Эпилог
Эпилог
– Нет, ты только посмотри! – Я тяну Грэма за руку, заставляя его снова остановиться на тротуаре. Но ничего не могу с собой поделать. Почти в каждой витрине на этой улице выставлена самая изумительная на свете детская одежда, и Макс был бы в ней просто душкой.
Грэм пытается идти дальше, но я тяну его за руку, пока он не смягчается и не заходит вслед за мной в магазин.
– А ведь мы почти уже подошли к машине, – сетует он. – Совсем близко.
Я сую ему в руки пакеты с уже купленной детской одеждой и нахожу стойку с размерами для двухлеток.
– Какие штанишки лучше, зеленые или желтые? – Я трясу ими перед Грэмом.
– Определенно желтые, – говорит он.
Мне больше нравятся зеленые, но я соглашаюсь с выбором Грэма просто потому, что он добровольно ответил. Он ненавидит покупать одежду, а это всего лишь девятый магазин, в который я его затащила.
– Честное слово, это последний. Сейчас поедем домой. – Я быстро чмокаю Грэма в губы и иду к кассе.
Грэм топает за мной, доставая из кармана бумажник.
– Ты же знаешь, что я не против, Квинн. Ходи по магазинам хоть весь день, если хочешь. Два года исполняется только раз в жизни.
Я передаю одежду кассирше.
– О, мой любимый костюмчик, – говорит она с сильным итальянским акцентом. Смотрит на нас и спрашивает: – Сколько лет вашему сыночку?
– Это наш племянник. Завтра исполняется два.
– Ах, прекрасно, – говорит она. – Положить вам в подарочную коробку?
– Нет, пакета достаточно.
Она называет Грэму сумму и, когда он расплачивается, снова смотрит на меня.
– Ну а вы сами? У вас есть детки?
Я улыбаюсь ей и открываю рот, но Грэм меня опережает.
– Шестеро, – врет он. – Но все они уже взрослые и живут отдельно.
Я стараюсь не смеяться, но как только мы решили начать врать незнакомым людям о своем бесплодии, это превратилось в состязание – у кого смешнее получится. Обычно выигрывает Грэм. На прошлой неделе он сказал одной даме, что у нас четверняшки. Теперь он пытается убедить кассиршу, что у пары нашего возраста может быть шестеро взрослых детей, которые уже живут отдельно.
– Одни девчонки, – добавляю я. – Мы все пытались родить мальчика, но, видно, не судьба.
У кассирши отвисает челюсть.
– У вас шестеро дочек?
Грэм забирает у нее пакет и чек.
– Ага. И две внучки.
Вечно он не знает меры. Я хватаю Грэма за руку, бормочу кассирше спасибо и вытаскиваю его наружу так же быстро, как втащила его внутрь. На улице я хлопаю его по руке.
– Что за нелепицы ты сочиняешь, – говорю я со смехом.
Он переплетает наши пальцы вместе, и мы идем дальше.
– Нужно придумать нашим вымышленным дочкам имена, – говорит он. – На случай если кто-нибудь потребует подробностей.
Мы как раз проходим мимо магазина кухонных принадлежностей, и мой взгляд машинально падает на набор специй в витрине.
– Кориандра, – говорю я. – Она старшая.
Грэм приостанавливается и тоже смотрит на набор специй:
– Петрушка – младшая. А Паприка и Корица – старшая пара близнецов.
Я смеюсь.
– А у нас две пары близнецов?
– Еще Куркума и Шафран.
Мы идем к машине, и я говорю:
– Ну-ка давай убедимся, что я все правильно запомнила. По старшинству: Кориандра, Паприка, Корица, Куркума, Шафран и Петрушка.
Грэм улыбается.
– Почти. Шафран родилась на две минуты раньше, чем Куркума.
Я закатываю глаза, он сжимает мою ладонь, и мы вместе переходим улицу.
Меня до сих пор поражает, как много изменилось с тех пор, как два года назад мы открыли шкатулку. Мы были готовы потерять все, что создали вместе, поскольку кое-что вышло из-под нашего контроля. То, что должно было сблизить нас, но вместо этого разлучило.
Избегать – вроде бы безобидный глагол, но одно это слово может нанести серьезный ущерб отношениям.
Слишком многого мы избегали в нашем браке просто из страха. Избегали общения. Избегали разговоров о наших проблемах. Избегали всего, от чего нам было так грустно. А со временем я начала вообще избегать спутника своей жизни. Я избегала его физически, потом стала избегать и эмоционально, а это привело к тому, что многие чувства остались невысказанными.
Открыв шкатулку, я поняла, что нашему браку требовался не косметический ремонт. Его требовалось перестроить с нуля, на совершенно новом фундаменте.
Я вступила в нашу совместную жизнь с определенными надеждами и, когда они не сбылись, понятия не имела, куда двигаться дальше. Но Грэм оказался той силой, которая постоянно боролась за мое исцеление. Наконец-то я перестала оплакивать нашу судьбу. Я перестала зацикливаться на том, чего у нас не могло быть, и переключила внимание на то, что у нас было и могло быть. Это не полностью избавило меня от боли, но такой счастливой, как сейчас, я не чувствовала себя очень давно.
Конечно, после того как мы открыли шкатулку, проблемы не решились волшебным образом сами собой. Желание иметь детей у меня не пропало, зато теперь я способна мыслить свою жизнь и помимо материнства. Мое отвращение к сексу развеялось не полностью, зато теперь я постепенно учусь отделять секс от надежды и отчаяния. Иногда я все еще плачу под душем, зато никогда не плачу в одиночестве.
Когда у меня льются слезы, Грэм обнимает меня, потому что заставил меня пообещать, что я перестану скрывать тяжесть своих страданий. И я больше их не скрываю. Я принимаю их. Учусь носить свое страдание как значок и не стыдиться этого. Учусь не так сильно обижаться на невежливые вопросы по поводу бесплодия. И, помимо всего прочего, я научилась относиться ко всему этому с юмором. Я и не думала, что когда-нибудь нам удастся превратить такие болезненные вопросы в игру. И теперь, когда мы выходим на люди, я почти с нетерпением жду, когда кто-нибудь спросит, есть ли у нас дети. Потому что знаю: Грэм своим ответом обязательно рассмешит меня.
Кроме того, я поняла, что сохранять какую-то надежду вполне естественно.
Я так долго была измотана и эмоционально истощена, что думала: если найду способ потерять всякую надежду, то с ней уйдет и ожидание, и разочарование. Но оказалось, что все не так. Надежда служила единственной положительной стороной бесплодия.
Я никогда не потеряю надежду на то, что у нас когда-нибудь будет свой ребенок. Я по-прежнему обращаюсь в агентства по усыновлению и разговариваю с юристами. И не знаю, перестанем ли мы когда-нибудь этого добиваться. Но я поняла: пусть я все еще надеюсь стать матерью, это не значит, что, продолжая попытки, я не могу жить полноценной жизнью.
И теперь я счастлива. И знаю, что буду счастлива через двадцать лет, даже если мы с Грэмом по-прежнему останемся только вдвоем.
– Черт, – бормочет Грэм, когда мы подходим к машине. Он указывает на шину. – Спустила.
Я бросаю взгляд на машину: да, шина спущена. Причем так, что никакая подкачка ее не спасет.
– У нас есть запаска?
Мы сегодня ездим на машине Грэма, поэтому он открывает багажник и поднимает коврик. Есть и запаска, и домкрат. «Слава богу», – говорит он.
Я складываю наши сумки на заднее сиденье машины и смотрю, как он вытаскивает домкрат и покрышку. К счастью, колесо спустило на пассажирской стороне, на уровне тротуара, а не дороги. Грэм подкатывает покрышку к спущенному колесу, приносит домкрат. И смущенно смотрит на меня. «Квинн…» – Он пинает камешек на тротуаре и отводит взгляд.
Мне смешно: по его смущению я понимаю, что он представления не имеет, что делать дальше.
– Грэм Уэллс, ты что, никогда не менял колесо?
Он пожимает плечами.
– Ну, могу погуглить, конечно. Но ты когда-то говорила, что Итан не позволял тебе менять покрышки. – Он указывает на шину. – Даю тебе первый шанс.
Я ухмыляюсь в полном восторге от ситуации.
– Поставь на стояночный тормоз.
Грэм включает ручник, я устанавливаю домкрат и начинаю поднимать машину.
– Вот это круто, – говорит Грэм; он прислонился к фонарному столбу и наблюдает за мной. Я беру ключ и начинаю откручивать гайки.
На тротуаре полно прохожих, так что двое мужчин останавливаются и спрашивают, не нужна ли мне помощь. До них не сразу доходит, что Грэм со мной. Оба раза Грэм говорит: «Спасибо, но моя жена отлично это умеет».
Я смеюсь, когда понимаю смысл происходящего. Все время, пока я меняю колесо, Грэм словно хвастается всем, кто проходит мимо. «Только посмотрите! Моя жена умеет менять колесо».
Когда я наконец заканчиваю, он кладет домкрат и спущенное колесо в багажник. У меня все руки в масле.
– Сейчас забегу вон в тот магазин и вымою руки.
Грэм кивает и открывает водительскую дверь, а я мчусь в ближайший магазин. Внутри меня встречает полная неожиданность. Я думала, это очередной магазин одежды, но ничего подобного. В витринах стоят ящики для домашних животных, а в клетке у входной двери сидит птица – попугай.
– Чао! – громко говорит птица.
Я поднимаю бровь.
– Привет.
– Чао! – снова скрежещет попугай. – Чао! Чао!
– Это единственное слово, которое он знает, – ко мне подходит хозяйка магазина. – Вы хотите взять питомца или пришли за кормом?
Я показываю выпачканные маслом руки.
– Ни то ни другое. Надеюсь, у вас есть раковина?
Женщина указывает мне в сторону туалета.
Я иду по магазину, останавливаясь, чтобы посмотреть на разных животных в клетках. Там есть кролики, черепахи, котята и морские свинки. Но когда я добираюсь до задней части магазина, рядом с туалетом, я замираю и делаю глубокий вдох.
Мгновение я смотрю на него, потому что он смотрит прямо на меня. Два больших карих глаза глядят так, словно я пятидесятый человек, который сегодня проходит мимо него. Но в его глазах почему-то еще осталась надежда: вдруг я стану первой, кто действительно захочет взять его. Я подхожу ближе к его клетке, по бокам которой стоят еще несколько клеток, пустых. Он – единственная собака во всем магазине.
– Привет, дружок, – шепчу я и читаю надпись в левом нижнем углу клетки. Под итальянским текстом есть и описание на английском языке.
Немецкая овчарка
Кобель
Возраст – семь недель
Отдаем в хорошие руки
Я некоторое время читаю надпись, а потом заставляю себя зайти в туалет. Я стараюсь вытереть руки как можно быстрее, потому что не могу допустить, чтобы этот щенок счел меня просто одной из десятков людей, которые сегодня прошли мимо него и не захотели забрать его домой.
Я не очень-то разбираюсь в щенках, потому что у меня никогда раньше не было собаки. Я честно думала, что и не будет, но теперь чувствую, что не уйду из магазина без этого песика. Прежде чем выйти из туалета, я достаю из кармана телефон и отправляю Грэму сообщение.
«Зайди в заднюю часть магазина. Быстрее».
Я выхожу из туалета, и когда щенок снова видит меня, его уши встают торчком. Когда я подхожу ближе, он поднимает лапу и прижимает ее к стенке клетки. Он сидит на задних лапах, но я вижу, как его хвост подергивается, словно он ищет моего внимания, но боится, что мой интерес пройдет и он проведет еще одну ночь в клетке.
Я просовываю пальцы между прутьями, и он обнюхивает их, потом облизывает. Каждый раз, когда мы смотрим друг другу в глаза, у меня сжимается сердце. Грустно видеть в его взгляде надежду и страх, что она вот-вот сменится разочарованием. Щенок напоминает мне меня. То, как я себя чувствовала раньше.
Я слышу, как кто-то подходит ко мне сзади, оборачиваюсь и вижу, что Грэм смотрит на щенка. Он подходит к клетке и склоняет голову набок. Щенок переводит взгляд с меня на Грэма и наконец встает, не переставая вилять хвостом.
Мне даже не нужно ничего говорить. Грэм просто кивает головой и говорит: – Привет, малыш. Хочешь поехать с нами домой?
* * *
– Прошло уже три дня, – говорит Ава. – Бедному щеночку нужно имя.
Она убирает со стола и собирается домой. Рид ушел с Максом около часа назад, чтобы уложить сына спать. Несколько раз в неделю мы обычно ужинаем все вместе, но чаще у них, так как Макс ложится рано. Но теперь у нас есть малыш, и хотя он щенок, он дремлет, писает и какает так же часто, как новорожденный человек.
– Но хорошее имя так трудно придумать, – сетую я. – Хочется, чтобы имя было осмысленным, но мы отбросили все идеи, которые у нас возникали.
– Ты слишком привередлива.
– А ты восемь месяцев не могла выбрать имя ребенку. Три дня – не так уж много для собаки.
Ава пожимает плечами.
– Тоже верно. – Она вытирает стол, я закрываю оставшуюся еду и ставлю ее в холодильник.
– Я думала, не дать ли ему какое-нибудь математическое имя, ведь Грэм так любит математику. Например, назвать его в честь какого-нибудь числа.
Ава смеется.
– Забавно, что ты заговорила об этом. Я сегодня получила на работе личные дела моих будущих учеников по программе международного обмена, они приедут через пару недель. Там есть одна девочка из Техаса, которую официально зовут Семь Мэри Джейкобс, но она предпочитает, чтобы ее называли Шесть. Я как увидела это, сразу подумала о Грэме.
– А почему она называет себя Шесть, если ее настоящее имя Семь?
Ава качает головой.
– Не знаю, очень странно. Я еще не видела ее, но она мне уже нравится. – Ава замолкает и смотрит на меня. – А что, если назвать его в честь какого-нибудь персонажа твоей книги?
Я качаю головой.
– Я об этом думала, но теперь, когда книга закончена, эти персонажи чувствуют себя настоящими людьми. Знаю, это странно, но я хочу, чтобы у пса было собственное имя. А то получится, что его заставляют носить чужое.
– Разумно, – говорит Ава, упирая руки в бедра. – Есть новости от литературного агента?
– Она еще не подала заявку издателям. Рукопись рецензирует штатный редактор, а потом они попытаются ее продать.
Ава улыбается.
– Я так надеюсь, что им это удастся, Квинн. Я просто с ума сойду, если зайду в книжный магазин и увижу твою книгу на полке.
– И я тоже.
В комнату входит Грэм со щенком, и Ава встречает его у двери.
– Уже поздно, мне пора, – говорит она щенку, почесывая его за ухом. – Надеюсь, когда я увижу тебя завтра, у тебя будет имя.
Мы с Грэмом прощаемся с ней, и он запирает за ней дверь. Укачивая щенка на руках, он подходит ко мне.
– Угадай, кто дважды воспользовался туалетом, чтобы мамочка и папочка могли поспать несколько часов?
Я выхватываю щенка из рук Грэма и стискиваю в объятиях.
Он облизывает мою щеку и кладет голову мне на сгиб локтя.
– Он умаялся.
– Я тоже, – говорит Грэм, зевая.
Я укладываю щенка в его ящик и накрываю одеялом. Мы оба ничего не понимаем в собаках, поэтому читаем все подряд о том, как их дрессировать, что они едят, как поддерживать дисциплину, сколько им спать.
Сложнее всего пока со сном. Обладание маленьким щенком сопряжено с новыми трудностями, но самая большая из них – постоянная усталость. Хотя я бы ни на что это не променяла. Каждый раз, когда кроха смотрит на меня, я таю.
Мы с Грэмом направляемся в спальню. Дверь оставляем открытой, чтобы услышать, если щенок начнет скулить.
Мы забираемся в постель, я перекатываюсь поближе к Грэму и кладу голову ему на грудь.
– Даже не представляю, каково это – иметь новорожденного младенца, если даже щенок так утомляет, – говорю я.
– Ты забыла все наши бессонные ночи с Кориандрой, Паприкой, Корицей, Шафран, Куркумой и Петрушкой.
Я смеюсь.
– Я люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю.
Я еще сильнее прижимаюсь к Грэму, и он крепче обнимает меня. Я изо всех сил стараюсь заснуть, но мой разум продолжает перебирать потенциальные имена для щенка; я успокоюсь только когда пойму, что исчерпала все.
– Квинн. – Голос Грэма у моего уха, теплый и тихий. – Квинн, проснись. – Я открываю глаза и отстраняюсь от его груди. Он указывает мне за спину и говорит: – Смотри.
Я полуоборачиваюсь и бросаю взгляд на будильник как раз в тот момент, когда он переключается на полночь. Грэм наклоняется к моему уху и шепчет:
– Наступило восьмое августа. Десять лет прошло, и мы счастливы в браке. Я же тебе говорил.
Я вздыхаю.
– Почему меня не удивляет, что ты это вспомнил?
А вот для меня это полная неожиданность. Цифра восемь так важна для нас, что я не должна бы забывать о ней. Но как раз последние несколько дней меня настолько поглотили заботы о щенке, что я даже не заметила, как наступило восьмое августа.
– Август, – шепчу я. – Вот как мы его назовем. Август.