Книга четвертая
Глава тридцать третья
Я соскочил с поезда в Милане, как только он замедлил ход, подъезжая к станции рано утром, еще до рассвета. Я пересек полотно, и прошел между какими-то строениями, и спустился на улицу. Одна закусочная была открыта, и я вошел выпить кофе. Там пахло ранним утром, сметенной пылью, ложечками в стаканах с кофе и мокрыми следами стаканов с вином. У стойки стоял хозяин. За столиком сидели два солдата. Я подошел к стойке и выпил стакан кофе и съел кусок хлеба. Кофе был серый от молока, и я хлебной корочкой снял пенку. Хозяин посмотрел на меня.
- Хотите стакан граппы?
- Нет, спасибо.
- За мой счет, - сказал он и налил небольшой стаканчик и подвинул его ко мне. - Что нового на фронте?
- Не знаю.
- Они пьяны, - сказал он, указывая на солдат за столиком. Этому можно было поверить. Было видно, что они пьяны.
- Рассказывайте, - сказал он. - Что нового на фронте?
- Ничего я не знаю о фронте.
- Я видел, как вы спускались. Вы спрыгнули с поезда.
- Идет отступление.
- Я читаю газеты. А нового что? Конец скоро?
- Не думаю.
Он подлил в стакан граппы из пузатой бутылки. - Если у вас не все в порядке, - сказал он, - я могу спрятать вас.
- У меня все в порядке.
- Если у вас не все в порядке, поживите здесь.
- Где здесь?
- В моем доме. Многие живут здесь. У кого не все в порядке, те часто живут здесь.
- А таких много?
- Смотря о чем речь. Вы из Южной Америки?
- Нет.
- По-испански говорите?
- Немного.
Он вытер стойку.
- Перейти границу теперь трудно, но все-таки возможно.
- Я не собираюсь переходить.
- Вы можете жить здесь, сколько вам захочется. Вы увидите, что я за человек.
- Сейчас мне надо идти, но я запомню адрес и вернусь.
Он покачал головой.
- Вы не вернетесь, раз вы так говорите. Я думал, у вас правда не все в порядке.
- У меня все в порядке. Но всегда приятно иметь адрес друга.
Я положил на стойку десять лир в уплату за кофе.
- Выпейте со мной граппы, - сказал я.
- Это не обязательно.
- Выпейте.
Он налил два стакана.
- Помните, - сказал он. - Приходите сюда. Не доверяйтесь никому другому. Здесь вам будет хорошо.
- Я в этом уверен.
- Вы уверены?
- Да.
Он внимательно посмотрел на меня.
- Тогда позвольте сказать вам одну вещь. Не разгуливайте в этом мундире.
- Почему?
- На рукавах ясно видны места, откуда спороты звездочки. Сукно другого цвета.
Я промолчал.
- Если у вас нет бумаг, я могу достать вам бумаги.
- Какие бумаги?
- Отпускное свидетельство.
- Мне не нужны бумаги. У меня есть бумаги.
- Хорошо, - сказал он. - Но если вам нужны бумаги, я могу достать вам все, что угодно.
- Сколько стоят такие бумаги?
- Смотря что именно. Цена умеренная.
- Сейчас мне ничего не нужно.
Он пожал плечами.
- У меня все как следует, - сказал я.
Когда я выходил, он сказал:
- Не забывайте, что я ваш друг.
- Не забуду.
- Еще увидимся.
- Непременно, - сказал я.
Выйдя, я обогнул вокзал, где могла быть военная полиция, и нанял экипаж у ограды маленького парка. Я дал кучеру адрес госпиталя. Приехав в госпиталь, я вошел в каморку швейцара. Его жена расцеловала меня. Он пожал мне руку.
- Вы вернулись! Вы невредимы!
- Да.
- Вы завтракали?
- Да.
- Как ваше здоровье, tenente? Как здоровье? - спрашивала жена.
- Прекрасно.
- Может быть, позавтракаете с нами?
- Нет, спасибо. Скажите, мисс Баркли сейчас в госпитале?
- Мисс Баркли?
- Сестра-англичанка.
- Его милая, - сказала жена. Она потрепала меня по плечу и улыбнулась.
- Нет, - сказал швейцар. - Она уехала.
У меня упало сердце.
- Вы уверены? Я говорю о молодой англичанке - высокая, блондинка.
- Я уверен. Она поехала в Стрезу.
- Когда она уехала?
- Два дня тому назад, вместе с другой сестрой-англичанкой.
- Так, - сказал я. - Я хочу попросить вас кое о чем. Никому не говорите, что вы меня видели. Это крайне важно.
- Я не скажу никому, - сказал швейцар.
Я протянул ему бумажку в десять лир. Он оттолкнул ее.
- Я обещал вам, что не скажу никому, - сказал он. - Мне денег не надо.
- Чем мы можем помочь вам, signor tenente? - спросила его жена.
- Только этим, - сказал я.
- Мы будем немы, - сказал швейцар. - Вы мне дайте знать, если что-нибудь понадобится.
- Хорошо, - сказал я. - До свидания. Еще увидимся.
Они стояли в дверях, глядя мне вслед.
Я сел в экипаж и дал кучеру адрес Симмонса, того моего знакомого, который учился петь.
Симмонс жил на другом конце города, близ Порта-Маджента. Он лежал в постели и был еще совсем сонный, когда я пришел к нему.
- Ужасно рано вы встаете, Генри, - сказал он.
- Я приехал ранним поездом.
- Что это за история с отступлением? Вы были на фронте? Хотите сигарету? Вон там, в ящике на столе.
Комната была большая, с кроватью у стены, роялем в противоположном углу, комодом и столом. Я сел на стул возле кровати. Симмонс сидел, подложив подушки под спину, и курил.
- Плохие у меня дела, Сим, - сказал я.
- У меня тоже, - сказал он. - У меня всегда плохие дела. Курить не хотите?
- Нет, - сказал я. - Что нужно для того, чтобы уехать в Швейцарию?
- Вам? Вас итальянцы не выпустят за границу.
- Да. Это я знаю. Ну, а швейцарцы? Как поступят швейцарцы?
- Они вас интернируют.
- Я знаю. Но какая механика этого дела?
- Никакой. Это очень просто. Вы можете ездить куда угодно. Нужно, кажется, только являться на проверку или что-то в этом роде. А что? Вас преследует полиция?
- Пока еще не ясно.
- Если не хотите говорить, не надо. Хотя любопытно было бы послушать. Здесь не бывает никаких происшествий. Я с треском провалился в Пьяченце.
- Да что вы!
- Да, да, очень скверно прошло. И ведь хорошо пел. Я собираюсь попробовать еще раз - здесь, в "Лирико".
- Очень жаль, что мне не удастся послушать.
- Вы страшно любезны. У вас что, серьезные неприятности?
- Не знаю.
- Если не хотите говорить, не надо. А почему вы здесь, а не на этом треклятом фронте?
- Я решил, что с меня довольно.
- Молодец. Я всегда знал, что вы не лишены здравого смысла. Я могу вам чем-нибудь помочь?
- Вы так заняты.
- Ничуть не бывало, дорогой Генри. Ничуть не бывало. Я буду рад чем-нибудь заняться.
- Вы примерно моего роста. Не сходите ли вы купить для меня штатский костюм? У меня есть костюмы, но они все в Риме.
- Да, ведь вы там жили раньше. Что за гнусное место! Как вы могли там жить?
- Я хотел стать архитектором.
- Самое неподходящее для этого место. Не покупайте ничего. Я вам дам все, что нужно. Я вас так разодену, что вы будете неотразимы. Идите вон туда, в гардеробную. Там есть стенной шкаф. Берите все, что вам понравится. И ничего вам не нужно покупать, дорогой мой.
- Я бы все-таки охотнее купил, Сим.
- Дорогой мой, мне гораздо легче отдать вам все, что я имею, чем идти за покупками. У вас есть паспорт? Без паспорта вы далеко не уедете.
- Да. Мой старый паспорт при мне.
- Тогда одевайтесь, дорогой мой, и вперед, в добрую старую Гельвецию.
- Это все не так просто. Мне еще нужно в Стрезу.
- Чего же лучше, дорогой мой! А там в лодочку - и прямым сообщением на другую сторону. Если б не мое пение, я поехал бы с вами. И поеду.
- Вы там можете перейти на тирольский фальцет.
- И перейду, дорогой мой. Хотя ведь я умею петь. В этом-то и странность.
- Головой ручаюсь, что вы умеете петь.
Он откинулся назад и закурил еще сигарету.
- Головой лучше не ручайтесь. Хотя все-таки я умею петь. Это очень забавно, но я умею петь. Я люблю петь. Послушайте. - Он зарычал из "Африканки"; шея его напружилась, жилы вздулись. - Я умею петь, - сказал он. - А там как им угодно.
Я посмотрел в окно.
- Я пойду отпущу экипаж.
- Возвращайтесь скорее, дорогой мой, и сядем завтракать.
Он встал с постели, выпрямился, глубоко вдохнул воздух и начал делать гимнастические упражнения. Я сошел вниз и расплатился с кучером.
Глава тридцать четвертая
В штатском я чувствовал себя как на маскараде. Я очень долго носил военную форму, и мне теперь не хватало ощущения подтянутости в одежде. Брюки словно болтались. Я взял в Милане билет до Стрезы. Я купил себе новую шляпу. Шляпу Сима я не мог надеть, но костюм был очень хороший. От него пахло табаком, и когда я сидел в купе и смотрел в окно, у меня было такое чувство, что моя новая шляпа очень новая, а костюм очень старый. Настроение у меня было тоскливое, как мокрый ломбардский ландшафт за окном. В купе сидели какие-то летчики, которые оценили меня не слишком высоко. Они избегали смотреть на меня и подчеркивали свое презрение к штатскому моего возраста. Я не чувствовал себя оскорбленным. В прежнее время я бы оскорбил их и затеял драку. Они сошли в Галларате, и я был рад, что остался один. У меня была газета, но я не читал ее, потому что не хотел читать о войне. Я решил забыть про войну. Я заключил сепаратный мир. Я чувствовал себя отчаянно одиноким и был рад, когда поезд прибыл в Отрезу.
На вокзале я ожидал увидеть комиссионеров из отелей, но ни одного не было. Сезон уже давно окончился, и поезд никто не встречал. Я вышел из вагона со своим чемоданом, - это был чемодан Сима, очень легкий, потому что в нем не было ничего, кроме двух сорочек, - и постоял на перроне под дождем, пока поезд не тронулся. Я спросил у одного из вокзальных служащих, не знает ли он, какие отели еще открыты. "Гранд-отель" был открыт, и "Дез'иль-Борроме", и несколько маленьких отелей, которые не закрывались круглый год. Я пошел под дождем к "Дез'иль-Борроме", с чемоданом в руке. Я увидел проезжавший по улице экипаж и сделал знак кучеру. Лучше было приехать в экипаже. Мы подкатили к подъезду большого отеля, и портье вышел навстречу с зонтиком и был очень вежлив.
Я выбрал хороший номер. Он был большой и светлый, с видом на озеро. Над озером низко нависли тучи, но я знал, что при солнечном свете оно очень красиво. Я оказал, что ожидаю свою жену. В номере стояла большая двуспальная кровать, letto matrimoniale{28}, с атласным одеялом. Это был очень шикарный отель. Я прошел по длинному коридору и потом по широкой лестнице спустился в бар. Бармен был мой старый знакомый, и я сидел на высоком табурете и ел соленый миндаль и хрустящий картофель. Мартини был холодный и чистый на вкус.
- Что вы здесь делаете, in borghese?{29} - спросил бармен, смешивая мне второй мартини.
- Я в отпуску. Получил отпуск для поправления здоровья.
- Здесь сейчас пусто. Не знаю, почему не закрывают отель.
- Как ваша рыбная ловля?
- Я поймал несколько великолепных форелей. В это время года часто попадаются великолепные форели.
- Вы получили табак, который я вам послал?
- Да. А вы не получили моей открытки?
Я засмеялся. Мне не удалось достать ему этот табак. Речь шла об американском трубочном табаке, но мои родные перестали посылать его, или его где-нибудь задерживали. Во всяком случае, я его больше не получал.
- Я вам достану где-нибудь, - сказал я. - Скажите, вы не встречали в городе двух молодых англичанок? Они приехали позавчера.
- У нас в отеле таких нет.
- Они сестры из военного госпиталя.
- Двух сестер милосердия я видел. Погодите минуту, я узнаю, где они остановились.
- Одна из них - моя жена. Я приехал сюда, чтобы встретиться с ней.
- А другая - моя жена.
- Я не шучу.
- Простите за глупую шутку, - сказал он. - Я не понял.
Он вышел и довольно долго не возвращался. Я ел маслины, соленый миндаль и хрустящий картофель и в зеркале позади стойки видел себя в штатском. Наконец бармен вернулся.
- Они в маленьком отеле возле вокзала, - сказал он.
- А что, сандвичи у вас есть?
- Я сейчас позвоню. Тут, видите ли, ничего нет, потому что нет народу.
- У вас совсем пусто?
- Ну, кое-кто есть, конечно.
Принесли сандвичи, и я съел три штуки и выпил еще мартини. Никогда я не пил ничего холоднее и чище. Вкус мартини вернул мне самочувствие цивилизованного человека. Я слишком долго питался красным вином, хлебом, сыром, скверным кофе и граппой. Я сидел на высоком табурете в приятном окружении красного дерева, бронзы и зеркал и ни о чем не думал. Бармен задал мне какой-то вопрос.
- Не надо говорить о войне, - сказал я.
Война была где-то очень далеко. Может быть, никакой войны и не было. Здесь не было войны. Я вдруг понял, что для меня она кончилась. Но у меня не было чувства, что она действительно кончилась. У меня было такое чувство, как у школьника, который сбежал с уроков и думает о том, что сейчас происходит в школе.
Кэтрин и Эллен Фергюсон обедали, когда я пришел к ним в отель. Еще из коридора я увидел их за столом. Кэтрин сидела почти спиной ко мне, и я видел узел ее волос и часть щеки и ее чудесную шею и плечи. Фергюсон что-то рассказывала. Она замолчала, когда я вошел.
- Господи! - сказала она.
- Здравствуйте! - сказал я.
- Как, это вы? - сказала Кэтрин. Ее лицо просветлело. Казалось, она слишком счастлива, чтобы поверить. Я поцеловал ее. Кэтрин покраснела, и я сел за их стол.
- Вот так история! - сказала Фергюсон. - Что вы тут делаете? Вы обедали?
- Нет.
Вошла девушка, подававшая к столу, и я сказал ей принести для меня прибор. Кэтрин все время смотрела на меня счастливыми глазами.
- По какому это вы случаю в муфти?{30} - спросила Фергюсон.
- Я попал в Кабинет.
- Вы попали в какую-нибудь скверную историю.
- Развеселитесь, Ферджи. Развеселитесь немножко.
- Не очень-то весело глядеть на вас. Я знаю, в какую историю вы впутали эту девушку. Вы для меня вовсе не веселое зрелище.
Кэтрин улыбнулась мне и тронула меня ногой под столом.
- Никто меня ни в какую историю не впутывал, Ферджи. Я сама впуталась.
- Я его терпеть не могу, - сказала Фергюсон. - Он только погубил вас своими коварными итальянскими штучками. Американцы еще хуже итальянцев.
- Зато шотландцы - нравственный народ, - сказала Кэтрин.
- Я вовсе не об этом говорю. Я говорю об его итальянском коварстве.
- Разве я коварный, Ферджи?
- Да. Вы хуже чем коварный. Вы настоящая змея. Змея в итальянском мундире и плаще.
- Я уже снял итальянский мундир.
- Это только лишнее доказательство вашего коварства. Все лето вы играли в любовь и сделали девушке ребенка, а теперь, вероятно, намерены улизнуть.
Я улыбнулся Кэтрин, и она улыбнулась мне.
- Мы оба намерены улизнуть, - сказала она.
- Вы друг друга стоите, - сказала Ферджи. - Мне стыдно за вас, Кэтрин Баркли. У вас нет ни стыда, ни чести, и вы так же коварны, как он.
- Не надо, Ферджи, - сказала Кэтрин и потрепала ее по руке. - Не ругайте меня. Вы же знаете, что мы любим друг друга.
- Уберите руку, - сказала Фергюсон. Ее лицо было красно. - Если б вы не потеряли стыд, было бы другое дело. Но вы беременны бог знает на каком месяце и думаете, что это все шутки, и вся расплываетесь в улыбках оттого, что ваш соблазнитель вернулся. У вас нет ни стыда, ни совести.
Она заплакала. Кэтрин подошла и обняла ее одной рукой. Когда она встала, утешая Фергюсон, я не заметил никакой перемены в ее фигуре.
- Мне все равно, - всхлипывала Фергюсон. - Только это все ужасно.
- Ну, ну, Ферджи, - утешала ее Кэтрин. - Я буду стыдиться. Не плачьте, Ферджи. Не плачьте, добрая моя Ферджи.
- Я не плачу, - всхлипывала Фергюсон. - Я не плачу. Только вот как вспомню, что с вами случилось. - Она посмотрела на меня. - Я вас ненавижу, - сказала она. - Она не может помешать мне ненавидеть вас. Вы гнусный коварный американский итальянец. - Ее нос и глаза покраснели от слез.
Кэтрин улыбнулась мне.
- Не смейте улыбаться ему, когда вы меня обнимаете.
- Вы неблагоразумны, Ферджи.
- Я сама знаю, - всхлипывала Ферджи. - Не обращайте на меня внимания. Я так взволнована. Я неблагоразумна. Я сама знаю. Я хочу, чтобы вы оба были счастливы.
- Мы и так счастливы, - сказала Кэтрин. - Вы моя хорошая Ферджи.
Фергюсон снова заплакала. - Я не хочу, чтобы вы были счастливы так, как сейчас. Почему вы не женитесь? Да он не женат ли, чего доброго?
- Нет, - сказал я. Кэтрин смеялась.
- Ничего нет смешного, - сказала Фергюсон. Так очень часто бывает.
- Мы поженимся, Ферджи, - сказала Кэтрин, чтоб доставить вам удовольствие.
- Не для моего удовольствия. Вы сами должны были подумать об этом.
- Мы были очень заняты.
- Да. Я знаю. Заняты тем, что делали ребят.
Я думал, что она опять начнет плакать, но она вместо того вдруг разобиделась.
- Теперь вы, конечно, уйдете с ним?
- Да, - сказала Кэтрин. - Если он захочет.
- А как же я?
- Вы боитесь остаться здесь одна?
- Да, боюсь.
- Тогда я останусь с вами.
- Нет, уходите с ним. Уходите с ним сейчас же. Не желаю я вас больше видеть.
- Вот только пообедаем.
- Нет, уходите сейчас же.
- Ферджи, будьте благоразумны.
- Сейчас же убирайтесь отсюда, вам говорят.
Уходите оба.
- Ну, пойдем, - сказал я. Мне надоела Ферджи.
- Конечно, вы рады уйти. Даже обедать я теперь должна в одиночестве. Я так давно мечтала попасть на итальянские озера, и вот что вышло. О! О! - Она всхлипнула, потом посмотрела на Кэтрин и поперхнулась.
- Мы останемся до конца обеда, - сказала Кэтрин. - И я не оставлю вас одну, если вы хотите, чтоб я была с вами. Я не оставлю вас одну, Ферджи.
- Нет. Нет. Я хочу, чтоб вы ушли. Я хочу, чтоб вы ушли. - Она вытерла глаза. - Я ужасно неблагоразумна. Пожалуйста, не обращайте на меня внимания.
Девушку, которая подавала к столу, очень взволновали все эти слезы. Теперь, принеся следующее блюдо, она явно испытала облегчение, видя, что все уладилось.
Ночь в отеле, в нашей комнате, где за дверью длинный пустой коридор и наши башмаки у двери, и толстый ковер на полу комнаты, и дождь за окном, а в комнате светло, и радостно, и уютно, а потом темнота, и радость тонких простынь и удобной постели, и чувство, что ты вернулся, домой, что ты не один, и ночью, когда проснешься, другой по-прежнему здесь и не исчез никуда, - все остальное больше не существовало. Утомившись, мы засыпали, и когда просыпались, то просыпались оба, и одиночества не возникало. Порой мужчине хочется побыть одному и женщине тоже хочется побыть одной, и каждому обидно чувствовать это в другом, если они любят друг друга. Но у нас этого никогда не случалось. Мы умели чувствовать, что мы одни, когда были вместе, одни среди всех остальных. Так со мной было в первый раз. Я знал многих женщин, но всегда оставался одиноким, бывая с ними, а это - худшее одиночество. Но тут мы никогда не ощущали одиночества и никогда не ощущали страха, когда были вместе. Я знаю, что ночью не то же, что днем, что все по-другому, что днем нельзя объяснить ночное, потому что оно тогда не существует, и если человек уже почувствовал себя одиноким, то ночью одиночество особенно страшно. Но с Кэтрин ночь почти ничем не отличалась от дня, разве что ночью было еще лучше. Когда люди столько мужества приносят в этот мир, мир должен убить их, чтобы сломить, и поэтому он их и убивает. Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе. Но тех, кто не хочет сломиться, он убивает. Он убивает самых добрых, и самых нежных, и самых храбрых без разбора. А если ты ни то, ни другое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убьют, только без особой спешки.
Я помню пробуждение утром. Кэтрин еще спала, и солнечный свет проникал в окно. Дождя уже не было, и я встал с постели и подошел к окну. Внизу тянулись сады, голые теперь, но прекрасные в своей правильности, дорожки, усыпанные гравием, деревья, каменный парапет у озера и озеро в солнечном свете, а за ним горы. Я стоял и смотрел в окно, и когда я обернулся, то увидел, что Кэтрин проснулась и глядит на меня.
- Ты уже встал, милый? - сказала она. - Какой чудесный день!
- Как ты себя чувствуешь?
- Чудесно. Как хорошо было ночью.
- Хочешь есть?
Она хотела есть. Я тоже хотел, и мы поели в кровати, при ноябрьском солнце, светившем в окно, поставив поднос с тарелками к себе на колени.
- А ты не хочешь прочесть газету? Ты всегда читал газету в госпитале.
- Нет, - сказал я. - Теперь я не хочу.
- Так скверно было, что ты не хочешь даже читать об этом?
- Я не хочу читать об этом.
- Как жаль, что я не была с тобой, я бы, тоже все это знала.
- Я расскажу тебе, если когда-нибудь это уляжется у меня в голове.
- А тебя не арестуют, если встретят не в военной форме?
- Меня, вероятно, расстреляют.
- Тогда мы не должны здесь оставаться. Мы уедем за границу.
- Я уже об этом подумывал.
- Мы уедем. Милый, ты не должен рисковать зря. Скажи мне, как ты попал из Местре в Милан?
- Я приехал поездом. Я тогда еще был в военной форме.
- А это не было опасно?
- Не очень. У меня был старый литер. В Местре я исправил на лези число.
- Милый, тебя тут каждую минуту могут арестовать. Я не хочу. Как можно делать такие глупости. Что будет с нами, если тебя заберут?
- Не будем думать об этом. Я устал думать об этою.
- Что ты сделаешь, если придут тебя арестовать?
- Буду стрелять.
- Вот видишь, какой ты глупый. Я тебя не выпущу из отеля, пока мы не уедем отсюда.
- Куда нам ехать?
- Пожалуйста, не будь таким, милый. Поедем туда, куда ты захочешь. Но только придумай такое место, чтоб можно было ехать сейчас же.
- В том конце озера - Швейцария, можно поехать туда.
- Вот и чудесно.
Снова собрались тучи, и озеро потемнело.
- Если б не нужно было всегда жить преступником, - сказал я.
- Милый, не будь таким. Давно ли ты живешь преступником? И мы не будем жить преступниками. У нас будет чудесная жизнь.
- Я чувствую себя преступником. Я дезертировал из армии.
- Милый, ну пожалуйста, будь благоразумен. Ты вовсе не дезертировал из армии. Это ведь только итальянская армия.
Я засмеялся.
- Ты умница. Полежим еще немного. Когда я в постели, все замечательно.
Немного погодя Кэтрин сказала:
- Ты уже не чувствуешь себя преступником, правда?
- Нет, - сказал я. - Когда я с тобой, - нет.
- Ты очень глупый мальчишка, - сказала она. - Но я не дам тебе распускаться. Подумай, милый, как хорошо, что меня не тошнит по утрам.
- Великолепно.
- Ты даже не ценишь, какая у тебя чудесная жена. Но мне все равно. Я тебя увезу куда-нибудь, где тебя не могут арестовать, и мы будем чудесно жить.
- Едем сейчас же.
- Непременно, милый. Когда хочешь и куда хочешь.
- Давай не будем ни о чем думать.
- Давай.
Глава тридцать пятая
Кэтрин пошла берегом к маленькому отелю проведать Фергюсон, а я сидел в баре и читал газеты. В баре были удобные кожаные кресла, и я сидел в одном из них и читал, пока не пришел бармен. Армия не остановилась на Тальяменто. Она отступила дальше, к Пьяве. Я помнил Пьяве. Железная дорога пересекала ее близ Сан-Дона, по пути к фронту. Река в этом месте была глубокая и медленная и совсем узкая. Ниже по течению были болотные топи и каналы. Было несколько красивых вилл. Однажды до войны, направляясь в Кортина-д'Ампеццо, я несколько часов ехал горной дорогой над Пьяве. Сверху она была похожа на богатый форелью ручей с узкими отмелями и заводями под тенью екал. У Кадоре дорога сворачивала в сторону. Я думал о том, что армии не легко будет спуститься оттуда. Вошел бармен.
- Граф Греффи спрашивал о вас, - сказал он.
- Кто?
- Граф Греффи. Помните, тот старик, который был здесь, когда вы приезжали прошлый раз.
- Он здесь?
- Да, он здесь с племянницей. Я сказал ему, что вы приехали. Он хочет сыграть с вами на бильярде.
- Где он?
- Пошел погулять.
- Как он?
- Все молодеет. Вчера перед обедом он выпил три коктейля с шампанским.
- Как его успехи на бильярде?
- Хороши. Он меня бьет. Когда я ему сказал, что вы здесь, он очень обрадовался. Ему не с кем играть.
Графу Греффи было девяносто четыре года. Он был современником Меттерниха, этот старик с седой головой и седыми усами и превосходными манерами. Он побывал и на австрийской и на итальянской дипломатической службе, и день его рождения был событием в светской жизни Милана. Он собирался дожить до ста лет и играл на бильярде с уверенной свободой, неожиданной в этом сухоньком девяносточетырехлетнем теле. Я встретился с ним, приехав как-то в Стрезу после конца сезона, и мы пили шампанское во время игры на бильярде. Я нашел, что это великолепный обычай, и он дал мне пятнадцать очков форы и обыграл меня.
- Почему вы не сказали мне, что он здесь?
- Я забыл.
- Кто здесь есть еще?
- Других вы не знаете. Во всем отеле только шесть человек.
- Чем вы сейчас заняты?
- Ничем.
- Поедем ловить рыбу.
- На часок, пожалуй, можно.
- Поедем. Берите дорожку.
Бармен надел пальто, и мы отправились. Мы спустились к берегу и взяли лодку, и я греб, а бармен сидел на корме и держал дорожку, какой ловят озерную форель, со спиннером и тяжелым грузилом на конце. Мы ехали вдоль берега, бармен держал лесу в руках и время от времени дергал ее. С озера Отреза выглядела очень пустынной. Видны были длинные ряды голых деревьев, большие отели и заколоченные виллы. Я повернул к Изола-Велла и повел лодку вдоль самого берега, где сразу глубоко и видно, как стена скал отвесно уходит в прозрачную воду, а потом отъехал и свернул к рыбачьему острову. Солнце зашло за тучи, и вода была темная и гладкая и очень холодная. У нас ни разу не клюнуло, хотя несколько раз мы видели на воде круги от подплывающей рыбы.
Я выгреб к рыбачьему острову, где стояли вытащенные на берег лодки и люди чинили сети.
- Пойдем выпьем чего-нибудь?
- Пойдем.
Я подогнал лодку к каменному причалу, и бармен втянул лесу, свернул ее на дне лодки и зацепил спиннер за край борта. Я вылез и привязал лодку. Мы вошли в маленькое кафе, сели за деревянный столик и заказали вермуту.
- Устали грести?
- Нет.
- Обратно грести буду я, - сказал он.
- Я люблю грести.
- Может быть, если вы возьмете удочку, счастье переменится.
- Хорошо.
- Скажите, как дела на войне?
- Отвратительно.
- Я не должен идти. Я слишком стар, как граф Греффи.
- Может быть, вам еще придется пойти.
- В будущем году мой разряд призывают. Но я не пойду.
- Что же вы будете делать?
- Уеду за границу. Я не хочу идти на войну. Я уже был на войне раз, в Абиссинии. Хватит. Зачем вы пошли?
- Не знаю. По глупости.
- Еще вермуту?
- Давайте.
На обратном пути греб бармен. Мы проехали озером за Стрезу и потом назад, все время в виду берега. Держа тугую лесу и чувствуя слабое биение вращающегося спиннера, я глядел на темную ноябрьскую воду озера и пустынный берег. Бармен греб длинными взмахами, и когда лодку выносило вперед, леса дрожала. Один раз у меня клюнуло: леса вдруг натянулась и дернулась назад, я стал тащить и почувствовал живую тяжесть форели, и потом леса задрожала снова. Форель сорвалась.
- Тяжелая была?
- Да, довольно тяжелая.
- Раз я тут ездил один и держал лесу в зубах, так одна дернула, чуть всю челюсть у меня не вырвала.
- Лучше всего привязывать к ноге, - сказал я. - Тогда и лесу чувствуешь, и зубы останутся-целы.
Я опустил руку в воду. Она была очень холодная. Мы были теперь почти напротив отеля.
- Мне пора, - сказал бармен, - я должен поспеть к одиннадцати часам. L'heure du cocktail{31}.
- Хорошо.
Я втащил лесу и навернул ее на палочку с зарубками на обоих концах. Бармен поставил лодку в маленькую нишу каменной стены и прикрепил ее цепью с замком.
- Когда захотите покататься, - сказал он, - я дам вам ключ.
- Спасибо.
Мы поднялись к отелю и вошли в бар. Мне не хотелось больше пить так рано, и я поднялся в нашу комнату. Горничная только что кончила убирать, и Кэтрин еще не вернулась. Я лег на постель и старался не думать.
Когда Кэтрин вернулась, все опять стало хорошо. Фергюсон внизу, сказала она. Она будет завтракать с нами.
- Я знала, что ты ничего не будешь иметь против, - сказала Кэтрин.
- Ничего, - сказал я.
- Что с тобой, милый?
- Не знаю.
- Я знаю. Тебе нечего делать. У тебя есть только я, а я ушла.
- Ты права.
- Прости меня, милый. Я знаю, это, наверно, ужасное чувство, когда вдруг совсем ничего не остается.
- У меня всегда жизнь была такой наполненной, - сказал я. - Теперь, если только тебя нет со мной, все пусто.
- Но я ведь буду с тобой. Я уходила только на два часа. Ты не можешь придумать, себе какое-нибудь занятие?
- Я ездил с барменом ловить рыбу.
- Хорошо было?
- Да.
- Не думай обо мне, когда меня нет.
- Так я всегда старался на фронте. Но там мне было что делать.
- Отелло в отставке, - поддразнила она.
- Отелло был негр, - сказал я. - А кроме того, я не ревнив. Я просто так люблю тебя, что для меня больше ничего не существует.
- А теперь будь паинькой и будь любезен с Фергюсон.
- Я всегда любезен с Фергюсон, пока она не начинает меня клясть.
- Будь любезен с ней. Подумай, ведь у нас есть так много, а у нее ничего нет.
- Не думаю, чтобы ей хотелось того, что есть у нас.
- Ничего ты не знаешь, милый, а еще умница.
- Я буду любезен с ней.
- Я в этом не сомневаюсь. Ты у меня хороший.
- Но она потом не останется?
- Нет. Я ее сплавлю.
- И мы вернемся сюда?
- Конечно. А как же иначе?
Мы спустились вниз, позавтракать с Фергюсон. На нее сильное впечатление произвел отель и великолепие ресторана. Мы хорошо позавтракали и выпили две бутылки капри. В ресторан вошел граф Греффи и поклонился нам. С ним была его племянница, которая немного напоминала мою бабушку. Я рассказал о нем Кэтрин и Фергюсон, и на Фергюсон мой рассказ произвел сильное впечатление. Отель был очень большой, и пышный, и пустой, но еда была вкусная, вино очень приятное, и в конце концов от вина всем стало очень хорошо. Кэтрин чувствовала себя как нельзя лучше. Она была счастлива. Фергюсон совсем развеселилась. Мне самому было очень хорошо. После завтрака Фергюсон вернулась в свой отель. Она хочет немного полежать после завтрака, сказала она.
К концу дня кто-то постучался к нам в дверь.
- Кто там?
- Граф Греффи спрашивает, не сыграете ли вы с ним на бильярде.
Я посмотрел на часы; я их снял, и они лежали под подушкой.
- Это нужно, милый? - шепнула Кэтрин.
- Пожалуй, придется пойти. - Часы показывали четверть пятого. Я сказал громко: - Передайте графу Греффи, что я буду в бильярдной в пять часов.
Без четверти пять я поцеловал на прощанье Кэтрин и пошел в ванную одеваться. Когда я завязывал галстук и смотрелся в зеркало, мне странно было видеть себя в штатском. Я подумал, что нужно будет купить еще сорочек и носков.
- Ты надолго уходишь? - спросила Кэтрин. Она была очень красива в постели. - Дай мне, пожалуйста, щетку.
Я смотрел, как она расчесывала волосы, наклонив голову так, чтобы вся масса волос свесилась на одну сторону. За окном уже было темно, и свет лампы над изголовьем постели ложился на ее волосы, и шею, и плечи. Я подошел и поцеловал ее, отведя ее руку со щеткой, и ее голова откинулась на подушку. Я поцеловал ее шею и плечи. У меня кружилась голова, так сильно я ее любил.
- Я не хочу уходить.
- И я не хочу, чтоб ты уходил.
- Ну, так я не пойду.
- Нет. Иди. Это ведь ненадолго, а потом ты вернешься.
- Мы пообедаем здесь, наверху.
- Иди и скорее возвращайся.
Я застал графа Греффи в бильярдной. Он упражнялся в различных ударах и казался очень хрупким в свете лампы, спускавшейся над бильярдом. На ломберном столике немного поодаль, в тени, стояло серебряное ведерко со льдом, откуда торчали горлышки и пробки двух бутылок шампанского. Граф Греффи выпрямился, когда я вошел в бильярдную, и пошел мне навстречу. Он протянул мне руку.
- Я очень рад видеть вас здесь. Вы так добры, что согласились прийти поиграть со мной.
- С вашей стороны очень любезно было меня пригласить.
- Как ваше здоровье? Я слыхал, вы были ранены на Изонцо. Надеюсь, вы теперь вполне оправились.
- Я совершенно здоров. Как ваше здоровье?
- О, я всегда здоров. Но я старею. Начинаю замечать признаки старости.
- Этому трудно поверить.
- Да. Вот вам пример. Мне теперь легче говорить по-итальянски, чем на другом языке. Я заставляю себя, но когда я устаю, мне все-таки легче говорить по-итальянски. Так что, по-видимому, я старею.
- Будем говорить по-итальянски. Я тоже немного устал.
- О, но ведь если вы устали, вам должно быть легче говорить по-английски.
- По-американски.
- Да. По-американски. Пожалуйста, говорите по-американски. Это такой очаровательный язык.
- Я почти не встречаюсь теперь с американцами.
- Вы, вероятно, очень скучаете без их общества. Всегда скучно без соотечественников, а в особенности без соотечественниц. Я это знаю по опыту. Что ж, сыграем, или вы слишком устали?
- Я не устал. Я сказал это так, в шутку. Какую вы мне дадите фору?
- Вы много играли это время?
- Совсем не играл.
- Вы играете очень хорошо. Десять очков?
- Вы мне льстите.
- Пятнадцать?
- Это было бы прекрасно, но вы меня все равно обыграете.
- Будем играть на деньги? Вы всегда предпочитали играть на деньги.
- Давайте.
- Отлично. Я даю вам восемнадцать очков, и мы играем по франку очко.
Он очень красиво разыграл партию, и, несмотря на фору, я только на четыре очка обогнал его к середине игры. Граф Греффи нажал кнопку звонка, вызывая бармена.
- Будьте добры откупорить одну бутылку, - сказал он. Затем мне: - По стакану для настроения.
Вино было холодное, как лед, и очень сухое и хорошее.
- Будем говорить по-итальянски. Вы не возражаете? Это теперь моя слабость.
Мы продолжали играть, потягивая вино между ударами, беседуя по-итальянски, но вообще разговаривали мало, сосредоточась на игре. Граф Греффи выбил сотое очко, а я, несмотря на фору, имел только девяносто четыре. Он улыбнулся и потрепал меня по плечу.
- Теперь мы разопьем вторую бутылку, и вы расскажете мне о войне. - Он ждал, когда я сяду.
- О чем-нибудь другом, - сказал я.
- Вы не хотите говорить об этом? Хорошо. Что вы читали за последнее время?
- Ничего, - сказал я. - Боюсь, что я очень отупел.
- Нет. Но читать вам нужно.
- Что написано за время войны?
- Есть "Le feu"{32} одного француза, Барбюса. Есть "Мистер Бритлинг видит все насквозь".
- Это неправда.
- Что неправда?
- Он не видит все насквозь. Эти книги были у нас в госпитале.
- Значит, вы кое-что читали?
- Да, но хорошего ничего.
- Мне кажется, что в "Мистере Бритлинге" очень хорошо показана душа английской буржуазии.
- Я не знаю, что такое душа.
- Бедняжка. Никто не знает, что такое душа. Вы - croyant?{33}
- Только ночью.
Граф Греффи улыбнулся и повертел стакан в пальцах.
- Я предполагал, что с возрастом стану набожнее, но почему-то этого не случилось, - сказал он. - Очень сожалею.
- Вы хотели бы жить после смерти? - сказал я и сейчас же спохватился, что глупо было упоминать о смерти. Но его не смутило это слово.
- Смотря как жить. Эта жизнь очень приятна. Я хотел бы жить вечно. - Он улыбнулся. - Мне это почти удалось.
Мы сидели в глубоких кожаных креслах, разделенные столиком с бокалами и шампанским в серебряном ведерке.
- Если вы доживете до моего возраста, многое вам будет казаться странным.
- Вы не похожи на старика.
- Тело стареет. Иногда мне кажется, что у меня палец может отломиться, как кончик мелка. А дух не стареет, и мудрости не прибавляется.
- Вы мудры.
- Нет, это великое заблуждение - о мудрости стариков. Старики не мудры. Они только осторожны.
- Быть может, это и есть мудрость.
- Это очень непривлекательная мудрость. Что вы цените выше всего?
- Любимую женщину.
- Вот и я также. Это не мудрость. Жизнь вы цените?
- Да.
- Я тоже. Потому что это все, что у меня есть. И еще дни рождения, - засмеялся он. - Видимо, вы более мудры, чем я. Вы не празднуете день своего рождения.
Мы оба потягивали вино.
- Что вы в самом деле думаете о войне? - спросил я.
- Я думаю, что она нелепа.
- Кто выиграет ее?
- Итальянцы.
- Почему?
- Они более молодая нация.
- Разве молодые нации всегда выигрывают войну?
- Они способны на это в известном периоде.
- А потом что?
- Они становятся старыми нациями.
- А вы еще говорите, что не мудры.
- Дорогой мой мальчик, это не мудрость. Это цинизм.
- Мне это кажется величайшей мудростью.
- Это не совсем так. Я мог бы вам привести примеры в подтверждение противоположного. Но это неплохо сказано. Мы выпили все шампанское?
- Почти.
- Может быть, выпьем еще? Потом я пойду переодеться.
- Пожалуй, не стоит больше.
- Вам в самом деле не хочется?
- Да.
Он встал.
- Желаю вам много удачи, и много счастья, и много, много здоровья.
- Благодарю вас. А я желаю вам жить вечно.
- Благодарю вас. Я так и делаю. А если вы когда-нибудь станете набожным, помолитесь за меня, когда я умру. Я уже нескольких друзей просил об этом. Я надеялся сам стать набожным, но этого не случилось.
Мне казалось, что он улыбнулся с грустью, но я не был уверен. Он был очень стар, и на его лице было очень много морщин, и в улыбке участвовало столько черточек, что оттенки терялись в них.
- Я, может быть, стану очень набожным, - сказал я. - Во всяком случае, я буду молиться за вас.
- Я всегда ожидал, что стану набожным. В моей семье все умирали очень набожными. Но почему-то этого не случилось.
- Еще слишком рано.
- Может быть, уже слишком поздно. Может быть, я пережил свое религиозное чувство.
- У меня оно появляется только ночью.
- Но ведь вы еще и любите. Не забывайте, что это тоже религиозное чувство.
- Вы думаете?
- Конечно. - Он сделал шаг к бильярду. - Вы очень добры, что сыграли со мной.
- Это было большим удовольствием для меня.
- Пойдемте наверх вместе.
Глава тридцать шестая
Ночью была гроза, и, проснувшись, я услышал, как дождь хлещет по оконным стеклам. В открытое окно заливала вода. Кто-то стучался в дверь. Я подошел к двери очень тихо, чтобы не разбудить Кэтрин, и отворил. Это был бармен. Он был в пальто и держал в руках мокрую шляпу.
- Мне нужно поговорить с вами, tenente.
- В чем дело?
- Дело очень серьезное.
Я огляделся. В комнате было темно. Я увидел лужу на полу под окном. - Войдите, - сказал я. Я за руку провел его в ванную комнату, запер дверь и зажег свет. Я присел на край ванны.
- В чем дело, Эмилио? У вас какая-нибудь беда?
- Нет. Не у меня, а у вас, tenente.
- Вот как?
- Утром придут вас арестовать.
- Вот как?
- Я пришел сказать вам. Я был в городе и в кафе услышал разговор.
- Понимаю.
Он стоял передо мной, в мокром пальто, с мокрой шляпой в руках, и молчал.
- За что меня хотят арестовать?
- Что-то связанное с войной.
- Вы знаете - что?
- Нет. Но я знаю, что вас прежде видели здесь офицером, а теперь вы приехали в штатском. После этого отступления они каждого готовы арестовать.
Я минуту раздумывал.
- В котором часу они собирались прийти?
- Утром. Точного часа не знаю.
- Что вы советуете делать?
Он положил шляпу в раковину умывальника. Она была очень мокрая, и вода все время стекала на пол.
- Если за вами ничего нет, то вам нечего опасаться. Но попасть под арест всегда неприятно - особенно теперь.
- Я не хочу попасть под арест.
- Тогда уезжайте в Швейцарию.
- Как?
- На моей лодке.
- На озере буря, - сказал я.
- Буря миновала. Волны еще есть, но вы справитесь.
- Когда нам ехать?
- Сейчас. Они могут прийти рано утром.
- А наши вещи?
- Уложите их. Пусть ваша леди одевается. Я позабочусь о вещах.
- Где вы будете?
- Я подожду здесь. Не нужно, чтоб меня видели в коридоре.
Я отворил дверь, прикрыл ее за собой и вошел в спальню. Кэтрин не спала.
- Что там такое, милый?
- Ничего, Кэт, - сказал я. - Хочешь сейчас одеться и ехать на лодке в Швейцарию?
- А ты хочешь?
- Нет, - сказал я. - Я хочу лечь опять в постель.
- Что случилось?
- Бармен говорит, что утром меня придут арестовать.
- А бармен в своем уме?
- Да.
- Тогда, пожалуйста, милый, одевайся поскорее, и сейчас же едем. - Она села на край постели. Она была еще сонная. - Это бармен там, в ванной?
- Да.
- Так я не буду умываться. Пожалуйста, милый, отвернись, и я в одну минуту оденусь.
Я увидел ее белую спину, когда она снимала ночную сорочку, и потом я отвернулся, потому что она так просила. Она уже начала полнеть от беременности и не хотела, чтоб я ее видел. Я оделся, слушая шум дождя за окном. Мне почти нечего было укладывать.
- У меня еще много места в чемодане, Кэт, если тебе нужно.
- Я уже почти все уложила, - сказала она. - Милый, я ужасно глупая, но скажи мне, зачем бармен сидит в ванной?
- Тес, он ждет, чтоб снести наши вещи вниз.
- Какой славный!
- Он мой старый друг, - сказал я. - Один раз я чуть не прислал ему трубочного табаку.
Я посмотрел в открытое окно, за которым темнела ночь. Озера не было видно, только мрак и дождь, но ветер улегся.
- Я готова, милый, - сказала Кэтрин.
- Хорошо. - Я подошел к двери ванной. - Вот чемоданы, Эмилио, - сказал я. Бармен взял оба чемодана.
- Вы очень добры, что хотите помочь нам, - сказала Кэтрин.
- Пустяки, леди, - сказал бармен. - Я очень рад помочь вам, только не хотел бы нажить себе этим неприятности. Слушайте, - сказал он мне, - я спущусь с вещами по черной лестнице и пройду прямо к лодке. Вы идите спокойно, как будто собрались на прогулку.
- Чудесная ночь для прогулки, - сказала Кэтрин.
- Ночь скверная, что и говорить.
- Как хорошо, что у меня есть зонтик, - сказала Кэтрин.
Мы прошли по коридору и по широкой, устланной толстым ковром лестнице. Внизу, у дверей, сидел за своей конторкой портье.
Он очень удивился, увидя нас.
- Вы хотите выйти, сэр? - спросил он.
- Да, - сказал я. - Мы хотим посмотреть озеро в бурю.
- У вас нет зонта, сэр?
- Нет, - сказал я. - У меня непромокаемое пальто.
Он с сомнением оглядел меня. - Я вам дам зонт, сэр, - сказал он. Он вышел и возвратился с большим зонтом. - Немножко великоват, сэр, - сказал он. Я дал ему десять лир. - О, вы слишком добры, сэр. Очень вам благодарен, - сказал он.
Он раскрыл перед нами двери, и мы вышли под дождь. Он улыбнулся Кэтрин, и она улыбнулась ему. - Не оставайтесь долго снаружи в бурю, - сказал он. - Вы промокнете, сэр и леди. - Он был всего лишь младший портье, и его английский язык еще грешил буквализмами.
- Мы скоро вернемся, - сказал я.
Мы пошли под огромным зонтом по дорожке, и дальше мокрым темным садом к шоссе, и через шоссе к обсаженной кустарником береговой аллее. Ветер дул теперь с берега. Это был сырой, холодный ноябрьский ветер, и я знал, что в горах идет снег. Мы прошли по набережной вдоль прикованных в нишах лодок к тому месту, где стояла лодка бармена. Вода была темнев камня. Бармен вышел из-за деревьев.
- Чемоданы в лодке, - сказал он.
- Я хочу заплатить вам за лодку, - сказал я.
- Сколько у вас есть денег?
- Не очень много.
- Вы мне потом пришлете деньги. Так будет лучше.
- Сколько?
- Сколько захотите.
- Скажите мне, сколько?
- Если вы доберетесь благополучно, пришлите мне пятьсот франков. Это вас не стеснит, если вы доберетесь.
- Хорошо.
- Вот здесь сандвичи. - Он протянул мне сверток. - Все, что нашлось в баре. А здесь бутылка коньяку и бутылка вина.
Я положил все в свой чемодан. - Позвольте мне заплатить за это.
- Хорошо, дайте мне пятьдесят лир.
Я дал ему. - Коньяк хороший, - сказал он. - Можете смело давать его вашей леди. Пусть она садится в лодку.
Он придержал лодку, которая то поднималась, то опускалась у каменной стены, и я помог Кэтрин спуститься. Она села на корме и завернулась в плащ.
- Вы знаете, куда ехать?
- Все время к северу.
- А как ехать?
- На Луино.
- На Луино, Коннеро, Каннобио, Транцано.
В Швейцарии вы будете, только когда доедете до Бриссаго. Вам нужно миновать Монте-Тамара.
- Который теперь час? - спросила Кэтрин.
- Еще только одиннадцать, - сказал я.
- Если вы будете грести не переставая, к семи часам утра вы должны быть на месте.
- Это так далеко?
- Тридцать пять километров.
- Как бы не сбиться. В такой дождь нужен компас.
- Нет. Держите на Изола-Белла. Потом, когда обогнете Изола-Мадре, идите по ветру. Ветер приведет вас в Палланцу. Вы увидите огни. Потом идите вдоль берега.
- Ветер может перемениться.
- Нет, - сказал он. - Этот ветер будет дуть три дня. Он дует прямо с Маттароне. Вон там жестянка, чтоб вычерпывать воду.
- Позвольте мне хоть что-нибудь заплатить вам за лодку сейчас.
- Нет, я хочу рискнуть. Если вы доберетесь, то заплатите мне все сполна.
- Пусть так.
- Думаю, что вы не утонете.
- Вот и хорошо.
- Держите прямо по ветру.
- Ладно. - Я прыгнул в лодку.
- Вы оставили деньги за номер?
- Да. В конверте на столе.
- Отлично. Всего хорошего.
- Всего хорошего. Большое вам спасибо.
- Не за что будет, если вы утонете.
- Что он говорит? - спросила Кэтрин.
- Он желает нам всего хорошего.
- Всего хорошего, - сказала Кэтрин. - Большое, большое вам спасибо.
- Вы готовы?
- Да.
Он наклонился и оттолкнул нас. Я погрузил весла в воду, потом помахал ему рукой. В ответ он сделал предостерегающий знак. Я увидел огни отеля и стал грести, стараясь держать прямо, пока они не скрылись из виду. Кругом бушевало настоящее море, но мы шли по ветру.
Глава тридцать седьмая
Я греб в темноте, держась так, чтоб ветер все время дул мне в лицо. Дождь перестал и только изредка порывами налетал снова. Я видел Кэтрин на корме, но не видел воду, когда погружал в нее лопасти весел. Весла были длинные и не имели ремешков, удерживающих весло в уключине. Я погружал весла в воду, проводил их вперед, вынимал, заносил, снова погружал, стараясь грести как можно легче. Я не разворачивал их плашмя при заносе, потому что ветер был попутный. Я знал, что натру себе волдыри, и хотел, чтоб это случилось как можно позднее. Лодка была легкая и хорошо слушалась весел. Я вел ее вперед по темной воде. Ничего не было видно, но я надеялся, что мы скоро доберемся до Палланцы.
Мы так и не увидели Палланцы. Ветер дул с юга, и в темноте мы проехали мыс, за которым лежит Палланца, и не увидели ее огней. Когда наконец показались какие-то огни, гораздо дальше и почти на самом берегу, это была уже Интра. Но долгое время мы вообще не видели никаких огней, не видели и берега и только упорно подвигались в темноте вперед, скользя на волнах. Иногда волна поднимала лодку, и в темноте я махал веслами по воздуху. Озеро было еще неспокойное, но я продолжал грести, пока нас вдруг чуть не прибило к скалистому выступу берега, торчавшему над водой; волны ударялись о него, высоко взлетали и падали вниз. Я сильно налег на правое весло, в то же время табаня левым, и мы отошли от берега; скала скрылась из виду, и мы снова плыли по озеру.
- Мы уже на другой стороне, - сказал я Кэтрин.
- А ведь мы должны были увидеть Палланцу?
- Она осталась за мысом.
- Ну, как ты, милый?
- Ничего!
- Я могу тебя немного сменить.
- Зачем? Не нужно.
- Бедная Фергюсон! - сказала Кэтрин. - Придет утром в отель, а нас уже нет.
- Это меня меньше беспокоит, - сказал я. - А вот как бы нам добраться до швейцарского побережья, пока темно, чтобы нас не увидела таможенная стража.
- А далеко еще?
- Километров тридцать.
Я греб всю ночь. Мои ладони были до того стерты, что я с трудом сжимал в руках весла. Несколько раз мы едва не разбились о берег. Я держался довольно близко к берегу, боясь сбиться с пути и потерять время. Иногда мы подходили так близко, что видели дорогу, идущую вдоль берега, и ряды деревьев вдоль дороги, и горы позади. Дождь перестал, и когда ветер разогнал тучи, вышла луна, и, оглянувшись, я увидел длинный темный мыс Кастаньола, и озеро с белыми барашками, и далекие снежные вершины под луной. Потом небо опять заволокло тучами, и озеро и горные вершины исчезли, но было уже гораздо светлее, чем раньше, и виден был берег. Он был виден даже слишком ясно, и я отвел лодку подальше, чтобы ее не могла заметить с Палланцанской дороги таможенная стража, если она там была. Когда опять показалась луна, мы увидели белые виллы на берегу, по склонам гор, и белую дорогу в просветах между деревьями. Я греб не переставая.
Озеро стало шире, и на другом берегу у подножья горы мы увидели огни; это должно было быть Луино. Я увидел клинообразную расщелину между горами на другом берегу и решил, что, вероятно, это и есть Луино. Если так, то мы шли хорошим темпом. Я втащил весла в лодку и лег на спину. Я очень, очень устал грести. Руки, плечи, спина у меня болели, и ладони были стерты.
- А что, если раскрыть зонтик? - сказала Кэтрин. - Ветер будет дуть в него и гнать лодку.
- Ты сумеешь править?
- Наверно.
- Возьми это весло под мышку, прижми его вплотную к борту и так правь, а я буду держать зонтик.
Я перешел на корму и показал ей, как держать весло. Я сел лицом к носу лодки, взял большой зонт, который дал мне портье, и раскрыл его. Он, хлопнул, раскрываясь. Я держал его с двух сторон за края, сидя верхом на ручке, которую зацепил за скамью. Ветер дул прямо в него, и, вцепившись изо всех сил в края, я почувствовал, как лодку понесло вперед. Зонт вырывался у меня из рук. Лодка шла очень быстро.
- Мы прямо летим, - сказала Кэтрин. Я не видел ничего, кроме спиц зонта. Зонт тянул и вырывался, и я чувствовал, как мы вместе с ним несемся вперед. Я уперся ногами и еще крепче вцепился в края, потом ВДРУГ что-то затрещало; одна спица щелкнула меня по лбу, я хотел схватить верхушку, которая прогибалась на ветру, но тут все с треском вывернулось наизнанку, и там, где только что был полный, надутый ветром парус, я сидел теперь верхом на ручке вывернутого изодранного зонта. Я отцепил ручку от скамейки, положил зонт на дно и пошел к Кэтрин за веслом. Она хохотала. Она взяла меня за руку и продолжала хохотать.
- Чего ты? - Я взял у нее весло.
- Ты такой смешной был с этой штукой.
- Не удивительно.
- Не сердись, милый. Это было ужасно смешно. Ты казался футов двадцати в ширину и так горячо сжимал края зонтика... - Она задохнулась от смеха.
- Сейчас возьмусь за весла.
- Отдохни и выпей коньяку. Такая замечательная ночь, и мы столько уже проехали.
- Нужно поставить лодку поперек волны.
- Я достану бутылку. А потом ты немного отдохни.
Я поднял весла, и мы закачались на волнах. Кэтрин открыла чемодан. Она передала мне бутылку с коньяком. Я вытащил пробку перочинным ножом и отпил порядочный глоток. Коньяк был крепкий, и тепло разлилось по всему моему телу, и я согрелся и повеселел.
- Хороший коньяк, - сказал я. Луна опять зашла за тучу, но берег был виден. Впереди была стрелка, далеко выдававшаяся в озеро.
- Тебе не холодно, Кэт?
- Мне очень хорошо. Только ноги немножко затекли.
- Вычерпай воду со дна, тогда сможешь протянуть их.
Я снова стал грести, прислушиваясь к скрипу уключин и скрежету черпака о дно лодки под кормовой скамьей.
- Дай мне, пожалуйста, черпак, - сказал я. - Мне хочется пить.
- Он очень грязный.
- Ничего. Я его ополосну.
Я услышал, как Кэтрин ополаскивает черпак за бортом лодки. Потом она протянула его мне до краев полным воды. Меня мучила жажда после коньяка, а вода была холодная, как лед, такая холодная, что зубы заломило. Я посмотрел на берег. Мы приближались к стрелке. В бухте впереди видны были огни.
- Спасибо, - сказал я и передал ей черпак.
- Сделайте одолжение, - сказала Кэтрин. - Не угодно ли еще?
- Ты бы съела что-нибудь.
- Нет. Я пока еще не голодна. Надо приберечь еду на то время, когда я проголодаюсь.
- Ладно.
То, что издали казалось стрелкой, был длинный скалистый мыс. Я отъехал на середину озера, чтобы обогнуть его. Озеро здесь было гораздо уже. Луна опять вышла, и если guardia di Finanza{34} наблюдала с берега, она могла видеть, как наша лодка чернеет на воде.
- Как ты там, Кэт?
- Очень хорошо. Где мы?
- Я думаю, нам осталось не больше восьми миль.
- Бедненький ты мой! Ведь это сколько еще грести. Ты еще жив?
- Вполне. Я ничего. Только вот ладони натер. Мы ехали все время к северу. Горная цепь на правом берегу прервалась, отлогий спуск вел к низкому берегу, где, по моим расчетам, должно было находиться Каннобио. Я держался на большом расстоянии от берега, потому что в этих местах опасность встретить guardia была особенно велика. На другом берегу впереди была высокая куполообразная гора. Я устал. Грести оставалось немного, но когда уже выбьешься из сил, то и такое расстояние велико. Я знал, что нужно миновать эту гору и сделать еще по меньшей мере пять миль по озеру, прежде чем мы попадем наконец в швейцарские воды. Луна уже заходила, но перед тем, как она зашла, небо опять заволокло тучами, и стало очень темно. Я держался подальше от берега и время от времени отдыхал, подняв весла так, чтобы ветер ударял в лопасти.
- Дай я погребу немножко, - сказала Кэтрин.
- Тебе, пожалуй, нельзя.
- Глупости. Это мне даже полезно. Не будут так затекать ноги.
- Тебе, наверно, нельзя, Кэт.
- Глупости. Умеренные занятия греблей весьма полезны для молодых дам в период беременности.
- Ну, ладно, садись и греби умеренно. Я перейду на твое место, а потом ты иди на мое. Держись за борта, когда будешь переходить.
Я сидел на корме в пальто, подняв воротник, и смотрел, как Кэтрин гребет. Она гребла хорошо, но весла были слишком длинные и неудобные для нее. Я открыл чемодан и съел два сандвича и выпил коньяку. От этого все стало гораздо лучше, и я выпил еще.
- Скажи мне, когда устанешь, - сказал я. Потом, спустя немного: - Смотри не ткни себя веслом в живот.
- Если б это случилось, - сказала Кэтрин между взмахами, - жизнь стала бы много проще.
Я выпил еще коньяку.
- Ну как?
- Хорошо.
- Скажи мне, когда надоест.
- Хорошо.
Я выпил еще коньяку, потом взялся за борта и пошел к середине лодки.
- Не надо. Мне так очень хорошо.
- Нет, иди на корму. Я отлично отдохнул. Некоторое время после коньяка я греб уверенно и легко. Потом у меня начали зарываться весла, и вскоре я опять перешел на короткие взмахи, чувствуя тонкий смутный привкус желчи во рту, оттого что я слишком сильно греб после коньяка.
- Дай мне, пожалуйста, глоток воды, - сказал я.
- Хоть целое ведро.
Перед рассветом начало моросить. Ветер улетая, а может быть, нас теперь защищали горы, обступившие изгиб озера. Когда я понял, что приближается рассвет, я уселся поудобнее и налег на весла. Я не знал, где мы, и хотел скорей попасть в швейцарскую часть озера. Когда стало светать, мы были совсем близко от берега. Видны были деревья и каменистый спуск к воде.
- Что это? - сказала Кэтрин. Я поднял весла и прислушался. На озере стучал лодочный мотор. Мы подъехали к самому берегу и остановились. Стук приблизился; потом невдалеке от нашей кормы мы увидели под дождем моторную лодку. На корме сидели четыре guardia di Finanza в надвинутых шляпах альпийских стрелков, с поднятыми воротниками и с карабинами за спиной; все четверо казались сонными в этот ранний час. Мне видны были желтые знаки у них на воротниках и что-то желтое на шляпах. Стуча мотором, лодка проехала дальше и скрылась из виду под дождем.
Я отъехал к середине озера. Очевидно, граница была совсем близко, и я вовсе не хотел, чтоб нас окликнул с дороги часовой. Я выровнялся там, откуда берег был только виден, и еще три четверти часа греб под дождем. Один раз мы опять услышали моторную лодку, и я переждал, пока стук затих у другого берега.
- Кажется, мы уже в Швейцарии, Кэт, - сказал я.
- Правда?
- Точно нельзя сказать, пока мы не увидим швейцарскую армию.
- Или швейцарский флот.
- Ты не шути швейцарским флотом. Та моторная лодка, которую мы только что слышали, и была, наверно, швейцарский флот.
- Ну, если мы в Швейцарии, так, по крайней мере, позавтракаем на славу. В Швейцарии такие чудесные булочки, и масло, и варенье.
Было уже совсем светло, и шел мелкий дождь. Ветер все еще дул с юга, и видны были белые гребни барашков, уходившие от нас по озеру. Я уже не сомневался, что мы в Швейцарии. За деревьями в стороне от берега виднелись домики, а немного дальше на берегу было селение с каменными домами, несколькими виллами на холмах и церковью. Я смотрел, нет ли стражи на дороге, которая тянулась вдоль берега, но никого не было видно. Потом дорога подошла совсем близко к озеру, и я увидел солдата, выходившего из кафе у дороги. На нем была серо-зеленая форма и каска, похожая на немецкую. У него было здоровое, краснощекое лицо и маленькие усики щеточкой. Он посмотрел на нас.
- Помаши ему рукой, - сказал я Кэтрин. Она помахала, и солдат нерешительно улыбнулся и тоже помахал в ответ. Я стал грести медленнее. Мы проезжали мимо самого селения.
- Вероятно, мы уже давно в Швейцарии, - сказал я.
- Нужно знать наверняка, милый. Недостает еще, чтобы нас на границе вернули обратно.
- Граница далеко позади. Это, вероятно, таможенный пункт. Я почти убежден, что это Бриссаго.
- А нет ли здесь итальянцев? На таможенных пунктах всегда много народу из соседней страны.
- Не в военное время. Не думаю, чтоб сейчас итальянцам разрешали переходить границу.
Городок был очень хорошенький. У пристани стояло много рыбачьих лодок, и на рогатках развешаны были сети. Шел мелкий ноябрьский дождь, но здесь даже в дождь было весело и чисто.
- Тогда давай причалим и пойдем завтракать.
- Давай.
Я приналег на левое весло и подошел к берегу, потом, у самой пристани, выровнялся и причалил боком. Я втащил весла, ухватился за железное кольцо, поставил ногу на мокрый камень и вступил в Швейцарию. Я привязал лодку и протянул руку Кэтрин.
- Выходи, Кэт. Замечательное чувство.
- А чемоданы?
- Оставим в лодке.
Кэтрин вышла, и мы вместе вступили в Швейцарию.
- Какая прекрасная страна, - сказала она.
- Правда, замечательная?
- Пойдем скорей завтракать.
- Нет, правда замечательная страна? По ней как-то приятно ступать.
- У меня так затекли ноги, что я ничего не чувствую. Но, наверно, приятно. Милый, ты понимаешь, что мы уже здесь, что мы выбрались из этой проклятой Италии.
- Да. Честное слово, да. Я еще никогда так хорошо ничего не понимал.
- Посмотри на эти дома. А какая чудная площадь! Вон там можно и позавтракать.
- А какой чудный дождь! В Италии никогда не бывает такого дождя. Это веселый дождь.
- И мы с тобой уже здесь, милый. Нет, ты понимаешь, что мы с тобой уже здесь?
Мы вошли в кафе и сели за чистенький деревянный столик. Мы были как пьяные. Вышла чудесная чистенькая женщина в переднике и спросила, что нам подать.
- Булочки, и варенье, и кофе, - сказала Кэтрин.
- Извините, булочек теперь нет - время военное.
- Тогда хлеба.
- Может быть, сделать гренки?
- Сделайте.
- И еще яичницу.
- Из скольких яиц угодно господину?
- Из трех.
- Лучше из четырех, милый.
- Из четырех яиц.
Женщина ушла. Я поцеловал Кэтрин и очень крепко сжал ей руку. Мы смотрели друг на друга и по сторонам.
- Милый, ну скажи, разве не чудесно?
- Замечательно, - сказал я.
- Это ничего, что нет булочек, - сказала Кэтрин. - Я думала о них всю ночь. Но это ничего. Это совсем даже ничего.
- Вероятно, нас очень скоро арестуют.
- Не думай об этом, милый. Мы раньше позавтракаем. Быть арестованными после завтрака не так уж страшно. И потом, что они могут нам сделать? Я британская подданная, а ты американский, и у нас все в полном порядке.
- У тебя есть паспорт?
- Конечно. Ах, не будем говорить об этом. Давай радоваться.
. - Я и так радуюсь изо всех сил, - сказал я. Толстая серая кошка, распушив хвост султаном, прошла по комнате к нашему столу и, изогнувшись вокруг моей ноги, стала об нее тереться с довольным урчанием. Я наклонился и погладил кошку. Кэтрин радостно улыбнулась мне. - А вот и кофе, - сказала она.
Нас арестовали после завтрака. Мы погуляли немного по городку и потом спустились к пристани за своими чемоданами. У лодки стоял на страже солдат.
- Это ваша лодка?
- Да.
- Откуда вы приехали?
- С той стороны озера.
- Вам придется пойти со мной.
- А чемоданы?
- Можете взять.
Я взял чемоданы, и Кэтрин пошла рядом со мной, а солдат позади нас, к старому дому, где была таможня. В таможне очень худой и воинственный с виду лейтенант стал нас допрашивать.
- Ваша национальность?
- Американец и англичанка.
- Предъявите ваши паспорта.
Я дал свой, и Кэтрин достала свой из сумочки. Он долго рассматривал их.
- Почему вы приехали в Швейцарию так, на лодке?
- Я спортсмен, - сказал я. - Гребля - мой любимый спорт. Я гребу всегда, как только представится случай.
- Зачем вы приехали сюда?
- Заниматься зимним спортом. Мы туристы, и нас интересует зимний спорт.
- Здесь не место для зимнего спорта.
- Мы знаем. Мы хотим ехать дальше, туда, где можно заниматься зимним спортом.
- Что вы делали в Италии?
- Я изучал архитектуру. Моя кузина изучала искусство.
- Почему вы уехали оттуда?
- Мы хотим заниматься зимним спортом. В военное время трудно изучать архитектуру.
- Посидите, пожалуйста, здесь, - сказал лейтенант. Он взял наши паспорта и вышел во внутреннюю дверь.
- Милый, ты неподражаем, - сказала Кэтрин, - на том и стой. Ты хочешь заниматься зимним спортом.
- Ты что-нибудь понимаешь в искусстве?
- Рубенс, - сказала Кэтрин.
- Много мяса, - сказал я.
- Тициан, - сказала Кэтрин.
- Тициановские волосы, - сказал я. - Ну, а Мантенья?
- Ты трудных не спрашивай, - сказала Кэтрин. - Но я все-таки знаю: очень страшный.
- Очень, - сказал я. - Масса дырок от гвоздей.
- Видишь, какая чудная у тебя будет жена, - сказала Кэтрин. - Я смогу беседовать об искусстве с твоими заказчиками.
- Вот он идет, - сказал я.
Худой лейтенант появился из глубины таможенного здания с нашими паспортами в руке.
- Мне придется отправить вас в Локарно, - сказал он. - Вы можете нанять экипаж, с вами вместе сядет солдат.
- Что ж, пожалуйста, - сказал я. - А как быть с лодкой?
- Лодка конфискована. Что у вас в этих чемоданах?
Он осмотрел содержимое обоих чемоданов и вынул бутылку с коньяком.
- Может быть, составите мне компанию? - спросил я.
- Нет, благодарю вас. - Он выпрямился. - Сколько у вас денег?
- Две с половиной тысячи лир.
- А у вашей кузины?
У Кэтрин было тысяча двести с лишним. Лейтенант остался доволен. Его обращение с нами стало менее высокомерным.
- Если вас интересует зимний спорт, - сказал он, - самое лучшее для этого место - Венген. У моего отца в Венгене очень хороший отель. Открыт круглый год.
- Очень приятно, - сказал я. - Нельзя ли получить у вас адрес?
- Я вам напишу на карточке. - Он очень вежливо подал мне карточку. - Солдат вас проводит до Локарно. Ваши паспорта будут у него. Очень сожалею, но это необходимо. Я не сомневаюсь, что в Локарно вы получите визу или разрешение от полиции.
Он передал оба паспорта солдату, и, взяв чемоданы, мы направились к селению, чтобы там нанять экипаж.
- Эй! - окликнул лейтенант солдата. Он сказал ему что-то на диалекте. Солдат перекинул винтовку через плечо и подхватил наши чемоданы.
- Прекрасная страна, - сказал я Кэтрин.
- Практичная, во всяком случае.
- Очень вам благодарен, - сказал я лейтенанту. Он помахал нам рукой.
- К вашим услугам, - сказал он. Мы пошли за своим стражем наверх.
Мы поехали в Локарно в экипаже, с солдатом на переднем сиденье возле кучера. В Локарно все сошло неплохо. Нас допросили, но очень вежливо, потому что у нас были паспорта и деньги. Едва ли они поверили хоть одному моему слову, и я думал о том, как все это глупо, но это было все равно как в суде. Никаких разумных доводов не требовалось, требовалась только формальная отговорка, за которую можно было бы держаться без всяких объяснений. Мы имели паспорта и хотели тратить деньги. Поэтому нам дали временные визы. Эти визы в любой момент могли аннулировать. Мы должны были являться в полицию всюду, куда ни приедем.
Можем ли мы ехать, куда хотим? Да. А куда мы хотим ехать?
- Куда ты хочешь ехать, Кэт?
- В Монтре.
- Очень хороший город, - сказал чиновник. - Я думаю, что вам понравится этот город.
- Локарно тоже очень хороший город, - сказал другой чиновник. - Я уверен, что вам очень понравится Локарно. Это очень красивый город.
- Нам нравится там, где можно заниматься зимним спортом.
- В Монтре не занимаются зимним спортом.
- Прошу прощения, - сказал первый чиновник. - Я сам из Монтре. На Монтре-Оберланд-Бернской железной дороге, безусловно, есть условия для зимнего спорта. С вашей стороны нечестно было бы отрицать это.
- Я и не отрицаю. Я просто говорю, что в Монтре не занимаются зимним спортом.
- Я оспариваю это, - сказал первый чиновник. - Я оспариваю это утверждение.
- Я настаиваю на этом утверждении.
- Я оспариваю это утверждение. Я сам катался на luge{35} по улицам Монтре. Я совершал это неоднократно. Luge, безусловно, один из видов зимнего спорта.
Второй чиновник обернулся ко мне.
- Вы имели в виду luge, говоря о зимнем спорте, сэр? Уверяю вас, в Локарно вам будет чрезвычайно удобно. Вы найдете здесь здоровый климат, вы найдете здесь красивые окрестности. Вам здесь очень понравится.
- Господин сам выразил желание ехать в Монтре.
- А что такое luge? - спросил я.
- Вы видите, он даже никогда не слыхал о luge.
Это очень понравилось второму чиновнику. Он торжествовал.
- Luge, - сказал первый чиновник, - это то же, что тобогган.
- Должен возразить, - покачал головой второй чиновник. - Здесь я опять должен возразить. Тобогган очень отличается от luge. Тобогган делается в Канаде из плоских планок. Luge - это обыкновенные салазки на полозьях. Точность прежде всего.
- А нельзя ли нам кататься на тобоггане? - спросил я.
- Конечно, можно и на тобоггане, - сказал первый чиновник. - Вполне можно кататься на тобоггане. В Монтре продаются отличные канадские тобогганы.
Братья Окс торгуют тобогганами. Они сами импортируют тобогганы.
Второй чиновник отвернулся.
- Для катания на тобоггане, - сказал он, - требуется специальная piste{36}. Нельзя кататься на тобоггане по улицам Монтре. Где вы остановились?
- Мы еще сами не знаем, - сказал я. - Мы только что приехали из Бриссаго. Экипаж ждет на улице.
- Вы не пожалеете о том, что едете в Монтре, - сказал первый чиновник. - Вы найдете там прекрасный мягкий климат. Вам не нужно будет далеко ходить, если вы захотите заниматься зимним спортом.
- Если вас действительно интересует зимний спорт, - сказал второй чиновник, - поезжайте в Энгадин или Мюррен. Я вынужден протестовать против данного вам совета ехать в Монтре для зимнего спорта.
- В Лез-Аван над Монтре превосходные условия для любого зимнего спорта. - Патриот Монтре яростно взглянул на своего коллегу.
- Господа, - сказал я. - К сожалению, мы должны ехать. Моя кузина очень устала. Мы рискнем отправиться в Монтре.
- Приветствую ваше решение. - Первый чиновник пожал мне руку.
- Полагаю, что вы будете сожалеть об отъезде из Локарно, - сказал второй чиновник. - Во всяком случае, в Монтре вам придется явиться в полицию.
- Никаких недоразумений с полицией у вас не будет, - уверил меня первый чиновник. - Со стороны населения вы встретите исключительное радушие и дружелюбие.
- Большое спасибо вам обоим, - сказал я. - Ваши советы для нас очень ценны.
- До свидания, - сказала Кэтрин.
- Большое спасибо вам обоим.
Они проводили нас поклонами до дверей, патриот Локарно с некоторой холодностью. Мы спустились по лестнице и сели в экипаж.
- О, господи, милый! - сказала Кэтрин. - Неужели нельзя было выбраться оттуда раньше?
Я дал кучеру адрес отеля, рекомендованного нам одним из чиновников. Кучер подобрал вожжи.
- Ты забыл про армию, - сказала Кэтрин. Солдат стоял у экипажа. Я дал ему десять лир.
- У меня еще нет швейцарских денег, - сказал я. Он поблагодарил, взял под козырек и ушел. Экипаж тронулся, и мы поехали в отель.
- Что это тебе вздумалось сказать про Монтре? - спросил я Кэтрин. - Ты действительно хочешь туда ехать?
- Это было первое, что мне пришло в голову, - сказала она. - Там неплохо. Мы можем поселиться где-нибудь наверху, в горах.
- Тебе хочется спать?
- Я уже засыпаю.
- Мы хорошо выспимся. Бедная ты моя Кэт! Досталось тебе этой ночью.
- Мне было очень весело, - сказала Кэтрин. - Особенно когда ты сидел с зонтиком.
- Ты понимаешь, что мы в Швейцарии?
- Нет, мне все кажется: вот я проснусь, и это все неправда.
- И мне тоже.
- Но ведь это правда, милый? Это ведь не на Миланский вокзал я еду провожать тебя?
- Надеюсь, что нет.
- Не говори так. Я боюсь. Вдруг это в самом деле так.
- Я точно пьяный и ничего не соображаю, - сказал я.
- Покажи свои руки.
Я протянул ей обе руки. Они были стерты до живого мяса.
- Только в боку раны нет, - сказал я.
- Не богохульствуй.
Я очень устал, и у меня кружилась голова. Все мое оживление пропало. Экипаж катился по улице.
- Бедные руки! - сказала Кэтрин.
- Не тронь их, - сказал я. - Что за черт, я не пойму, где мы. Куда мы едем, кучер?
Кучер остановил лошадь.
- В отель "Метрополь". Разве вы не туда хотели?
- Да, да, - сказал я. - Все в порядке, Кэт.
- Все в порядке, милый. Не волнуйся. Мы хорошо выспимся, и завтра ты уже не будешь точно пьяный.
- Я совсем пьяный, - сказал я. - Весь этот день похож на оперетту. Может быть, я голоден.
- Ты просто устал, милый. Это все пройдет.
Экипаж остановился у отеля. Мальчик вышел взять наши чемоданы.
- Уже проходит, - сказал я. Мы были на мостовой и шли к отелю.
- Я знала, что пройдет. Ты просто устал. Тебе нужно выспаться.
- Во всяком случае, мы в Швейцарии.
- Да, мы действительно в Швейцарии.
Вслед за мальчиком с чемоданами мы вошли в отель.