вершин, была точка, где шоссе Св. Ника заканчивалось тупиком: СТРАНА РОЖДЕСТВА.

Сам континент окружало море черного, усеянного звездами пустого пространства; карта была озаглавлена не как СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ, но как СОЕДИНЕННЫЕ ИНСКЕЙПЫ АМЕРИКИ.

Синяя точка дергалась, двигаясь через то, что должно было быть западным Массачусетсом, к Стране Рождества. Но СОЕДИНЕННЫЕ ИНСКЕЙПЫ не в точности соответствовали самой Америке. От Лаконии, штат Нью-Гемпшир, до Спрингфилда, штат Массачусетс, было, вероятно, 150 миль, но на этой карте расстояние выглядело чуть ни не в два раза меньше.

Все глазели на экран.

Долтри достал из кармана носовой платок, задумчиво высморкался.

— Кто-нибудь видит, Страны Леденцов там нет?

Он прочистил горло с резким звуком, чем-то средним между кашлем и смехом.

Вик почувствовала, что кухня куда-то уходит. Мир по краям ее видения стал искаженным и размытым. Айпад и стол оставались в четком фокусе, но были странно удаленными.

Ей нужно было за что-то закрепиться. Она чувствовала, что ей угрожает опасность оторваться от кухонного пола… как воздушный шарик, выскальзывающий из рук ребенка. Чтобы удержаться, она взялась за запястье Лу. Он всегда оказывался под рукой, когда ей нужно было за что-то держаться.

Но, посмотрев на него, она увидела отражение своего собственного звенящего потрясения. Его зрачки стали булавочными остриями. Дыхание было неглубоким и затрудненным.

На удивление нормальным голосом Хаттер сказала:

— Не понимаю, на что это я смотрю. Для кого-то из вас двоих это что-нибудь означает? Эта странная карта? Страна Рождества? Шоссе Св. Ника?

— Означает? — спросил Лу, беспомощно глядя на Вик.

На самом деле, поняла Вик, он спрашивал: Мы расскажем ей о Стране Рождества? О тех вещах, в которые ты верила, когда была сумасшедшей?

— Нет, — выдохнула Вик, отвечая на все вопросы — высказанные и невысказанные — одновременно.

* * *

Вик сказала, что ей нужно отдохнуть, спросила, нельзя ли ей ненадолго прилечь, и Хаттер сказала, что, конечно, можно и что никому не станет лучше, если она доведет себя до крайности.

В спальне, однако, на кровать повалился Лу. Вик не могла расслабиться. Она подошла к жалюзи, раздвинула их, посмотрела на окружность своего переднего двора. Ночь была полна болтовней по рациям, шелестом мужских голосов. Кто-то тихо рассмеялся снаружи. Поразительно было думать, что меньше чем в ста шагах от этого дома могла существовать радость.

Если бы полицейские на улице заметили, что она выглядывает, они, вероятно, решили бы, что она бессмысленно смотрит на дорогу, теша себя достойной жалости надеждой, что, сверкая мигалками и раскалывая сиренами воздух, с нее с ревом съедет патрульная машина с ее сыном на заднем сиденье. Целым и невредимым. Вернувшимся домой. И губы у него будут липкие и розовые от мороженого, которым угостили его полицейские.

Но она не смотрела на дорогу, всем сердцем надеясь, что кто-то вернет ей Уэйна. Если кто-то его и вернет, то это будет она сама. Вик смотрела на «Триумф», лежавший там, где она его бросила.

Лу грузно лежал на кровати, как выброшенный на берег ламантин. Он заговорил, обращаясь к потолку:

— Может, приляжешь рядом со мной на минутку? Просто побудешь здесь вместе со мной?

Она опустила жалюзи и подошла к кровати. Положила ноги поверх его ног и прильнула к его боку, чего не делала уже много лет.

 Знаешь этого типа, что похож на подлого брата-близнеца Микки Руни?[3] Долтри? Он сказал, тебя ранили.

И она поняла, что он не слышал ее историю. Никто не рассказал ему, что с ней произошло.

Она рассказала свою историю снова. Сначала она только повторяла то, что говорила Хаттер и другим детективам. У этого рассказа уже появилось свойство текста, заучиваемого для роли в пьесе; она могла воспроизводить его, не думая.

Но потом она рассказала ему, как села на «Триумф», чтобы немного проехаться, и поняла, что ей не надо изымать часть о мосте. Она может и должна рассказать ему, как обнаружила в тумане «Короткий путь», потому что это случилось. Это на самом делепроизошло.

— Я видела мост, — тихо сказала она, приподнимаясь, чтобы посмотреть ему в лицо. — Я ехала по нему, Лу. Я отправилась искать его — и нашла. Ты мне веришь?

— Я поверил тебе, когда ты рассказала мне о нем в самый первый раз.

— Чертов лжец, — сказала она, но не смогла сдержать улыбки.

Он протянул и положил руку на выпуклость ее левой груди.

— Почему бы мне тебе не верить? Это объясняет тебя лучше, чем что-либо еще. А я как тот плакат на стене, в «Секретных материалах»[4]. «Я хочу верить». Лучшая история в моей жизни, леди. Продолжай. Ты переехала через мост. А потом?

— Я его не переехала. Я испугалась. По-настоящему испугалась, Лу. Я подумала, что это галлюцинация. Что я снова слетела с катушек. Я так сильно вдарила по тормозу, что из байка полетели детали.

Она рассказала ему, как развернула «Триумф» кругом, как дрожали у нее ноги, когда она пошла с моста с закрытыми глазами. Она описала, какие звуки слышала в «Коротком пути», шипение и рев, как будто она стояла за водопадом. Рассказала, как поняла, что мост исчез, когда перестала слышать эти звуки, а потом был долгий пеший путь домой.

Вик продолжала, рассказав, как Мэнкс и другой тип поджидали ее, как Мэнкс набросился на нее со своим молотком. Лу не был стоиком. Он морщился, дергался и ругался. Когда она рассказала, как рассекла лицо Мэнкса ключом-толкателем, он сказал: «Жаль, ты не продырявила ему череп этой штуковиной». Она заверила его, что старалась изо всех сил. Он ударил себя кулаком по ноге, когда она добралась до того, как Человек в Противогазе отстрелил Мэнксу ухо. Лу слушал ее всем своим телом, в котором была какая-то дрожащая напряженность, словно у натянутой до предела тетивы лука, готовой отправить стрелу в полет.

Но он не перебивал ее, пока она не добралась до того, как побежала вниз, к озеру, чтобы спастись от них.

— Вот что ты делала, когда позвонил Уэйн, — сказал он.

— Что с тобой случилось в аэропорту? На самом деле?

— Как я и говорил. Упал в обморок. — Он повертел головой, как бы затем, чтобы расслабить шею, потом сказал: — Эта карта. С дорогой в Страну Рождества. Что это такое?

— Не знаю.

— Но это не в нашем мире. Верно?

— Я не знаю. Думаю… я, типа, думаю, что это наш мир. По крайней мере, его вариант. Его версия, которую Чарли Мэнкс таскает в своей голове. Каждый живет в двух мирах, верно? Есть физический мир… но есть также наш собственный частный внутренний мир, мир наших мыслей. Мир, состоящий из идей, а не из материи. Это так же реально, как наш мир, но это внутри. Это инскейп. У каждого есть свой инскейп, и все они соединяются, так же, как Нью-Гэмпшир соединяется с Вермонтом. И, возможно, некоторые люди могут въезжать в этот мысленный мир, если у них есть нужный транспорт. Ключ. Автомобиль. Байк. Что угодно.

— Как может твой мысленный мир соединяться с моим?

— Я не знаю. Но — но типа если Кит Ричардс придумывает песню, а потом ты слышишь ее по радио, его мысли попадают к тебе в голову. Мои мысли могут попадать в твою голову так же легко, как птицы могут перелетать через границы штатов.

Лу нахмурился и сказал:

— Значит, типа, Мэнкс как-то увозит детей из мира материи в свой собственный мир идей. Хорошо. Я могу это принять. Это странно, но я могу это принять. Ладно, вернемся к твоей истории. У типа в противогазе был пистолет.

Вик рассказала ему, как нырнула в воду, как стрелял Человек в Противогазе, а потом Мэнкс говорил с ней, пока она пряталась под плотом. Закончив, она закрыла глаза, уткнувшись лицом в шею Лу. Она утомилась, она больше чем утомилась, — по сути, попала в какую-то новую область усталости. Гравитация в этом новом мире была слабее. Если бы она не держалась за Лу, она бы уплыла.

— Он хочет, чтобы ты его искала, — сказал Лу.

— Я могу его найти, — сказала она. — Могу найти этот Дом Сна. Я тебе говорила. Я ехала по мосту, пока не раздолбала мотоцикл.

— Наверное, цепь слетела. Повезло, что не перевернулась.

Она открыла глаза и сказала:

— Ты должен починить его, Лу. Ты должен починить его прямо сегодня. Как можно быстрее. Скажи Хаттер и полицейским, что не можешь уснуть. Скажи им, что тебе надо чем-то заняться, чтобы отвлечься. На стресс реагируют по-разному, самыми странными образами, а ты механик. Они не будут тебя расспрашивать.

— Мэнкс говорит тебе поехать и найти его. Что, по-твоему, он сделает с тобой, когда до этого дойдет?

— Ему надо подумать о том, что я с ним сделаю.

— А что, если его не будет в этом Доме Сна? Привезет ли тебя мотоцикл к нему, где бы он ни был? Даже если он движется?

— Не знаю, — сказала Вик, но про себя подумала: «Нет». Она не понимала, откуда берется эта уверенность, как может она это знать, но она это знала. Она смутно припоминала, как ездила однажды искать потерявшегося кота — Тейлора, подумала она, — и была уверена, что нашла его только потому, что он был мертв. Если бы он был жив и рыскал с места на место, у моста не было бы опорной точки, чтобы туда простереться. Он может покрывать расстояние между потерянным и ищущим, но только в том случае, если потерянное остается на месте. Лу видел сомнение у нее на лице, и она продолжала: — Да это не важно. Мэнкс должен когда-то останавливаться, не так ли? Спать? Есть? Он должен останавливаться, а когда он это сделает, я до него доберусь.

— Ты спрашивала, считаю ли я тебя сумасшедшей из-за всех твоих рассказов о мосте. И я сказал, нет. Но это? Эта часть очень даже безумна. Добраться до него с помощью байка, чтобы он смог тебя окончательно уделать. Закончить работу, которую начал сегодня утром.

— Нам ничего другого не остается. — Она посмотрела на дверь. — И, Лу, только так мы сможем вернуть — вернем — Уэйна. Эти люди не смогут его найти. А я — смогу. Так ты починишь мотоцикл?

Он вздохнул — огромный подрагивающий поток воздуха — и сказал:

— Постараюсь, Вик. Я постараюсь. С одним условием.

— Каким?

— Когда я его починю, — сказал Лу, — ты возьмешь меня с собой.

Шоссе Св. Николаса

Долгое время — бесконечно долгое время тишины и покоя — Уэйн спал, а когда открыл глаза, то понял, что все хорошо.

NOS4A2 несся сквозь тьму, торпедой вспенивая бездонные глубины. Они поднимались по невысоким холмам, и «Призрак» вписывался в изгибы так, словно следовал по рельсам. Уэйн поднимался к чему-то чудесному и прекрасному.

Нежными, похожими на гусиные перья хлопьями падал снег. Поскрипывали, смахивая их, дворники.

Они миновали одинокий фонарь в ночи, двенадцатифутовую конфету, увенчанную леденцовым конусом, лившим вишневый свет, который обращал эти падающие хлопья в перья пламени.

«Призрак» катился по высокой кривой, открывавшей вид на огромное плато ниже, серебристое, гладкое и плоское, а в дальнем конце его — на горы! Уэйн никогда не видел гор, подобных этим… в сравнении с ними Скалистые горы выглядели безобидными предгорьями. У самых маленьких из них были пропорции Эвереста. Они были огромной грядой каменных зубов, кривой ряд клыков, достаточно острых и крупных, чтобы поглотить небо. Скалы высотой в сорок тысяч футов пронзали ночь, подпирали темноту, толкались в звезды.

Надо всем этим плыл серебристый серп луны. Уэйн посмотрел на нее, отвернулся, затем посмотрел снова. У луны был крючковатый нос, задумчиво искривленный рот и единственный глаз, закрытый во сне. Когда она выдыхала, по равнинам прокатывался ветер и серебристые облака мчались сквозь ночь. Глядя на это, Уэйн едва не захлопал в ладоши от восторга.

Но невозможно было надолго отвернуться от гор. Безжалостные циклопические пики притягивали взгляд Уэйна, как магнит притягивает железные стружки. Ведь там, во впадине, расположенной в двух третях пути к вершине величайшей из гор, находилась яркая драгоценность, прикрепленная к скальной поверхности. Он сияла ярче луны, ярче любой из звезд. Она горела в ночи, как факел.

Страна Рождества.

— Ты бы опустил окно и попытался поймать хоть парочку этих сахарных хлопьев! — посоветовал ему с переднего сиденья мистер Мэнкс.

Уэйн было забыл, кто ведет автомобиль. Он перестал об этом беспокоиться. Это было не важно. Главное — попасть туда. Он ощущал пульсирующее стремление уже быть там, въезжать в ворота из шоколадных конфет.

— Сахарных хлопьев? Вы имеете в виду снежинки?

— Если бы я имел в виду снежинки, я бы так и сказал! Эти хлопья из чистого тростникового сахара, и если бы мы были в самолете, то пронзали бы облака сахарной ваты! Давай уже! Опускай окно! Поймай и посмотри, лжец я или нет!

— А холодно не будет? — спросил Уэйн.

Мистер Мэнкс, в уголках глаз у которого собрались смешливые складки, посмотрел на него в зеркало заднего вида.

Он больше не был страшным. Теперь он стал молодым, и если не был особо привлекательным, то, по крайней мере, выглядел элегантно в своих черных кожаных перчатках и черном сюртуке. Волосы, которые теперь тоже стали черными, были зачесаны назад, под шляпу с кожаной оторочкой, открывая высокий, голый лоб.

Человек в Противогазе спал рядом с ним, и на его жирном щетинистом лице блуждала сладкая улыбка. Он был одет в белую морскую форму, увешанную золотыми медалями. Приглядевшись, однако, можно было видеть, что на самом деле эти медали были шоколадными монетами, обернутыми золотой фольгой. У него их было девять штук.

Уэйн теперь понимал, что поехать в Страну Рождества лучше, чем попасть в Академию Хогвартс, на Шоколадную фабрику Вилли Вонки, в Облачный город из «Звездных Войн» или в Ривенделл из «Властелина Колец». В Страну Рождества допускают не одного ребенка на миллион — только тех детей, которые действительно в этом нуждаются. Там невозможно быть несчастным, в стране, где каждое утро — утро Рождества, а каждый вечер — Сочельник, где слезы противозаконны, а дети летают, как ангелы. Или плавают. Уэйну было неясно, в чем разница.

Он понял кое-что еще: его мать ненавидит мистера Мэнкса, потому что он не захотел взять в Страну Рождества ее саму. А раз она не могла туда попасть, то не хотела, чтобы туда попал Уэйн. Причина, по которой его мать так много пила, состояла в том, что опьянение ближе всего к тому чувству, которое испытываешь в Стране Рождества… пусть даже бутылка джина отличается от Страны Рождества так же сильно, как собачье печенье отличается от филе-миньона.

Мать всегда знала, что Уэйн рано или поздно попадет в Страну Рождества. Вот почему ей было невыносимо находиться рядом с ним. Вот почему она убегала от него все эти годы.

Он не хотел об этом думать. Он позвонит ей, как только доберется до Страны Рождества. Скажет, что любит ее и что все в порядке. Он будет звонить ей каждый день, если потребуется. Это правда, что она иногда его ненавидела, что она ненавидела быть матерью, но он был настроен все равно любить ее и делиться с ней своим счастьем.

— Холодно? — вскричал Мэнкс, возвращая мысли Уэйна в здесь и сейчас. — Ты беспокоишься, как моя тетушка Матильда! Давай уже. Опускай окно. И вот еще что. Я знаю тебя, Брюс Уэйн Кармоди. К тебе приходят серьезные мысли, не так ли? Ты серьезный малыш! Нам нужно излечить тебя от этого! И мы это сделаем! Доктор Мэнкс предписывает тебе кружку мятного какао и поездку на Арктическом Экспрессе вместе с другими детьми. Если и после этого ты останешься в мрачном настроении, значит, ты безнадежен. Да опускай же ты окно! Пусть ночной воздух сдует угрюмость! Не будь старушкой! Как будто я везу чью-то бабушку, а не маленького мальчика!

Уэйн повернулся, чтобы опустить окно, но наткнулся на неприятный сюрприз. Рядом с ним сидела его бабушка Линда. Он не видел ее несколько месяцев. Трудно навещать родственников, когда они умерли.

Она и теперь была мертва. На ней был больничный халат, не завязанный, так что он видел ее голую тощую спину, когда она наклонилась вперед. Она сидела на хорошем бежевом кожаном сиденье своей голой задницей. Ноги у нее были тощие и страшные, очень белые в темноте, исполосованные старыми черными варикозными венами. Глаза прикрывали две блестящие, серебряные, только что отчеканенные монеты в полдоллара.

Уэйн открыл было рот, чтобы закричать, но ба Линди поднесла палец к губам. Ш-ш-ш.

— .замедлить это сможешь то, наперед задом думать будешь Если .Уэйн, правды от тебя увозит Он, — мрачно предупредила она его.

Мэнкс склонил голову, словно прислушиваясь к шуму под капотом, который ему не нравился. Линди говорила достаточно внятно, чтобы Мэнкс ее слышал, но тот все это время не оборачивался, а выражение его лица можно было истолковать так: он думал, что что-то слышал, но не был уверен.

Уэйну было дурно от одного ее вида, но от бессмыслицы, которую она несла, — бессмыслицы, раздражающе топтавшейся на краю смысла, — у него волосы встали дыбом. На ее глазах поблескивали монеты.

— Уходи, — прошептал Уэйн.

— .юность твою себе заберет и душу тебя у отнимет Он .тебя порвет не пока, резинку как, растягивать тебя Будет .души собственной твоей от прочь тебя увезет Он, — поясняла ба Линди, для пущей вескости то и дело надавливая холодным пальцем ему на грудину.

Где-то глубоко в горле он издал тонкий ноющий звук, отшатываясь от ее прикосновения. В то же время он изо всех сил пытался разобраться в ее мрачно продекламированной околесице. Он тебя порвет — это он уловил. Резинку как? Нет, должно быть как резинку. А, вот в чем дело. Она проговаривала слова задом наперед, и на каком-то уровне Уэйн понял, что именно поэтому мистер Мэнкс не мог вполне расслышать ее на переднем сиденье. Он не слышал ее, потому что ехал вперед, а она двигалась задом наперед. Он попытался вспомнить, что еще она сказала, чтобы проверить, можно ли распутать ее мертвый синтаксис, но ее слова уже улетучивались из его памяти.

Мистер Мэнкс сказал:

— Опускай же окно, малыш! Давай! — Его голос вдруг погрубел, утратил прежнее дружелюбие. — Прихвати себе этой сладости! Не медли! Мы почти у туннеля!

Но Уэйн не мог опустить окно. Для этого надо было протянуть руку мимо Линди, а он боялся. Он боялся ее так же, как некогда боялся Мэнкса. Ему хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть ее. Он делал коротенькие судорожные вдохи, словно бегун на последнем круге, а выдохи сопровождались паром, как будто в заднем отсеке автомобиля было холодно, хотя холода он не чувствовал.

Он глянул на переднее сиденье в поисках помощи, но мистер Мэнкс изменился. У него не было левого уха — оно стало лохмотьями плоти, маленькими малиновыми полосками, качающимися у его щеки. Шляпа у него отсутствовала, а голова, которую она покрывала, теперь была лысой, бугристой и усеянной пятнами, всего с несколькими серебряными нитями, зачесанными назад. Со лба свисал большой лоскут отодранной красной кожи. У него не было глаз, а на их месте гудели красные отверстия — не окровавленные глазницы, но кратеры, наполненные живыми углями.

Рядом с ним спал в своей отутюженной форме Человек в Противогазе, улыбаясь так, что сразу было видно: и живот у него полон, и ноги согреты.

Через лобовое стекло Уэйн видел, что они приближаются к туннелю, проделанному в каменной стене, к черной трубе, ведущей внутрь горы.

— Кто там с тобой сзади? — гудящим и страшным голосом спросил Мэнкс. Это не было голосом человека. Это было голосом тысячи мух, гудящих в унисон.

Уэйн оглянулся на Линди, но та исчезла, оставила его.

Туннель поглотил «Призрак». В темноте остались только те красные отверстия на месте глаз Мэнкса, смотревшие на него.

— Я не хочу в Страну Рождества, — сказал Уэйн.

— Все хотят в Страну Рождества, — сказало существо на переднем сиденье, некогда бывшее человеком, но, возможно, уже сто лет как переставшее им быть.

Они быстро приближались к яркому кругу солнечного света в конце туннеля. Когда они въехали в отверстие в горе, была ночь, но теперь они мчались к летнему полыханию, и у Уэйна от этой яркости заболели глаза, даже когда до выезда оставалось еще сто футов.

Он прикрыл руками лицо, постанывая от муки. Свет обжигал сквозь пальцы, делался все более интенсивным, пока не начал проникать прямо через его руки и он не начал различать черные палочки собственных костей, окутанных мягко сияющими тканями. Он чувствовал, что в любое мгновение весь этот солнечный свет может его воспламенить.

— Я не хочу! Мне это не нравится! — крикнул он.

Машина так сильно тряслась и подпрыгивала на колдобистой дороге, что его руки сдвинулись с лица. Он заморгал в утреннем солнечном свете.

Бинг Партридж, Человек в Противогазе, выпрямился на своем сиденье и повернулся, оглядываясь на Уэйна. Его форма пропала, и он был все в том же испачканном спортивном костюме, что и накануне.

— Да уж, — сказал он, засовывая себе палец в ухо. — Я тоже не слишком радуюсь по утрам.

Шугаркрик, штат Пенсильвания

— Солнце, солнце, наутек, — сказал, зевая, Человек в Противогазе. — Приходи в другой денек. — Он немного помолчал, а затем застенчиво сообщил: — Я видел хороший сон. Сон о Стране Рождества.

— Надеюсь, он тебе понравился, — сказал Мэнкс. — После того что ты наделал, тебе только сны о Стране Рождества и остаются!

Человек в Противогазе съежился на своем сиденье и обхватил руками уши.

Они были среди холмов, поросших высокой травой, под голубым летним небом. Внизу слева от них сияло пальцеобразное озеро, длинный осколок зеркала, брошенный наземь среди сосен в сто футов высотой. В долинах застряли клочья утреннего тумана, но скоро им было суждено сгореть на солнце.

Уэйн, мозг у которого все еще пребывал в полусне, сильно потер руками глазные яблоки. Лоб и щеки у него были горячими. Он вздохнул — и удивился, увидев, что из ноздрей, как и во сне, повалил бледный пар. Он не осознавал, что на заднем сиденье было так холодно.

— Я мерзну, — сказал Уэйн, хотя на самом деле чувствовал тепло, а не холод.

— По утрам сейчас бывает очень сыро, — сказал Мэнкс. — Скоро почувствуешь себя лучше.

— Где мы? — спросил Уэйн.

Мэнкс оглянулся на него.

— В Пенсильвании. Мы ехали всю ночь, и ты спал как младенец.

Уэйн моргал, глядя на него, встревоженный и дезориентированный, хотя ему потребовалось время, чтобы понять, почему. Подушечка из белой ткани по-прежнему была приклеена к остаткам левого уха Мэнкса, но он снял повязку, наложенную вокруг лба. Шестидюймовый порез на лбу был черным и отталкивающим на вид, как шрам Франкенштейна… и все же он выглядел так, словно заживал двенадцать дней, а не двенадцать часов. Цвет лица у Мэнкса был лучше, глаза стали острее, светясь добродушием и благожелательностью.

— У вас лицо стало лучше, — сказал Уэйн.

— Думаю, на него немного легче смотреть, но в конкурсе красоты мне теперь в ближайшее время не участвовать!

— Почему вам стало лучше? — спросил Уэйн.

Мэнкс немного подумал и сказал:

— Это машина обо мне заботится. Она и о тебе позаботится.

— Это потому, что мы держим путь в Страну Рождества, — сказал Человек в Противогазе, глядя через плечо и улыбаясь. — Она твою любую ранку вывертывает наизнанку, не так ли, мистер Мэнкс?

— Я совсем не в настроении выслушивать твои рифмованные глупости, Бинг, — сказал Мэнкс. — Почему бы тебе не сыграть в «молчок»?

«NOS4A2» ехал на юг, и какое-то время никто ничего не говорил. Уэйн в тишине подводил итоги.

За всю свою жизнь он ни разу не был так напуган, как накануне вечером. В горле у него до сих пор саднило от всех вчерашних криков. Теперь, однако, он казался себе кувшином, из которого выплеснули все плохие чувства. Интерьер «Роллс-Ройса» наполнялся золотым солнечным светом. В блестящем луче полыхали пылинки, и Уэйн поднял руку, чтобы взвить их и посмотреть, как они мечутся вокруг, словно песок, вихрящийся в воде…

…его мать нырнула в воду, чтобы скрыться от Человека в Противогазе, вспомнил он, содрогнувшись. Он тотчас ощутил прилив вчерашнего страха, такого же жгучего и грубого, как если бы он коснулся оголенного медного провода и его ударило током. Его испугало не то, что он был в плену у Чарли Мэнкса, но то, что на мгновение он забыл, что был в плену. На мгновение он позволил себе восхищаться светом и чувствовать себя чуть ли не счастливым.

Он перевел взгляд на ящик орехового дерева, установленный под сиденьем перед ним, где он спрятал свой телефон. Потом поднял глаза и обнаружил, что Мэнкс, едва-едва улыбаясь, наблюдает за ним в зеркало заднего вида. Уэйн съежился на своем месте.

— Вы говорили, что вы у меня в долгу, — сказал Уэйн.

— Как говорил, так и говорю, — сказал Мэнкс.

— Я хочу позвонить маме. Хочу сказать ей, что со мной все в порядке.

Мэнкс кивнул, не отрывая глаз от дороги и держа руки на руле. Ехал ли автомобиль вчера сам по себе? Уэйн помнил, как само собой поворачивалось рулевое колесо, пока Мэнкс стонал, а Человек в Противогазе утирал кровь у него с лица… но это воспоминание было мерцающим, гиперреальным, как сновидения, которые приходят к тем, кто поражен особенно сильным вирусом гриппа. Теперь, в ярком солнечном свете утра, Уэйн не был уверен, что это происходило на самом деле. Кроме того, день прогревался: он больше не видел пара от своего дыхания.

— Очень правильно, что ты хочешь позвонить ей и сказать, что все в порядке. Думаю, когда мы доберемся до места, тебе захочется звонить ей каждый день! Это просто проявление заботы. А она, конечно, хочет знать, как ты поживаешь. Надо будет позвонить ей при первой возможности. Вряд ли я могу считать это услугой, которой я тебе обязан! Какой зверь не позволит ребенку позвонить своей матери? К сожалению, здесь нет подходящего места, чтобы остановиться и дать тебе позвонить, и никто из нас не прихватил с собой телефона, — сказал Мэнкс. Он повернул голову и снова посмотрел на Уэйна поверх спинки кресла. — Ведь ты же не подумал его прихватить, верно? — И он улыбнулся.

«Знает», — подумал Уэйн. Он почувствовал, как что-то сморщилось у него внутри, и мгновение был в опасной близости к слезам.

— Нет, — почти нормальным голосом сказал он. Ему приходилось бороться с собой, чтобы не смотреть на деревянный ящик возле своих ног.

Мэнкс снова уставился на дорогу.

— Ну и ладно. Все равно звонить ей еще слишком рано. Еще нет даже шести утра, а после вчерашнего нам лучше дать ей поспать! — Он вздохнул и добавил: — У твоей матери татуировок больше, чем у матроса.

— Стишок непоседливой крале, — сказал Человек в Противогазе, — на пузе татуировали. А копию сзади, слепеньких ради, татуировали на Брайле.

— Вы слишком много говорите в рифму, — сказал Уэйн.

Мэнкс рассмеялся — громким, несдерживаемым смехом, в котором хихиканье смешивалось с хохотом, — и ударил по рулевому колесу.

— Это точно! Старый добрый Бинг Партридж — рифмующий демон! Если заглянешь в Библию, то увидишь: это демоны самого низкого рода, но и они приносят пользу.

Бинг уперся лбом в окно, глядя на проносившуюся мимо холмистую местность. Там и сям паслись овцы.

— Овцы черные, привет, — напевал себе под нос Бинг. — Лишней шерстки у вас нет?

Мэнкс сказал:

— Все эти татуировки на твоей матери…

 Да? — сказал Уэйн, думая, что, если он заглянет в ящик, телефона там, вероятно, не будет. Они, скорее всего, забрали его, пока он спал.

— Может быть, я старомоден, но мне кажется, это приглашает дурно воспитанных мужчин поглазеть на нее. Как ты думаешь, ей нравится такого рода внимание?

— Жила-была шлюха в Перу[4], — прошептал Человек в Противогазе и тихонько захихикал.

— Они красивые, — сказал Уэйн.

— Не потому ли развелся с ней твой отец? Потому что ему не нравилось, что она ходит с голыми и разрисованными ногами, привлекая взгляды мужчин?

— Он с ней не разводился. Они никогда не были женаты.

Мэнкс снова рассмеялся.

— Вот так сюрприз.

Они оставили шоссе и вынеслись из холмов в сонный городок. Тот выглядел заброшенным и жалким. К замазанным витринам были приклеены объявления СДАЕТСЯ. Двери кинотеатра были заколочены листами фанеры, а на плакате над ними было написано: ВЕСЕЛ ГО РОЖДЕСТВА ШУГА РИК! С него свисали рождественские гирлянды, хотя была середина лета.

Уэйна не оставляли мысли о телефоне. Он мог просто дотянуться до ящика ногой. Он медленно просовывал носок ботинка под ручку.

— Выглядит она очень даже спортивно, доложу я тебе, — сказал Мэнкс, хотя Уэйн едва его слушал. — Полагаю, у нее есть друг.

— Она говорит, что ее друг — это я, — сказал Уэйн.

— Ха-ха. Все матери говорит так своим сыновьям. Твой отец старше матери?

— Не знаю. Наверное. Ненамного.

Ухватив ящик носком ботинка, Уэйн выдвинул его на дюйм. Телефон по-прежнему лежал там. Он задвинул ящик. Позже. Если он полезет за ним сейчас, они его просто отберут.

— Как ты думаешь, она готова смотреть благосклонно на мужчин в возрасте? — спросил Мэнкс.

Уэйна сбивало с толку то, что Мэнкс продолжал и продолжал говорить об его матери, ее татуировках и ее отношении к пожилым мужчинам. Он не мог бы запутаться сильнее, если бы Мэнкс стал расспрашивать его о морских львах или спортивных автомобилях. Он даже не помнил, как они перешли на эту конкретную тему, и изо всех сил старался выпутаться из нее, запустить разговор в обратном направлении.

«Если будешь думать задом наперед, — подумал Уэйн. — Наперед. Задом. Думать. Будешь. Если». Ему приснилась мертвая бабушка Линди, и все, что она говорила, выходило задом наперед. Почти все, что она ему сказала, уже исчезло — забылось, — но эта часть теперь вернулась к нему с полной ясностью, как послание, написанное невидимыми чернилами, темнеет и появляется на бумаге, которую держат над огнем. Если будешь думать задом наперед, то что? Этого он не знал.

Машина остановилась на перекрестке. На обочине, в восьми футах, стояла женщина средних лет. В шортах и с лентой вокруг головы, она трусила на месте. Ждала, когда загорится зеленый свет, хотя никакого движения перед ней не было.

Уэйн действовал, не думая. Он бросился к двери и застучал руками по стеклу.

— На помощь! — закричал он. — Помогите!

Бежавшая трусцой женщина нахмурилась и огляделась вокруг. Она уставилась на «Роллс-Ройс».

— Пожалуйста, помогите! — крикнул Уэйн, колотя по окну.

Она улыбнулась и помахала рукой.

Свет изменился. Мэнкс степенно проехал через перекресток.

Слева, на другой стороны улицы, Уэйн увидел человека в форме, выходившего из пончиковой лавки. На нем была фуражка вроде полицейской и синяя ветровка.

Уэйн метнулся через машину и застучал кулаками в другое окно. При этом, рассмотрев его получше, Уэйн понял, что это не полицейский, а почтальон. Пухлый человек лет пятидесяти пяти.

— Помогите! Меня похитили! Помогите, помогите, помогите! — срывающимся голосом закричал Уэйн.

— Он тебя не слышит, — сказал Мэнкс. — Или, точнее, слышит не то, чего бы ты хотел.

Почтальон посмотрел на проезжающий «Роллс-Ройс». Он улыбнулся и приложил два пальца к краю фуражки в кратком салюте. Мэнкс поехал дальше.

— Ты закончил поднимать тарарам? — сказал он.

— Почему они меня не слышат? — спросил Уэйн.

— Это вроде того, что всегда говорят о Лас-Вегасе. Что происходит в «Призраке», в «Призраке» и остается.

Они выехали из другого конца городка и начинали ускоряться, оставив позади четыре квартала кирпичных зданий и пыльных витрин.

— Не беспокойся, — сказал Мэнкс. — Если устал от дороги, то скоро мы с нее съедем. Лично я готов отдохнуть от всех этих шоссе. Мы очень близко к месту назначения.

— К Стране Рождества? — спросил Уэйн.

Мэнкс поджал губы в задумчивой гримасе.

— Нет. До нее еще далеко.

— К Дому Сна, — сказал ему Человек в Противогазе.

Озеро

Вик на мгновение закрыла глаза, а открыв их, посмотрела на часы на ночном столике. 5:59. Затем целлулоидные стрелки показали ровно 6 утра, и зазвонил телефон.

Эти два события произошли так близко друг к другу, что Вик сначала подумала, что зазвонил будильник, и не могла понять, зачем она поставила его на такой ранний час. Телефон зазвонил снова, и щелкнула, открываясь, дверь спальни. На нее глянула Табита Хаттер, глаза которой ярко блестели сквозь круглые очки.

— Это номер шесть-ноль-три, — сказала она. — Вам лучше ответить. Может, это он.

Ей не нужно было говорить, кто такой он или почему на звонок должна ответить именно Вик. Вик не видела, чтобы кто-нибудь подключался к ее линии или настраивал компьютер на отслеживание звонков, но смотрела достаточно фильмов с Томми Ли Джонсом[6], чтобы предполагать, что все это сделано.

Она нащупала телефон. В руке у нее оказалась просто теплая пластмассовая трубка, из чего она поняла, что звонят не из Страны Рождества, еще до того, как человек на другом конце линии заговорил.

— Я ничего не знал до позднего вечера, — сказал ее отец. — И мне потребовалось время, чтобы разузнать твой номер. Ждал сколько мог, на случай если ты пыталась поспать. Как ты, малышка?

Вик убрала трубку ото рта и сказала:

— Это мой отец, из Довера.

— Скажите ему, что разговор записывается. Все звонки на этот номер будут записываться в обозримом будущем, — сказала Табита Хаттер.

— Ты слышал, Крис?

— Слышал. Это хорошо. Все, что им понадобится. Боже, как приятно слышать твой голос, малышка.

— Что ты хотел?

— Хотел узнать, как ты. И хотел, чтобы ты знала, что я здесь, если понадоблюсь.

— В первый раз за все про все, да?

Расстроенный, он тихонько вздохнул.

— Я понимаю, через что ты сейчас проходишь. Я тоже когда-то через это прошел, ты знаешь. Я люблю тебя, девочка. Скажи мне, могу ли я что-нибудь сделать.

— Не можешь, — сказала она. — Нет ничего такого, что ты мог бы взорвать прямо сейчас. Все уже взорвано. Не звони больше, папа. Мне и так больно. А ты только делаешь еще хуже.

Она положила трубку. Табита Хаттер смотрела на нее с порога.

— Ваши специалисты по сотовым телефонам попробовали найти телефон Уэйна? Это чем-нибудь отличалось от того, что выдала функция «Найти мой айфон»? Не может такого быть. Если бы у вас была какая-то новая информация, вы бы не дали мне спать.

— Они не смогли найти его телефон.

— Не смогли найти? Или отследили его на шоссе Св. Ника, где-то к востоку от Страны Рождества?

— Для вас это что-нибудь означает? У Чарли Мэнкса имелся дом в Колорадо. Деревья вокруг дома были увешаны рождественскими игрушками. В прессе ему дали имя, окрестили его Домом Саней. Не это ли Страна Рождества?

Нет, подумала Вик. Поскольку Санный Дом находится в нашеммире. А Страна Рождества — в инскейпе Мэнкса. В Мэнксскейпе.

У Хаттер было лицо чертовски опытного игрока в покер — она наблюдала за Вик с выражением прилежной безмятежности. Вик подумала: если бы она сказала этой женщине, что Страна Рождества находится в четвертом измерении, где мертвые дети поют колядки и делают междугородние телефонные звонки, это выражение у Хаттер нисколько бы не изменилось. Она продолжила бы смотреть на нее этим прохладным клиническим взглядом, пока полицейские держали бы Вик, а врач впрыскивал бы ей седативный препарат.

— Я не знаю, ни где находится Страна Рождества, ни что это такое, — сказала Вик, что во многом было правдой. — Не понимаю, почему она появляется при поиске телефона Уэйна. Хотите, чтобы я посмотрела на молотки?

В доме по-прежнему было полно людей, но сейчас они выглядели скорее не полицейскими, а техническим персоналом, отрядом вундеркиндов из компании «Бест Бай»[7]. Трое молодых людей разложили ноутбуки на журнальном столике в гостиной: долговязый азиат с племенными татуировками, тощий парень с рыжей еврейской шевелюрой и примерно миллиардом веснушек и чернокожий чел в черной водолазке, которая выглядела так, словно была прихвачена из шкафа Стива Джобса. По всему дому стоял запах кофе. На кухне заваривался свежий кофейник. Хаттер налила чашку для Вик, добавив сливок и ложку сахара, именно так, как пила Вик.

— Это есть в моем досье? — спросила Вик. — Как я пью кофе?

— Сливки были в холодильнике. Должны же вы как-то их употреблять. А кофейная ложка была в сахарнице.

— Элементарно, мой дорогой Ватсон, — сказала Вик.

— На Хэллоуин я наряжалась Холмсом, — сказала Хаттер. — У меня была трубка, войлочная кепка и все остальное. А как насчет вас? Что вы надевали, когда шли пугать прохожих?

— Смирительную рубашку, — сказала Вик. — Я наряжалась пациенткой, сбежавшей из сумасшедшего дома. Хорошая тренировка для остальной части моей жизни.

Улыбка у Хаттер разгладилась и пропала.

Она села за стол рядом с Вик и вручила ей айпад. Объяснила, как пробираться по галерее, чтобы посмотреть фотографии разных молотков.

— Какое имеет значение, чем именно он меня бил? — спросила Вик.

— Неизвестно, что имеет значение, пока не увидите. Так что постарайтесь посмотреть все.

Вик перелистывала снимки кувалд, бытовых молотков, молотков крокетных.

— Что это, черт возьми? База данных, посвященная убийцам, орудовавшим молотками?

— Да.

Вик глянула на нее. Лицо Хаттер вернулось к своему обычному состоянию мягкой бесстрастности.

Вик пролистала еще несколько фотографий, затем остановилась:

— Вот. Он был вот такой.

Хаттер посмотрела на экран. На нем была фотография молотка в фут длиной, с прямоугольной головкой из нержавейки, рукояткой с насечкой и острым крюком, выходящим из конца.

— Вы уверены?

— Да. Из-за этого крюка. Это тот. Что это за молоток, черт возьми?

Хаттер втянула в рот нижнюю губу, потом оттолкнула стул и встала.

— Не тот, что купишь в магазине. Мне надо позвонить.

Она помедлила, положив руку на спинку стула Вик.

— Как вы думаете, вы смогли бы сделать заявление для прессы во второй половине дня? У нас на кабельном канале новостей идет хорошая игра. У нее много аспектов. Все знают истории «ПоискоВика», так что в этом и дело. Мне жаль, но многие там говорят о том, что произошло, как об игре «ПоискоВик», перешедшей в реальность жизни и смерти. Личная просьба о помощи не даст зрителям охладеть к этой истории. А держать общественность настороже — это наше лучшее оружие.

— Прессе уже известно, что Мэнкс похищал и меня, когда я была несовершеннолетней? — спросила Вик.

Лоб у Хаттер нахмурился, как бы в раздумье.

— М-м. Нет, им это пока не известно. И я не думаю, что вам надо упоминать об этом в своем обращении. Важно, чтобы средства массовой информации сосредоточились на том, что имеет значение. Нам нужно, чтобы люди искали вашего сына и автомобиль. Об этом мы и говорим. Все остальное в лучшем случае не имеет значения, а в худшем — отвлекает.

— Автомобиль, мой сын и Мэнкс, — сказала Вик. — Нам нужно, чтобы все искали Мэнкса.

— Да. Конечно. — Она сделала два шага к двери, потом обернулась и сказала: — Вы замечательно держитесь, Виктория. Вы остаетесь очень сильной в страшное время. Вы сделали так много, что мне стыдно просить большего. Но когда вы будете готовы, нам сегодня надо будет присесть, чтобы я услышала от вас всю эту историю. Мне нужно узнать как можно больше о том, что сделал с вами Мэнкс. Это может значительно повысить наши шансы найти вашего сына.

— Я уже рассказала вам, что он со мной сделал. Вчера я выдала вам всю эту историю. Колотил меня молотком, загнал в озеро, увез ребенка.

— Простите. Я неясно выразилась. Я говорю не о том, что Мэнкс сделал с вами вчера. Я говорю о 1996 годе. Когда он похитил вас.

* * *

Хаттер, чувствовала Вик, была женщиной дотошной. Терпеливой и разумной. Размышляя терпеливо, взвешенно и въедливо, она пришла к выводу, что Вик заблуждается в отношении Чарли Мэнкса. Но если она не верит, что Уэйна забрал Мэнкс, то что же, по ее мнению, произошло?

Вик осознавала угрозу, от которой невозможно было вполне избавиться. Словно она вела автомобиль и вдруг обнаружила, что под колесами у нее черный лед и из-за любого резкого движения автомобиль может выйти из-под контроля.

«Я не сомневаюсь, что кто-то вас избил, — сказала Хаттер. — Думаю, в этом никто не сомневается».

И еще: «Вы провели месяц в Колорадской психиатрической больнице, где у вас диагностировали тяжелую психосоматическую дезадаптацию и шизофрению».

Сидя за столом с чашкой кофе, в относительном спокойствии и неподвижности, Вик наконец сложила это вместе. Когда ей предстал результат, она почувствовала в затылке сухую прохладу, покалывания кожи головы — физические проявления как удивления, так и ужаса; она испытывала оба эти чувства в равной мере. Она глотнула горячего кофе, чтобы прогнать болезненный холод и соответствующее ощущение тревоги. Сделала над собой усилие, чтобы оставаться совершенно собранной, размышляя над тем, к чему пришла.

Итак. Хаттер думает, что Вик убила Уэйна сама, в психопатическом припадке. Убила собаку, а затем утопила Уэйна в озере. В отношении того, что кто-то стрелял, у них были только ее показания; никто не нашел ни одной пули, ни одной гильзы. Свинец ушел в воду, а латунь осталась в пистолете. Была снесена изгородь и разорен двор, единственная часть ее истории, которой они пока не могли понять. Но рано или поздно они найдут объяснение и для этого. Что-нибудь придумают и подгонят к остальным фактам.

Они восприняли ее как Сьюзан Смит, женщину из Южной Каролины, которая утопила своих детей, а потом рассказала чудовищную ложь о том, как их похитил какой-то негр, почти на неделю вогнав страну в исступленную расовую истерию. Вот почему нигде не говорят о Мэнксе. Полиция в него не верит. Они не верят даже тому, что похищение вообще имело место, но пока придерживаются этой части, вероятно, чтобы прикрыть себя с юридической стороны.

Вик допила кофе, поставила чашку в раковину и вышла через заднюю дверь.

На заднем дворе никого не было. По прохладной от росы траве она прошла к каретному сараю и заглянула в окно.

Лу спал на полу, рядом с мотоциклом. Тот был разобран — боковые панели были сняты, цепь свободно свисала. Под головой у Лу в качестве подушки лежал свернутый кусок брезента. Руки были в смазке. На щеке, которой он коснулся во сне, виднелись черные отпечатки пальцев.

— Он проработал там всю ночь, — раздался голос у нее за спиной.

Это Долтри вышел вслед за ней на лужайку. Рот у него был открыт в улыбке, обнаруживая золотой зуб. В руке он держал сигарету.

— Видел такое. Много раз. Так реагируют люди, когда чувствуют себя беспомощными. Вы не поверите, сколько женщин вяжут, пока ожидают в «Скорой помощи», удачно ли сделают операцию их ребенку. Когда чувствуешь себя беспомощным, то готов заняться почти чем угодно, лишь бы отключить голову.

— Да, — сказала Вик. — Это верно. Он механик. Это у него вместо вязания. Можно мне сигарету?

Она подумала, что сигарета могла бы ее поддержать, успокоить нервы.

— Что-то я не видел в доме пепельниц, — заметил он. Нашарив в своем потертом пиджаке пачку «Мальборо», он вытряхнул для нее сигарету.

— Бросила ради сына, — сказала она.

Он кивнул, больше никак на это не отозвавшись. Поднес зажигалку, большую латунную «Зиппо» с кадром из какого-то мультфильма на боку. Щелкнул ею, и она издала хрустящий звук и выплюнула искры.

— Горючее почти на нуле, — сказал он.

Она взяла ее у него, щелкнула сама, и маленький желтый язычок пламени затрепыхался у кончика. Она прикурила, закрыла глаза и вдохнула. Это было похоже на погружение в теплую ванну. Она со вздохом подняла глаза и рассмотрела кадр из мультфильма на боку зажигалки. Попай наносил удар кулаком. «БА-БАХ!» — было написано во взрыве, окруженном желтыми ударными волнами.

— Знаете, что меня удивляет? — спросил он, пока она делала еще одну длинную затяжку, наполняя легкие сладким дымом. — Что никто не видел вашего большого старого «Роллс-Ройса». Как такой автомобиль остался незамеченным, вот о чем я думаю. Вас не удивляет, что его никто не видел?

Он смотрел на нее яркими, почти счастливыми глазами.

— Нет, — сказала она, и это была правда.

— Нет, — повторил Долтри. — Вы не удивляетесь. Почему же так вышло, по-вашему?

— Потому что Мэнкс хорошо умеет оставаться незамеченным.

Долтри повернул голову и посмотрел на воду.

— Это нечто. Двое мужчин в «Роллс-Ройсе» 1938 года с кузовом «Призрак». Я проверил онлайновую базу данных. Знаете, что во всем мире осталось меньше четырехсот «Призраков»? Их меньше сотни во всей стране. Это чертовски редкий автомобиль. И вы — единственная, кто его видел. Вы, должно быть, чувствуете себя безумной.

— Я не безумна, — сказала Вик. — Я испугана. Между одним и другим есть разница.

— Думаю, вам виднее, — сказал Долтри. Он бросил сигарету в траву и растер ее подошвой.

Он скрылся в доме, прежде чем Вик заметила, что его зажигалка по-прежнему у нее в руке.

Дом Сна

Во дворе Бинга было полно цветов из фольги, ярко окрашенных и вращающихся в утреннем солнечном свете.

Сам дом, с его белой отделкой и кивающими лилиями, походил на маленький розовый торт. В такой дом добрая старушка приглашает ребенка на пряники, запирает его в клетке, откармливает в течение нескольких недель и, наконец, засовывает в духовку. Это был Дом Сна. Уэйну захотелось спать от одного вида вращающихся цветов из фольги.

На холме над домом Бинга Партриджа располагалась церковь, сгоревшая едва не дотла. От нее почти ничего не осталось, за исключением главного фасада с высоким заостренным шпилем, высокими белыми дверьми и закопченными витражами. Задняя часть церкви представляла собой груду обломков обугленных стропил и почернелого бетона. У фасада стоял один из этих щитов с передвижными буквами, чтобы пастор мог сообщать прихожанам порядок службы. Но кто-то подурачился с этими буквами, написал сообщение, которое, вероятно, не совсем точно отражало взгляды паствы. В нем говорилось:

СКИНИЯ НОВОЙ

АМЕРИКАНСКОЙ ВЕРЫ

БОГ СГОРЕЛ ЗАЖИВО

ТЕПЕРЬ ТОЛЬКО ДЬЯВОЛЫ

В огромных старых дубах, окаймлявших стоянку вокруг почерневших руин церкви, поднялся ветер. Уэйн, даже при закрытых окнах, почувствовал запах гари.

«NOS4A2» повернул и въехал на подъездную дорогу к отдельно стоящему гаражу. Бинг, извиваясь, порылся в кармане и извлек пульт дистанционного управления. Дверь поднялась, и автомобиль вкатился внутрь.

Гараж являл собой полый бетонный блок, прохладный и темный внутри, пропахший маслом и железом. Металлический запах исходил от баллонов. В гараже стояло с полдюжины зеленых баллонов, высоких цилиндров с вкраплениями ржавчины и с красными трафаретными надписями сбоку: ОГНЕОПАСНО, СОДЕРЖИМОЕ ПОД ДАВЛЕНИЕМ и СЕВОФЛУРАН. Они выстроились, как солдаты какой-то чужеродной армии роботов в ожидании проверки. За их рядами виднелась узкая лестница, шедшая в мансарду на втором этаже.

— Ура-ура-ура, нам завтракать пора, — сказал Бинг. Он посмотрел на Чарли Мэнкса. — Я приготовлю вам лучший завтрак, какой вы когда-либо ели. Провалиться мне на этом месте. Лучший. Просто скажите, что вы хотите.

— Я хочу побыть один, Бинг, — сказал Мэнкс. — Хочу, чтобы у меня немного отдохнула голова. Если я не очень голоден, то, вероятно, потому, что я сыт твоей болтовней. Набрал уже слишком много бесполезных калорий.

Бинг съежился и украдкой поднес руки к ушам.

— Не закрывай уши и не притворяйся, что ты меня не слышишь. Ты все это время был настоящим бедствием.

У Бинга сморщилось лицо. Глаза закрылись. Он безобразно заплакал.

— Я мог бы просто застрелиться! — крикнул Бинг.

— Это большая глупость, — сказал Мэнкс. — Да и все равно ты бы, скорее всего, промахнулся и всадил пулю в меня.

Уэйн рассмеялся.

Он удивил всех, включая себя самого. Это было совершенно непроизвольной реакцией — как чихание. Мэнкс и Бинг обернулись и посмотрели на него. У Бинга из глаз лились слезы, его жирное, уродливое лицо было искажено страданием. Но вот Мэнкс, тот смотрел на Уэйна с каким-то удивленным восхищением.

— Заткнись! — крикнул Бинг. — Не смей смеяться надо мной! Я порежу тебе все лицо! Возьму ножницы и разрежу всего тебя на кусочки!

Мэнкс взял серебряный молоток и ударил им Бинга в грудь, оттолкнув его обратно к его дверце.

— Тихо, — сказал Мэнкс. — Любой ребенок станет смеяться над ужимками клоуна. Это совершенно естественно.

В голове Уэйна мелькнула мысль о том, как смешно было бы, если бы Мэнкс ткнул молотком Бингу в лицо и разнес ему нос. Ему представилось, как нос Бинг лопается, как воздушный шарик, наполненный красным кул-эйдом[8], — образ настолько комичный, что он чуть было не рассмеялся снова.

Часть Уэйна, очень далекая, тихая часть, задавалась вопросом, как он умудряется находить в этом хоть что-то смешное. Может, он до сих пор испытывал помутнение из-за газа, которым опрыскал его Бинг Партридж. Он проспал всю ночь, но не чувствовал себя отдохнувшим. Он чувствовал себя больным, обезвоженным и перегревшимся. Больше всего его донимала жара: он варился в собственном соку, мечтая о прохладном душе, прохладном озере, прохладном глотке снега.

Мэнкс снова искоса глянул на Уэйна и подмигнул. Уэйн вздрогнул, желудок у него медленно пошел колесом.

«Этот тип, как бы то ни было, ядовит, — подумал он, а потом снова сказал это про себя, только задом наперед: — Ядовит, было ни то бы как, тип этот». И, составив эту странную, неестественную, вывернутую фразу, Уэйн, как ни удивительно, почувствовал себя лучше, хотя не мог сказать, почему именно.

— Если ты расположен хозяйничать, то мог бы поджарить ломтик бекона для растущего молодого человека. Он, я уверен, не отказался бы.

Бинг опустил голову и всхлипнул.

— Валяй, — сказал Мэнкс. — Валяй, плакса, к себе на кухню, где мне не придется это выслушивать. Скоро я с тобой разберусь.

Бинг вылез, закрыл дверцу и зашагал мимо автомобиля к подъездной дороге. Проходя мимо задних окон, он бросил ненавидящий взгляд на Уэйна. Уэйн никогда не видел, чтобы кто-нибудь смотрел на него так, словно на самом деле хотел его убить, задушить насмерть. Это было забавно. Уэйн чуть было снова не расхохотался.

Уэйн медленно, неуверенно выдохнул, не желая думать ни о чем, что приходило ему на ум. Кто-то открутил крышку банки с черными мотыльками, и теперь они неистово трепыхались у него в голове целым вихрем идей: смешных идей. Смешных, как сломанный нос или человек, стреляющий себе в голову.

— Я предпочитаю ездить по ночам, — сказал Чарли Мэнкс. — В глубине души я ночной человек. Все, что хорошо днем, ночью еще лучше. Карусель, колесо обозрения, поцелуй девочки. Все. И вот еще что. Когда мне исполнилось восемьдесят пять, солнце стало досаждать моим глазам. Тебе надо сходить поспать?

— Вы имеете в виду… пописать?

— Или сделать шоколадное пирожное? — спросил Мэнкс.

Уэйн снова рассмеялся — резким и громким лающим хохотом, — а потом захлопнул ладонью рот, словно мог проглотить его обратно.

1
Блинкер — электронное устройство, устанавливаемое в фару и заставляющее поочередно мигать ближний и дальний свет.

2
Джабба Хатт — огромный слизнеподобный гангстер-инопланетянин из «Звездных Войн» Джорджа Лукаса, нечто среднее между жабой и Чеширским котом. Табби — азиатская короткошерстная кошка.

3
Микки Руни (р. 1920) — американский актер, дважды (в 1939 и 1983 годах) получавший премию «Оскар».

4
«Секретные материалы» (1993–2002) — американский научно-фантастический телесериал, созданный Крисом Картером.

5
Первая строка известного лимерика: «Жила-была шлюха в Перу, / Что мазала клеем дыру. / Шипел ее рот: / — Мне платят за вход, / За выход я тоже беру!»

6
Томми Ли Джонс (р. 1946) — американский актер и кинорежиссер, лауреат премии «Оскар» (1994), известен в амплуа невозмутимых, рассудительных шерифов, следователей и спецагентов.

7
Best Buy — американская компания, владеющая крупной сетью магазинов бытовой электроники и сопутствующих товаров.

8
Кул-эйд — семейство соковых концентратов из разнообразных фруктов и овощей со всего мира, отличающихся неестественно яркой и едкой окраской.