Глава 13. Счастливый финал.
Тик-так. Тик-так. Часы отсчитывали секунды. В доме стояла тишина. Дмитрий сидел за столом, подперев подбородок руками. Его глаза...В них была тень. Злость сменялась тревогой, беспокойство – безразличием.
Кирилл поправил свои светлые волосы, потянулся рукой к губе, словно пытаясь успокоить нервы, а потом сжал пальцы в замок, уложив руки на колени. Он откинулся на спинку стула, словно пытаясь спрятаться от взгляда отца. Его голубые глаза метались, словно испуганные: то вниз, на свои собственные руки, то вверх, на лицо Дмитрия, которое выражало скорее гнев, чем понимание.
Дмитрий сглотнул, будто пытаясь проглотить ком. Он попытался поймать взгляд сына, но тот, казалось, ускользал.
— Сынок... — начал он, голос на удивление мягкий. Мягкий, как шёлк. — Ты же знаешь, что я хочу для тебя только самого лучшего.
Кирилл уставился на отца, как будто перед ним застыл призрак. Эти разговоры, как заезженная пластинка. Словно кто-то поставил её на повтор и никак не хотел выключать.
— Если ты хочешь для меня лучшего, то какого хрена отнимаешь мою жизнь? — голос его был ровным, но в этих словах слышалась усталость. До чёртиков надоело. Эти дебаты, одно и то же, изо дня в день.
Дмитрий аж подскочил.
— Ты вообще слышишь, что несешь, засранец? Ты должен быть благодарен! Тебе повезло, что ты можешь себе позволить это грёбанное образование, среднее и высшее! Чистый дом, комната твоя, компьютер, телефон, еда на столе... И ты жалуешься? Не стыдно? Ты меня ранишь, обижаешь! — Дмитрий аж задохнулся от ярости. Давил на жалость, как всегда. Напоминал, что Кирилл без него — никто.
— Пап, ну хорош. — Кирилл потер переносицу. — Не начинай эту шарманку. Ты уже тысячный раз это рассказывал, снова одно и то же?
– Вот именно, ты не понимаешь, что тебе говорят, собственный отец, как ты вообще будешь жить, если ты даже в этом бездарен. я буду это повторять снова и снова, пока ты не поймëшь, – у Кирилла уже сжалась челюсть, брови нахмурились, а руки переплетены крест на крест.
– Вот и живи по этим правилам, я гулять, – Кирилл встал и пошëл в свою комнату.
— В таком виде? Ты посмотри на себя! Только попробуй, выйдешь за порог! Позорище! — Дмитрий заорал, как будто сам себя хотел перекричать. Кирилл уже слышал эти слова миллион раз. «Позор», да, он, Кирилл Кузнецов, был самым настоящим позором этой идеальной семьи.
Кирилл сжал зубы, взял гитару.
— Куда прëшь, обормот? Гитару на место! Она куплена на мои деньги! И марш в комнату, ты наказан!
— Пошëл ты нахер, — выплюнул Кирилл, и тут же получил жëсткую пощëчину. Больно. Щека горела. Но в глазах Кирилла была какая-то странная смесь. То ли смех, то ли облегчение, то ли просто злость. Смех, да, скорее всего, оттого, что наконец-то сказал это вслух, вырвался. Смеялся, наверное, и от боли, потому что больно было и физически, и от того, что всë снова повторилось.
Возле подъезда его уже ждала Майя.
Майя стояла, прислонившись к стене. В одной руке — сигарета, в другой — банка энергетика, от которой даже у Кирилла уже зубы сводило.
— Ну что, святоша, опять свалил от своего святого папочки? — Майя ухмыльнулась, её глаза блестели.
— Не святой, — Кирилл уставился на банку с мерзким напитком, чувствуя, как внутри всë кипит. — Просто достало.
— Заебало? Попробуй, расслабься, — она усмехнулась, протягивая ему сигарету. Знала, как ему сейчас хреново. Знала, что он опять на взводе.
Майя всегда подкалывала его. За то, что он до сих пор был «правильным мальчиком». Тихий, послушный, вежливый. В основном. Внутри он был совсем другим. Кипящим, рвущимся на свободу. Но снаружи — всë тот же «правильный мальчик».
Она сунула ему сигарету, поднесла зажигалку. Кирилл сделал первую затяжку, и тут же закашлялся, глаза наполнились слезами, как будто его кто-то ударил. Он едва мог дышать, его грудь сжало от кашля. Майя хлопала его по спине, ржала, как конь, и в этом еë смехе было всë.
— Господи, ты даже курить не умеешь! Ты реально девственник во всëм! — Майя чуть ли не задыхалась от смеха.
Кирилл ощутил себя жалким, смешным и совершенно беспомощным. Майя ржала. У неë из глаз текли слёзы. Ей было весело. А Кирилл просто чувствовал себя ещë более отвратительно, чем раньше. Вкус табака вызывал тошноту, дым раздражал горло. И в этот момент, он понял, что даже сигарета не может заглушить боль. Ничто не может.
Клуб встретил их гулом, мигающим светом и запахом дешёвого алкоголя, смешанным с потом и дешёвыми духами. Кирилл чувствовал себя выкинутым на берег. Он шëл за Майей, спотыкаясь о собственные ноги, но не желая отставать.
Музыка, казалось, рвала барабанные перепонки, толпа плясала. Кирилл впервые за долгое время чувствовал себя не в своей тарелке, он никогда не был здесь раньше. Всë казалось таким чужим и одновременно притягательным.
Майя, как всегда, была в своей стихии. Она легко прокладывала путь сквозь толпу, танцуя, смеясь и обращая на себя взгляды. Кирилл, уловив еë игривый взгляд. Она поддразнивала его, когда он неуклюже пытался сделать затяжку сигаретой, и снова, когда он неуверенно, морщась, глотал мерзкий на вкус, алкоголь.
Ему хотелось огрызнуться, послать еë куда подальше, но что-то внутри удерживало его. Может быть, это была благодарность за то, что она была рядом, может быть, просто надежда на хоть какое-то подобие свободы. Вместо этого он сделал ещë один глоток, ощущая, как противная жидкость обжигает горло. Но вместе с этим чувством неловкости и отвращения, внутри зародилось странное ощущение. Будто он впервые в жизни делал что-то по-настоящему своë.
Внутри разливалось тепло. Майя, заметив перемены в его выражении лица, потянула его на танцпол. Кирилл, неуклюже переступая с ноги на ногу, старался не отставать. Она кружила его, смеялась, касалась щеки, целуя мимолётно.
«Может, отец и прав», – пронеслось в голове. Он видел, как она смотрит на него. Но в тот момент, когда Майя коснулась его губ, Кирилл почувствовал, что ему плевать. Плевать на правила, на оценки, на все эти «должен». Была лишь Майя, и желание быть рядом, даже если это было так неловко. Сейчас он был свободен.
***
Глухой скрежет кристально чистого снега, сияющего на жёлтом свете фонарей, но уже окрасившийся в алый океан крови. Она заставляла сердце биться в истерике, звенеть в ушах, обжигать дыхание. Чувство. Совершенное. Божественное.
Удар за ударом, эхом разносятся по ночной метели. Руки дрожат, но мертвой хваткой впиваются рукоятки. Они – воплощение безумия. Они диктуют. Они решают. Они – воля, наслаждение. Они – Боги. Кровь хлещет, заливает всё вокруг, но этого мало – ему нужно больше, он жаждет этого. Он хочет видеть, как всё вокруг утопает в красном, в этом великолепии.
А затем снова удар металла об голову, а деревянная бита как будто вот-вот расколится об грудь бедной женщины.
Покоцанная бита, расшатанный молоток – эти безвкусные орудия превращаются в инструменты их страсти, покрываются алой краской.
И снова удар, и снова хруст, и женщина падает, моля о пощаде, но в его глазах лишь дикий огонь.
Мужской крик с окна как пощёчина: «Что вы творите?!». Они удрали, беглецы, трусы, но им пришлось. Но будь у них шанс, он бы не оставил её в покое. Он бы сделал так, чтобы она почувствовала каждый момент, каждый вздох, чтобы она познала его боль, его одержимость.
И воспоминания о крике прирывают его мысли. Он сходит с ума уже давно, очень давно. И он прекрасно это знает. Его истинное лицо психопата расцветает во всей своей красе. И это…восхитительно. Он осознаёт. И ему это нравится.
Не в силах сопротивляться, Никита открывает «ВКонтакте», несколько кликов, и вот он уже в личной переписке с Ариной.
Никита Лыткин:
«Арина, приходи завтра ко мне»
«Артём тоже будет»
Ответ никогда не заставит себя долго ждать.
Она помнила его день рождения, оно уже завтра. Но он, кажется, забыл, отвык как правильно его отмечать: «Думаю, ты научишь меня». Да, научит. Научит заново чувствовать, хотя бы подобие счастья в этом мёртвом, извращённом мире, где есть место лишь для них. Он сам создал этот мир, сам же крадёт человеческие жизни.
Но когда он понимает, что это сделал он, своими руками...Его ликование охватывает его целиком. Приходится. Нужно очистить мир от недостойных, не имеющих права дышать. Он тоже недостоин, но Арина, сломлённая, тоже, держит, очень стойко и не даёт слабины. Они справятся. Точно.
Арина заходит в сеть, видит сообщение, но это безумие. Ужасно, отвратительно. От одного упоминания о нём. Об Артёме. Лишь от пары слов о нём. Об Ануфриеве. Воспоминание о нём. Об Артёме Ануфриеве. Погасшие глаза, что несколько мгновений назад горели от сообщения Никиты, застыли на этом противном, никчёмном имени. Оно ничего не значило для неё, хоть и было связано с ним.
Пустое место, которое не покинуть. Его никогда не выкинуть. Будет преследовать до последнего вздоха. Противная, наглая ухмылка расплывается на лице, с каждой секундой становясь всё шире. Она вцепляется в волосы, а глаза расширяются от нахлынувших воспоминаний.
Ты сжимаешь челюсть, самодовольно ухмыляешься. Губы почти касаются друг друга...
Её тошнит. Больше от волнения. От осознания того, что это ты. Артём...Артём Ануфриев. Ненавижу тебя. Она никогда не забудет, что он делал. Как касался, как говорил, как смотрел, пожирая яростью. Это взаимная ненависть.
Она, шатаясь в кресле, мотает головой, утирает усталое лицо и решает ответить, хоть и неловко отказываться.
Арина Соловьёва:
«Я не приду, если там будет Артём»
«Вам тогда стоило бы провести время вдвоём, без меня»
«А потом и с тобой погуляем, если захочешь»
Написанные ею слова жгут, пронзая больное, оставляя шрамы. Никита кусает губу, размышляя, что ответить.
Никита Лыткин:
«Я с Артёмом последний раз нормально отмечал день рождения пару лет назад»
«Пожалуйста, Ариша. Я буду рад, если ты придёшь, но твой комфорт для меня важнее»
«Я знаю, тебе тяжело. Прости, погорячился»
Ей пришлось думать над тем, что ответить. Лыткин загнал, будто в ловушку. Арине не хотелось обижать Никиту, особенно в его день рождения, когда он сам так отчаянно просил. Она могла исполнить это маленькое, но важное для него желание.
Арина Соловьёва:
«Не хотела, чтоб ты чувствовал себя виноватым. Дурак ты, Никита»
«Ладно, я приду. Надеюсь, он не устроит цирк»
Никита Лыткин:
«Спасибо. Я тоже надеюсь»
«Люблю тебя, Ариша»
Мягкая, в этот раз, не натянутая улыбка расцвела на её бледном девичьем лице, словно первый луч солнца.
Знакомый старый подъезд, звук набора квартиры, домофона, оповещающий об открытой двери. Арина поднимается по лестнице, сердце колотится, предчувствуя. Она слышит, как долгожданно открывается входная дверь в квартиру. Дверь распахивается, её встречает Никита, не менее долгожданный.
Она кидается в его объятия, словно прошла вечность разлуки. Руки сплетаются на его шее, впиваются, цепляясь, не желая отпускать. Лыткин стонет, кряхтит, скрипит, как старое кресло. Слега приходит в себя, вдыхает её аромат и обнимает в ответ, пальцы сжимают спину, притягивая к себе.
– Проходи, – сказал Никита, забирая сумку. Он бережно протягивает её обратно, когда она ставит обувь, – я пока на кухне…
– Может, помочь тебе? – Спросила она, слегка толкая его в плечо. Никита неловко улыбается. Арина такая нетерпеливая, всегда готова помогать.
Она никогда не чувствовала себя такой потерянной, как сейчас. Хотя, чувствовала. Но это было хуже, чем тогда, когда он сплёл их руки в замок, будто это жалкая романтика, способная растопить её ледяное сердце. Нет, это не так. Всё не так, как и он сам. С ним явно что-то не в порядке. Он уверен, что все девки – его. Я не из тех, кто падёт на его фальшивую смазливость и жалкую харизму.
Когда он пришёл, Никита открыл дверь, пропуская его, и они вдвоём направились на кухню. Звук стекла о стекло. Бутылки перекатывались в пакете, вызывая раздражение. Как и его присутствие, бесящее до дрожи.
Это жалкое, мерзкое лицо. Глаза хищно рассматривают, оценивают, прожигают. Мои вьющиеся локоны, накрученные этой ночью. Моё платье, сшитое для выпускного бала. Танцевала в нём с Никитой. Моё эго... Чёрствое эго. Я держусь, я сильная, не поддамся на его тёмные интриги, на непристойные замыслы. Умный. Хитрый. Расчётливый. Манипулятор.
– Здорово, Арин, – мерзкий, гадкий голос, почти шипящий, как змея. Он пытается удушить, как тогда, когда обвивал мою шею, когда обдавал кожу горячим дыханием, как кипяток.
Я киваю, коротко, без приветствия. Моральных сил даже на это не осталось. Я просто смотрю на него, и внутри всё леденеет, вспоминая, какая же он тварь.
Мы уже сидим за столом. Никита и Артём активно и увлеченно общаются о своëм. Я лишь киваю, стараясь делать вид, что заинтересована. Я чувствую себя лишней, но рука Никиты, успокаивая, гладит мою, перебирает пальцы, едва касаясь запястья.
Он описывает круги на моей ноге, невольно задирая подол платья, увлечённый болтовнёй. Парень же пожирает меня взглядом, моё платье, как в первый раз, когда увидел меня в нём. Смотрит так, как смотрел, признаваясь на крыше. Волшебное время.
Пальцы впиваются в ткань, сжимая до хруста. Теперь я их истерично сжимаю, чуть не ломая фаланги. Я боюсь. Страх? Нет. Жажда. Голод. Я чувствую его похоть, алчность, взгляд, что прожигает, что требует, что поглощает. И мир вокруг сжимается, как петля на моей шее, готовая сломить…подчинить, задушить.
И Никита предательски соскакивает, трусливая тварь, словно и не имел представления, что может произойти. Ловлю его взгляд – пустота, недоумение, мимолётное сожаление. Миг – и мы наедине. Я моментально схватываю его за руку, но обменявшись взглядами, полные недопонимания, мы нехотя расходимся на эти жалкие пару минут, стоящие мне моего же разума и рассудка.
Он уходит на кухню. Я ощущаю – он хищник, его тяжëлый взгляд, готовый сожрать, как лакомый кусочек. Запах спиртного, дурманящий, пьянящий – и хочется сбежать. Я замечаю, как он становится ко мне всë ближе и ближе.
Парень почти крадётся, как самый настоящий волк, тихий и сосредоточенный, что ждёт лишь удобного момента, готовый схватить свою добычу – зайца. Неуклюжий, но в этом его прелесть. Ноги заплетаются, взгляд – похоть, жадность, зверство. Больше пяти банок пива – скотина. Ищет, высматривает, ищет, выхватывает, выгрызает каждую деталь, жадно пожирая взглядом. Моё лицо – гримаса, смесь отвращения, желания, ужаса. Гадко? Нет. Возбуждающе, до дрожи.
Он уходит на кухню. Я ощущаю – он хищник, его тяжëлый взгляд, готовый сожрать, как лакомый кусочек. Запах спиртного, дурманящий, пьянящий – и хочется сбежать. Я замечаю, как он становится ко мне всë ближе и ближе.
Парень почти крадётся, как самый настоящий волк, тихий и сосредоточенный, что ждёт лишь удобного момента, готовый схватить свою добычу – зайца. Неуклюжий, но в этом его прелесть. Ноги заплетаются, взгляд – похоть, жадность, зверство. Больше пяти банок пива – скотина. Ищет, высматривает, ищет, выхватывает, выгрызает каждую деталь, жадно пожирая взглядом. Моё лицо – гримаса, смесь отвращения, желания, ужаса. Гадко? Нет. Возбуждающе, до дрожи.
Ёрзаю, пытаясь скрыть нарастающее волнение внутри. Мы сидели чуть поодаль друг от друга. Я сохраняла дистанцию, не давала подойти к себе ближе. Ни на шаг, ни на сантиметр. Я была выше этого. Я нервно перебираю пальцами платье, изредка кидаю быстрые взгляды в сторону Артёма, двигающийся всё ближе и ближе, как бы мне этого не хотелось. Я не попытаюсь ему что-то сказать. Он не поймёт. Я просто подожду Никиту. Тогда он и отстанет.
Он приближается. Рука на плече. И я вздрагиваю. Плечи ледяные, а его руки – жар, огонь, пропитаны алкоголем. Я уже догадываюсь, к чему это приведёт. Но я молчу. Не знаю почему. Больше не объект. Я – соучастница.
Рука сползает всë ниже, касается талии. Прижимает к себе, ломает. Мало? Того, что здесь и сейчас? Нет. Я готова ему врезать здесь и сейчас. Убираю его руку, не жёстко, намекаю. но он словно хочет сосчитать рёбра. Впивается пальцами, и я морщусь, боль приятно щекочет, а в глазах – похоть, желание подчинятся. Смотрю, как он роняет голову на плечо, взгляд – дикий, жадный. Берет мои руки, и я не сопротивляюсь.
– Чего такая унылая, Соловьёва? – шëпот, как яд. Другая рука, дрожа, пытается убрать локон – нелепо, смешно. Готов упасть, чтобы поцеловать. Передёргивает? Нет. Возбуждает. Разжигает. И я жажду этого огня.
Мои слова будут лишь шёпотом страсти. Я слишком горда, чтобы произносить их. Я слишком далеко зашла, чтобы отступать. И сейчас начинается настоящий спектакль.
Его дрожащие пальцы ложатся на мой подбородок, поворачивают мою голову к нему. Чего он хочет добиться этим? Моих слёз? Я думаю, у него это выходит просто отлично.
Бесполезные поглаживания, больше раздражающие, нежели успокаивающее. Они были так же больны, как те воспоминания. Я всегда ощущала его ярость ко мне, даже тогда, когда мы встретились впервые. Лицом к лицу. На улице. Когда мы пошли в боулинг-клуб. Думаю, он мечтал о том, чтобы кинуть двенадцати килограммовый шар в меня. Когда мы убегали с мероприятия – это...Это было так ярко, так искренне и волнующе. Мы сидели втроём у него дома, они играли на гитаре, а затем устроили бой подушками. Мелочи, но так приятно.
И твоё извращённое желание с примесью гнева не было столь яро, как сейчас. Это не агрессия – это просто похоть. Влечённость. По расчёту. Под алкоголем.
– Взгляни на себя, – его противные руки перемещаются по моему телу. Они цепляют за собой всё, что можно и нельзя, – такая божественная. – Глупый подкат. Да ты мастер комплиментов. – Откуда Никита вообще вырвал тебя... – Насмешливость. Оскал. Клыки сверкают, готовые вцепиться в шею, чтобы оставить метку: «Отныне моя собственность». Меня аж передёрнуло. Живот перекручивает. Руки в холодном поту.
Без слов, осторожно кладёт руку на мою ногу, почти задирает платье. Мой глаз дёрнулся. Последняя капля, и соскакиваю с места, как ошпаренная.
– Прекрати! – Мой голос пронзительный, оглушающий даже меня. У меня появилось новое ощущение, что сосуды в моей голове постепенно лопались в этой неистовой ярости, пробирающая до дрожащих коленок. Мой язык плевался тем, что приходило в голову. Всё нагоревшее, что мне пришлось пережить. – Да как ты смеешь так вести себя?! – Кулаки сжимались и разжимались. Мне приходилось сдерживать себя, чтобы не ударить его в челюсть, или же растерзать. Он пытался остановить меня, схватить за руки, и у него это удавалось. Я ударяла его по рукам, не жалея собственных. Артём пытается притянуть меня к себе, прижать, успокоить. Заставить забыть. Я не забуду. – Пошёл ты нахрен! Не трогай меня, гнида!
Я отшатываюсь назад, нахожу опору в стене. Я бегаю глазами из одного угла в другой угол. Его хищный взгляд, испепеляющий, готовый убить меня на месте. Он встаёт с дивана, еле держится на ногах. Роняет бокал с вишнёвым соком. Она разливается как кровь, развивающаяся в моей голове. Мы сурово смотрим друг на друга. Но в моей суровости читается напуганность. Я уже не такая храбрая и стойкая, как тогда. Я даю слабину.
Никита. Он пусто смотрел на нас двоих. Выглядывал из дверного проёма. Но он – спасающий круг из жуткого и больного капкана. Моё сердце чуть останавливается в моменте утешения. Я провалилась в пучине отчаяния. Я бросаюсь к нему. Нет, не к нему. На кухню, чтобы убрать осколки и разлившийся сок. Но я мечтала броситься в его крепкие объятия, чтобы он укрыл мои плечи. Ледяные, как и я сама. Я мечтала, чтобы он прямо сейчас прижал мою голову к своему плечу, прижался к моим пушистым волосам. Утирал мои горячие слёзы, скатывающиеся постепенно.
Но этому не бывать. Он лишь проводил меня взглядом.
Под конец вечера мы сидели в неловкой, напряжённой тишине. Я всё оставшееся время сидела молчком, забившаяся в раздумьях, свёрнутая калачиком в глубине души. Я просто хотела проплакаться. Лишь пьяный Артём пытался разбавить эту наколившуюся атмосферу. Никита изредка кивал.
Он проводил меня ночью до дома. До самой моей квартиры. Схватил неожиданно, будто боялся потерять. Думал, что потеряет меня после всего этого. Несвязные мысли крутились в его голове. Он не скажет, что чувствует на самом деле. Он просто чувствовал стыд за то, что не смог защитить меня. Не смог оправдать моих ожиданий и надежд. Будто думал, что всё в его руках. Он вершит судьбой. Нет – это не так. Но есть одно лишь исключение – судьба людей.
– Прости, Арина, – его сломанный и басовый, полный сожаления, голос, приятно ласкал мои уши. Он почти мурчал. Я думаю, что этих слов было достаточно, чтобы я поняла всё. Это так. Он просто не отпускал меня. Не позволял отойти ни на миллиметр. Размяк в наших объятиях, но я чувствовала его твёрдую грудь, вздымающаяся то ли от волнения, то ли из-за накала эмоций.
Я молчу. Он знает, что я никогда, ни за что в жизни не буду держать на него обиду. Он знает, что я люблю его. Мы оба это знаем. Он – весь мой мир.
***
Это не мир очищен, это ад на земле, но это лишь мечтания. Жестокие мечтания отвратительного человека, реальность. Реальность отвратительного человека, что когда-то был тенью, а теперь – воплощение тьмы на твоём фоне. Исполнитель, жаждущий не просто крови, а твоего восхищения. Ты – вдохновение, наслаждающееся видом мёртвой плоти, раздробленных черепов и потоков горячей крови. Мы наблюдали, запоминали, смаковали отчаянные выражения их лиц. Смеялись, оплёвывали этот мир. И это было лишь методом отбора. Отбирали лишь достойных. Мы. Только мы.
Мы ждали в подворотне арке, как голодные волки. Долго, терпеливо, предвкушая пир. Ни души. Ни единого признака жизни. Хочется верить, что это был сон, кошмар, где я прошёлся по их головам, раздробив каждую. Мрази. Все они мрази.
Я поправляю капюшон натянув на голову, скрывая лицо. Артём незаметно, слегка толкает меня в плечо, направляя взгляд. Женщина, лет сорока пяти, в чёрной шапке, норковой шубе. Добыча.
Здесь никого не было, но страх, что кто-то помешает, разрывал изнутри. Но оставить бабу живой просто так – преступление. Мы обходим её, глаза горят предвкушением. Я разворачиваюсь, достаю молоток, он идеально ложится в руку, становится продолжением моего желания. Три, четыре удара, и она уже кричит. Кричит о пощаде, о мольбе. Но я лишь хочу заткнуть её навсегда. Схватить за волосы, вонзить нож по самую глотку, вырвать язык, выбить зубы, чтобы лишь в ужасе склонялась передо мной.
Артём яростно хватает её за ворот, возвышается над ней. Кулак врезается в лицо, ярость переполняет. Она – боксёрская груша, лишь для нас, для нашей жестокой игры. И она выплёвывает слова, как плевок в нашу сторону.
– Поганые малолетки! – Описание, которое верно лишь наполовину, ведь мы уже не дети. Гордость не позволила ей сдаться, смириться. Но и мы не промах. Крик прерывается хрипом, когда в её грудь врезается отвёртка. Четыре удара. Она опускается на колени, задыхается.
– Забирайте всё! – Адреналин, как яд, растекается по венам, опьяняя.
Он замахивается. Восемь, десять ударов ногой, пока я продолжаю дробить череп молотком. Он останавливается, последний удар, и оборачивается ко мне.
– Забирай сумку, и бежим, – его голос, как приказ. Я выхватываю сумку, и мы срываемся с места, оставляя после себя лишь кровавое месиво.
Ей повезло. Сегодня мы милосердны. Многолюдное место, случайная удача в еë сторону улыбнулась. Не в нашу.
***
Знакомый подъезд. Те же запахи, что преследуют его с детства – пыль, затхлость. Никита, по привычке, суёт руку в ящик. Очередная порция навязчивой рекламы, обещаний и лжи. «Пицца 24 часа» – ирония судьбы. Но рука натыкается на что-то иное. Бумага. Плотная. Не такая, как всегда.
Его пальцы, уже извлекают её. Серый, бездушный шрифт, холодная печать. Его фамилия. Его имя. Мир сужается, сжимается, затягивается вокруг этого клочка бумаги. Как петля.
Он шагает в квартиру, словно в чужой дом. Садится на табурет, холодный, как его собственное предчувствие. Повестка – на столе. Насмешка.
Он как можно быстрее подошëл к компьютеру и зашëл в «ВКонтакте». Там он сразу же нашëл знакомое имя.
Никита Лыткин:
«Мне пришла повестка»
Сообщение – выстрел в тишину.
Экран тускнеет. Руки – ледяные. В голове – пустота. Абсолютная. Но за ней – образы, как призраки из кошмара. Никаких игр на ПК. Никакой Арины. Никакого Артёма. И молотков…Забудь. Только казарма. Форма, которая душит. Чужие крики, которые впиваются в мозг.
Он снова смотрит на повестку. На эти буквы, на эту печать, которая решила за него. И мысль, как червь, начинает грызть изнутри: «А если просто не придти?». Просто исчезнуть. Игнорировать. Но от этой мысли становится только хуже. Будто сама бумага, уже выбрала за него. Его воля – пыль. Его желание – ничто.
Никита уже собирался выходить как вдруг... это сообщение. От Артёма.
Артём Ануфриев:
«Ты не можешь пойти»
«Они начнут копать. Они начнут смотреть на друзей. На нас»
В этих нескольких строках – целый мир, мир, который Никита так старательно строил, мир, где царили их собственные законы, их собственная жестокость. Артём, который сам был монстром, который видел и делал ужасные вещи, теперь предупреждал. Он знал, как это работает. Знал, что они не остановятся. Что копнут глубже.
«Они начнут копать» – это не просто слова. Их маньякальные игры, их кровавые фантазии, их жажда власти – всё это теперь обернётся против них.
«Они начнут смотреть на друзей. На нас» – эти слова эхом отдавались в голове Никиты. Они знали.
Страх.
Никита Лыткин:
«Я не сдам»
Это не просто слова. Это клятва. И если понадобится, он снова возьмёт в руки молоток. Или что-то похуже.
Артём сидит в полумраке, экран компьютера отражает пустоту в его глазах.
«Если он сдаст — он не просто предаст нас.
Никита — это сейчас не человек, не друг, а потенциальная трещина в их мире. Трещина, через которую могут пролиться имена, лица, места. Нельзя позволить трещинам расти.
Он вспоминает глаза Никиты в последний раз — те же глаза, что смеялись, что молчали, что могли бы теперь открыть рот и всё разрушить. В ушах — шёпот: «Лучше, если он замолчит навсегда». Ни сожаления, ни героизма — только холодный подсчёт потерь и выгод.
Артём проникает в мысль детально: не ради мести, не ради удовольствия — ради сохранения того, что построено. Каждый шаг — не жест, а инструмент. Он чувствует, чем жёстче решение, тем меньше шансов на ошибку.
«Если он сдаст, то это кончится не для нас», — говорит он себе. — «Значит, лучше не давать им такой возможности».
В его голове нет страха смерти — есть страх разоблачения. И он готов сделать всё, чтобы этот страх не стал реальностью.
*
**
Дыхание как будто замирает, и звонит бабушке. Голос на том конце провода слышно дрожит. Через десять минут в подъезд входят бабушка и дядя — дядя коротко кивает, бабушка идёт, как будто идёт суд.
Никита возвращается с улицы медленно, в худи, волосы растрёпаны, глаза красные. Он видит знакомую упаковку и сразу понимает, что время вышло. Словно весь подъезд смотрит прямо на него.
— Что это? — бабушка спрашивает, и голос в ней почему-то совсем не старческий: твёрдый, как кирпич.
Он почти не говорит. Руки в карманах, плечи опущены. — Для самообороны, — выдавливает он, и фраза звучит заезженно, как подпись к фото в ВК. — Все сейчас так.
Мама стоит, губы поджаты. Её лицо бледнее фонарного света в окне. Дядя тихо спрашивает про покупку — где, кто дал. Никита отвечает односложно. Слова как будто идут через вату.
Бабушка берёт упаковку, вертит в пальцах. Её пальцы — толстые и тёплые, от привычки всегда чем-то заняты. Она кладёт коробку на стол, и её взгляд задерживается на Никите так, как будто она пытается прочитать последнюю страницу книги.
— Откуда? — спрашивает она снова, мягче.
— Купил, — говорит он, и в голосе слышится не гордость, а усталость. — На рынке. Для — ну, понимаете, для самообороны.
Бабушка молчит. Она не кричит, не требует объяснений. Она ставит тарелку супа перед Никитой, наливает чай в большую кружку.
— Ты довёл маму до стресса, — говорит бабушка, и это не упрёк, а факт. Она кладёт ложку в суп и смотрит на него так, как будто измеряет температуру души.
Никита смотрит на суп, не трогает. Его взгляд постоянно прыгает к коробке. В его лице — смесь вины и пустоты.
— Я скоро пропаду, — говорит он вдруг, тихо, и слова прорываются. Он сам не знает, кому говорит — бабушке, себе, кухонному свету.
Бабушка наклоняется, вытирает ладонью рукав ему от рта и говорит: — Не говори ерунды. Ты ещё молодой. Живи. Поешь сначала.
Мама садится рядом, руки дрожат. Дядя стоит у дверей, глаза на шее. Они ждут продолжения, а Никита не может дать его.
***
Раннее тёмное утро третьего апреля две тысячи одиннадцатого года было таким же злосчастным, как и последующая судьба ещё не намеченной жертвы. Скоро она почувствует весь их замысел, идейность и вдохновлённость. Разделение на имеющих право и тех, кого земля не должна носить на это планете. Их точно. Выродки.
На улице, около дорог, снег вперемешку с грязью. Сегодняшней ночью, снежинки пытались скрыть всю уродливость этого времени года, но весна всеми силами пыталась предпринять свои меры пресечения, пыталась показать, что она наконец-то пришла. Она была готова осветить первыми лучами солнца серый городишко – Иркутск, что встал на уши, что переживал время кровавого месива. Но зима, холодная и суровая, не давала покоя. Не давала вздохнуть, как эти два отбитых отморозка. Не давала расслабиться, так же, как и эти твари. Она леденила души, как зверства двух прозванных Богов. Беспощадность. Тщеславность. Загрязнённые души. Такие же чёрные, как сама Вселенная – они её центр.
Голые деревья стояли, поникнув своими головами – ветками, что буквально дрожали под редким, но шквалистым ветром. Сама природа кричала, что сегодня произойдёт что-то страшное, но район пустовал, к счастью для всех, но не для вышедших на охоту двух головорезов. Тех, кто страшил Академгородок. Никого не было. Будь это до самого конца, ничего страшного бы не произошло, но именно сегодня, кое-кому не повезёт. И это было жутко. До дрожи.
И Никита ощущал эту дрожь. Не дрожь из-за страха, а дрожь при представлении о том, что он собирается сделать. Как они будут в очередной раз расправляться с негодным человечишко. Таким маленьким и несуразным. Как он будет постепенно отрезать конечности, одним за другим. Своеобразное удовольствие. Но оно приносило восторг, как ребёнку, получивший новую игрушку. Будь это сверкающая машинка, или красивейшая кукла.
Погода пасмурная, хмурая. Отвратительная. До самых кончиков пальцев пускала в раздражение. Темнота разбавляла мрачные души, помогала поднять настроение. Но это всё не то. Не то, что нужно.
Они держатся рядом. Ощущение чужих взглядов, что пристально наблюдают, не покидает, но они точно знают, что здесь никого нет. Могут спокойно сделать своё дело и уйти, но они превзойдут самих себя же. Сделают что-то невероятное, что делали никогда. Предвкушение брало вверх над разумом. Глаза сияли с новым искрящимся огоньком.
Здание Научного-исследовательского института, где стояли одинокие лавочки. Мусорные контейнеры и вокруг возвышающиеся кривые деревья. Успокаивающая тишина, даже птицы не щебетали свои мерзкие песни.
Храп. Долгожданная жизнь, что они так долго искали, наконец-то дала о себе знать. Теперь они её оборвут, лишь пару ударами ножа.
Они подходят всё ближе и ближе, и у каждого руки покрываются холодным потом. Женщина, пожилого возраста, мирно и крепко спала. Её сон никто не тревожил до тех пор, пока не пришли они.
В руках сверкают ножи. Нанесли около тридцати ударов, в шею и горло. Женщина проснулась из-за резкой боли, ещё силившаяся позвать на помощь. Она истошно кричала, пока хлам и мусор, контейнеры и земля заливались кровью, хлестающая фонтаном из её шеи.
Хрипы её прекратились. Эти двое подонков с упоением вглядывались в её гримасу страха и боли. Они нервно кусают губы. Облизывают, пока холод обжигает их. Продырявленная шея, где красовались глубочайшие порезы. Гематомы, заполонившие от и до, как и кровь. Чудесная жидкость.
Некогда теплившаяся здесь жизнь, была так же легко отнята, как и у других, таких же ни в чём неповинных людей. А если и не убитых, то сломлённых морально.
Они возвращаются сюда с рассветом. Камера. Мотор. Артём идёт по пятам за Никитой, державший в руках нож, которым он пару часов назад убил эту женщину.
– Бомжиха! – Воскликнул с неким энтузиазмом Никита, радующийся тому, что они сотворили. Здесь и сейчас. Он уверенно направляется к ней, чтобы сотворить кое-что похуже. Поглумиться над трупом. Садится на корточки, спрашивает у оператора. – Снимаешь?
Объектив камеры направлен на убитую женщину. Кровь уже пропитала землю, асфальт и хлам, что лежал в округе, усыпанный грязным снегом. На коробках, эта алая жидкость застыла, оставляя за собой коричневые пятна.
Лезвие резко двигается туда-сюда. Он почти отрезал ей мочку уха. Пытается взять, но не решается.
– Фу блять, как трогать-то... – буркнул парень себе под нос, – Ладно уж, побрезгую, – с отвращением и осторожностью сказал он, но взяв кусочек ткани на контейнере, он допилил часть тела. Как же гордость переполнялась за самого же себя. Восторг.
– Не трогай...Не трогай тут вообще ничё! – Запротестовал Артём, пока Никита продолжал свои махинации. Гадко. Умопомрачительно.
Лыткин в попытках отпилить запястье, терпит поражение, из-за того, что нож был тупым. Неподходящим: «Я не могу», – сказал он, с неким отчаянием, а затем «баловался» с глазными яблоками – ему вздумалось их вырезать. И это тоже не вышло.
И он, будто озлобленный своей собственной неудачей, чётко, с размаху, всаживает бомжихе острый предмет в глаз. Удовлетворение. Он вытаскивает его с трудностями: «Бяка», – глупая насмешка. Извращённо пихает остриё в глазницу и рот туда-сюда.
Он пару раз наносит ей ножевые ранения, ударяет ребром, будто дело окончено: «Чё с ней ещё сделать?», – спрашивает Лыткин у оператора: «Я не знаю», – насилует кончиком кожу, – «Чё, может не буду руку дорезать?», – по-детски, спрашивает он, – «Да хуй с ней. Ухом обойдёмся», – «Ладно, пошли», – Никита встаёт, а затем они направляются в другую сторону от трупа. Ануфриев запечатлил последние кадры изглумлённого трупа бомжихи, – «Отрезал бы ей ещё что-нибудь», – сожаление. Отчаяние. Он хочет закончить начатое.
Конец съёмки. Они уходят с этого проклятого места под названием – преисподняя. Их ожидает ад, даже в будущем. Лыткин оставляет на крыльце Школы №19, где они когда-то учились вместе с Ануфриевым, отрезанное ухо, а затем уходят
А видео, что записали на камеру, отослали виртуальному другу Ануфриева, разделявший нечеловеческие интересы.
Соломон Гваджо:
«Вяло. Сойдёт»
Пару нажатий кнопкой мыши – и это видео было мимолётно распространено в интернет.
5 апреля 2011 год.
С утра Арина проснулась раньше обычного. Сегодня будет особенный день. Ей исполнялось восемнадцать, и единственное желание, которое она загадала ещё вчера, было простым: провести день с Никитой.
«Мне восемнадцать. Странно...Казалось, что это когда-то очень далеко, а вот — я взрослая. Но что значит взрослость, если всё, чего я хочу — просто держать его за руку? Пусть этот день будет только наш. Никита — мой праздник, мой подарок, моя жизнь. Если он рядом — мне ничего больше не нужно».
Лайсан подошла к дочери. Её губы коснулись лба Арины, лёгкий поцелуй. На столе красовался торт в блюдечке, а рядом чай.
– Доброе утро, солнышко, – голос Лайсан ласково сказал Арине.
Девушка, словно пробуждаясь от сладкого сна, улыбнулась маме. Села за стол, и начала уплетать завтрак именинницы.
– Я сегодня с Никитой пойду.
Лайсан, как лёгкий ветерок, растрепала волосы Арины.
– Хорошо, будьте аккуратней, не натворите глупостей, – пожелание, полное материнской любви.
– Ну, мам...
Он пришёл. Без цветов, но с глазами, в которых горела та самая одержимость, от которой у неё замирало сердце. Никита всегда смотрел так, будто видел только её, и это было дороже любых подарков.
«Она даже не понимает, что для меня нет мира, кроме неё. Я будто тону каждый раз, когда вижу её глаза. Всё, что я делаю, все мои мысли — только о ней. Иногда страшно: что, если однажды она поймёт, какой я на самом деле? Но нет. Она любит. Она — единственная, кто смотрит на меня как на человека. Я должен подарить ей этот день, хотя бы этот день, чистый и настоящий».
Они пошли гулять по весеннему городу. Ветер трепал её волосы, а он то и дело поправлял выбившиеся пряди, словно боялся, что мир хоть на секунду украдёт у него этот образ.
— Ты же знаешь, ты — моё всё, — сказал он.
«Пусть она никогда не забудет. Пусть хотя бы эти слова останутся с ней».
Арина смеялась, но смех дрожал, потому что в этих словах было слишком много правды.
«Почему мне страшно? Почему, когда он так говорит, я чувствую, будто за этими словами стоит бездна? Но какая мне разница. Я люблю его. Пусть даже в этой бездне я с ним».
В маленьком кафе у окна они ели мороженое на двоих. Он принес ей подарок — тонкий серебряный кулон в форме сердца.
— Чтобы помнила. Даже если когда-нибудь всё рухнет.
«Я не знаю, зачем я так сказал. Но почему-то всё время внутри гложет мысль, что счастье слишком хрупко. Что я могу потерять её. Что всё может оборваться. Я ненавижу это чувство».
— Ничего не рухнет, — перебила она и прижалась к его руке.
Она прервала его слова поцелуем.
«Глупый. Ничего не рухнет. Я же с тобой».
Часы бежали незаметно. Они ходили по набережной, смеялись, спорили о пустяках, фотографировались на старый фотик. И каждый момент казался вечным.
Но к семи вечера им нужно было проститься. Она не хотела отпускать его — как будто что-то внутри тихо шептало.
— Останься ещё на минуту, — умоляла Арина, вцепившись в его ладонь.
«Я хочу заморозить этот момент. Пусть мир остановится. Пусть будет только он и я. Как же страшно отпускать...».
– Да мы уже завтра увидимся.
«Я лгу. Не знаю, что будет завтра, через час, через минуту. Но если бы я мог, я остался бы в её объятиях навсегда. Это единственное место, где я настоящий».
Они обнялись долго, будто не могли надышаться друг другом.
«Прости, Арина. Ты никогда не узнаешь, кем я был на самом деле. И лучше так. Пусть для тебя я навсегда останусь твоим Никитой. Тем, кто любил тебя до безумия».
И потом он ушёл.
Арина ещё долго стояла и смотрела ему вслед, пока его силуэт не исчез.
Этот злополучный ориентировочный фоторобот, получившие все работники Института органической химии, поставил всех на уши. Все всполыхнулись, долго всматривались в лица молодых людей славянской наружности.
Женщина с палочкой, думавшая, что умрёт первая, потому что никак не сможет убежать из-за травмы шейки бедра, не могла понять, почему эти лица так знакомы. До боли знакомы. Для неё – мир, остался на втором плане. Люди – фоновый шум. Её сердце вот-вот остановится, то ли от шока, то ли от осознания. Нет, ей просто не хотелось верить.
Даже тогда, когда она строила свои теории о том, что это беглые ученики коррекционной школы наводят страх на жителей Академгородка...Всё разрушилось в пух и прах.
Это была буквально проклятая бумажка. Ирина Арсентьевна видела на ней знакомое лицо. Лицо её внука – Никиты. Мир перевернулся с ног на голову. Само сердце кричало, что это он.
Владислав возвращается с работы, всполыхнувшийся. Они сидят рядом. Рассматривают бумажку до самых мелочей, цепляются за всё, что можно и нельзя. Вдвоём испытали неимоверный шок – черты лица точно совпадали. Это не была глупая, дурацкая ошибка, какую совершил Никита – это был и вправду он.
Неожиданный звонок в дверь. Щелчок. Владислав быстро объясняет ситуацию, пытается одновременно успокоить свою сестру. Марина не могла поверить своим глазам. Ей тоже не хотелось верить в то, что такой человек, как её сын, способен на что-то большее – отнятие жизней. Неестественный отбор.
Он впопыхах направляется в его комнату. Племянника не было дома. Его камера. Чёртова камера, что он одалживал у него несколько дней назад. Она была пуста. Флеш-карта, беспечно оставленная Никитой в компьютере. Он просто знал, что мать не полезет в его вещи. Он прекрасно это осознавал.
Владислав просматривает содержимое. И то, что он увидел на видеозаписи, невозможно было оправдать.
Он стоит над компьютером. С шоком. Глаза на лоб полезли от увиденного. Мужчина и вправду видел здесь своего племянника, слышал их диалог. Две минуты насмехались над женщиной, издевались над телом, а где-то за кадром так легко отняли жизнь.
– Марина, – поникший, с нотками строгости позвал он свою сестру, взяв камеру и флеш-карту, – дождись Никиту. Я в милицию, – хлопок дверью. Её брат ушёл с остекленевшим взглядом.
Материнское сердце – детектор лжи. Она не зря подозревала собственного сына, что так любила, что так тряслась над ним. Ноги подкашиваются. Потерявшая счёт времени, она падает на стул. Опустошённая. Трудно осознавать, что твой ребёнок, которого ты растила все эти восемнадцать лет, оказался хладнокровным убийцей. Его взросление было одним единственным неблагополучием, самым трудным периодом для всей семьи, но больше – для него. И он оказался тем самым вершителем судьб невинных людей.
Слёзы наворачиваются. Горячая, скатывающаяся капелька обволакивает руку, подобие Никитиной руки. Маленькая ручка, что сжимала её. Трепетно, с любовью. Теперь это рука, сломлённого человека, сжимающая окровавленный молоток. Этому пришёл конец.
Марина трясётся, снимает свои очки, утирает слёзы. Она плачет. Навзрыд. Ей придётся принять страшную судьбу сына. Единственного и родного сына, которого она даже не смогла уберечь от жестокости мира. Людей, что он так возненавидел. Он просто разочаровался в них.
Владислав отнёс это весомое доказательство в милицию. Оперативники принялись за дело.
Никита идёт от Арины. Он ощущал горькое, слёзное послевкусие после этой встречи.
И в его голове вертелась мысль о том, чтобы убить родную мать. Она видела слишком много. Она знала уже слишком много. Через чур много. Она видела всюду это кровь. Даже кровь, что стыла в жилах. Он судорожно сглатывает.
Мама подходит к нему и крепко обнимает. Она прижимает, обватывает дрожащими от горя руками, родную голову к себе. Прижимается к его груди, кладёт голову на сутулое плечо. Руки сжимают его не расправленные лопатки. Ощущение, что она выплакала все свои слёзы, не покидало. Марина продолжает всё так же рыдать. Она не может успокоиться при виде Никиты. Это не была ненависть. Это не было нечто, что-то большее. Пучина эмоций, что взяла вверх.
Она просто не знала, как реагировать. Никита. Его пустой взгляд, что смотрел вперёд. Он не испытывал ничего. Даже страха. Смирение и покой. Поджатые губы. Длинные ресницы, смотревшие вверх, опустились, как и его взгляд, который потупился в пол. Осознание. Конец.
Он прижался к родному материнскому плечу. Закрыл глаза, позволил себе быть таким же тихим, как всегда. Но это была не мёртвая тишина, преследовавшая так много лет. Она была успокаивающей.
Мать нехотя отрывается из объятий. Никита усадил её за кухонный стул, чтобы она пришла в себя. Красные глаза из-за недосыпа глядят в сторону сына. Она берёт его за щёки, большими пальцами гладит родное лицо, когда-то искренне и ярко улыбающиеся. Серые глаза. Такие тусклые. Немигающие.
– Никита, пожалуйста... – при надрывающимся голосе матери, Никита дёргается. – Пожалуйста, просто сдайся. Всё будет хорошо, сынок, – либо Марина пыталась успокоить его, либо же саму себя. Он лишь молча кивнул.
Артём идёт уверенно. С гордо расправленными плечами. Халат выглядывал из под куртки, медицинская маска болталась из кармана. Он стискивал зубы, когда задумывался о противном лице своей матери.
Она открывает дверь. Видит сына. Холодно, но с проблесками неуверенности спрашивает у сына:
– Мама Никиты звонила. – Нина впускает его в квартиру, пока пасынок снимал обувь, а портфель положил на пуфик, – Ты был там? Это вы убивали людей?
Мир перевернулся. Артём не знал, чего хотел сейчас больше: прикончить мать, себя, или весь мир.
Силовики пришли. Нина Ануфриев, во время обысков в их квартире, в присутствии следователя и оперативников уничтожила одну из бумаг, которая явно могла скомпрометировать Артёма.
Спустя полтора часа Ануфриев и Лыткин были вдвоём задержаны оперативниками отдела полиции №2.
Лыткин отреагировал на арест спокойно — родственники успели уговорить его сдаться. Ануфриев, напротив, сначала держался холодно, но в итоге подписал протокол.
Ближе к полуночи, сначала преступники признались в пяти убийствах и шести нападениях. Позже их признания расширились до шести убийств и десяти нападений.
Они добавили, что этим вечером, пятого апреля, планировали убить своих матерей.
Арина сидит в кабинете. Компьютер, где светились показания Никиты и Артёма по шести убийствам и десяти нападениям, бросались в глаза лучше всего. И это душило сильнее всего. Она не могла понять, что она здесь делает. Девушка потерялась в собственных мыслях рассуждения о том, как эти двое могли до такого докатиться. Как она не могла заострить своё внимание на этом. Она сейчас не винила никого. Никого. Наверное, только себя. Может быть. Что она не побудила взглянуть Никиту на мир...С лучшей стороны.
Следователь, Евгений Карчевский, пытался успокоить Лайсан.
– Арина – так же их ближайшее лицо. Я лишь задам ей пару вопросов и она скоро будет отпущена, – мужчина прилагает все усилия, чтобы дать понять ей, что с её дочерью всё будет в порядке. – Это не должно занять много времени. Просто подождите здесь, пожалуйста. – Мужчина открывает дверь в кабинет. Женщина утирала слёзы. Слёзы страха. Она не могла поверить тому, что всё это время, её дочь была в потенциальной опасности.
Арина слышала всё это за дверью. Судорожные всхлипы мамы, то, как следователь пытался её успокоить и утешить. Дал понять, что всё зависит от неё. От самой Арины. Осталось лишь собраться. Вести себя сдержанно.
Мужчина, с справедливым, ответственным лицом садится на мягкое кресло. Он вызывал доверие, как будто без слов мог сказать: «Ты можешь рассказать мне всё что угодно». Его рука останавливается на мышке. На том самом файле протокола парней.
– Арина, – басовый, но ровный голос зовёт её. Пытается выдернуть из потока мыслей, вернуть в реальность, – я задам тебе пару вопросов. Расскажи всё то, что знаешь, потом я тебя отпущу. – Звук клавиш раздавался по всему кабинету. – Как познакомились с Артёмом и Никитой? Какими были ваши взаимоотношения с ними? Какого характера?
– Я переехала весной две тысячи девятого года из Алексеевска в Иркутск. Знакомы со школы, с Никитой были одноклассниками. С Артёмом Ануфриевым я общалась не так близко, как с Никитой Лыткиным. – Начала Арина, смотря на свои руки, а затем стопку документов по другим делам, расследовавший Карчевский. – С Артёмом изначально было натянуто, думаю, неприязнь. Боялся, что я отберу у него друга. С Никитой мы пара.
Мужские пальцы перемещаются по клавиатуре туда-сюда. Он хаотично, быстро делал записи.
Её слова: «С Никитой мы пара», – прозвучало как что-то особенное, искреннее и интимное, что не достойно раскрытия для других. Арина слегка сглатывает, смотрит на мужчину.
– Расскажи о них больше. Всё что знаешь, что пережила с ними.
Это затянется ещё на какое-то время.
Вся эта история, длиной в два года.
Она сидела здесь около двух часов. Её отпустили. Груз с души не упал. Он только усилился. Родители обняли её, но Арина шла, не поддавалась, не оборачивалась ни на своё имя, ни на их переживания.
7 апреля 2011 года. Дата, что поставит точку над всем тем, что произошло. То, что произошло за два года. Сумасшедших два года.
Таксист ведёт машину молча. Тишину разбавляет радио с русскими хитами десятых и девяностых годов. Они не сумели обсуждать то, что произошло вчера. Она и не горела желанием. Ей было больно. До сих пор не поняла.
Арина сидит сзади. Взгляд, пустой, померкший, устремлённый в окно, глядит на мост, на простирающаюся далеко, в неизведанное, реку.
Девушка в последний раз наслаждалась своим домом, своей квартирой, где она провела свои два года. Там, где всегда было тепло и уютно. Там, где её всегда встречали лучезарные улыбки родителей, сменившиеся холодом и непониманием.
Арина провожала свою школу, где её впервые встретили Лера и Настя. Те две девушки, что провели, начали её путь становления. Здесь её встретил он. Никита. Загадочный Никита Лыткин. Тот самый человек, что разделил вместе с ней эти два года. Два года любви.
Такси останавливается у здания. Лайсан придерживает дверь для Арины. На входе встречает охрана и металлоискатели. Они проходят внутрь. Женщина остаётся поодаль, чтобы не мешать в последний раз увидеться Арине с ним. С Никитой.
Его уже оповестили о её приходе. Арина подходит к окошку. Как жаль, что они не смогут обняться. Но они позволили друг другу подержаться за руки. В последний раз.
Слова сейчас лишние, но они больше никогда не смогут друг другу сказать такое простое:
– Я люблю тебя.
Никита обхватывает её руки в свои. Тепло. Согревающе, как в холодную зиму. Этого больше никогда не произойдёт.
– Мы ещё увидимся.
Арина закрывает глаза, когда произносит это. Горячая слеза падает на юношеские руки. Он утирает их, сжимает так же бережно, как тогда.
Серый город, Иркутск, проводит её. Нехотя. Как Никита, что мягко, натянуто улыбнулся Арине. Выдавил из себя улыбку. Она в ответ, так же устало. У двоих не было сил. Обещание, что не всё кончено. Они встретятся. Скоро. Очень скоро.
В квартире стояла тишина. Арина вошла домой медленно, как будто её ноги налились свинцом. Слёзы уже высохли после встречи с ним.
Мама смотрела на неё широко раскрытыми глазами, как будто увидела дочь впервые. В её взгляде было всё: и тревога, и боль, и немой вопрос.
— Господи, — голос дрогнул, — Ариша…что это всё значит? Я…Я же не уследила. Как я могла, — она закрыла рот рукой, будто боялась сказать лишнее. — Ты…Ты встречалась с ним…С убийцей.
Арина сжала кулаки, но удержаться не смогла.
— Мам, я…я не знала! — сорвалось с её губ. — Я клянусь, я даже не подозревала. Никита, он же был, другим, совсем не таким.
Никита, такой тёплый, такой внимательный…Я видела в нём всё, кроме этого. Я любила его. Я верила. Как? Как я могла не заметить?
Внутри разрасталась боль: Артём — да, от него я ждала подлости, жёсткости. Он всегда был с занозой внутри. Он виноват. Чёртов Артём. Но и Никита…Господи, да они оба! Придурки. Два придурка, из-за которых у меня в груди теперь пусто.
Она стиснула зубы. Я виновата. Я должна была заметить. Я должна была его остановить. Должна была помочь. Но я не увидела, не услышала. Я была слепой. Виновата я.
— Всё. Я не могу это терпеть. Ты завтра же собираешь вещи, мы едем в Москву. К отцу. Ты поступишь там, начнёшь жизнь заново. И никаких связей с Никитой. Никаких.
— Но, мам…— Арина подняла глаза, полные отчаяния. — Это же мой…Мой парень. Я не могу так просто.
— Хватит! — оборвала Лайсан. — Ты не будешь общаться с зеками! Ты не будешь тупой ждулей, как эти девки, что потом носятся по колониям, передачи таскают! Нет! Ты — моя дочь, и я не дам тебе так опуститься.
Мир рухнул. Она хотела кричать, спорить, биться за него — но слова застревали.
Она метнулась в комнату, хлопнув дверью. Сердце колотилось так, что заглушало всё. Спина ударилась о стену, и тело само сползло вниз. Она закрыла лицо руками, но это не спасло: рыдания вырывались наружу. Она стонала, захлёбывалась собственной болью, царапала ладонями щёки, как будто могла стереть всё, что случилось.
Только она, её слёзы и это чувство — будто внутри вырезали что-то живое.
Она уснула под утро.
— Нет, — прошептала мать. — Нет, я не позволю тебе так себя губить. Ты не будешь «любить» убийцу. Я вытащу тебя из этого. Даже если ты будешь ненавидеть меня.
Арина пошевелилась во сне, пробормотала что-то невнятное. Мама отвернулась, утирая слёзы.
Когда Арина проснётся, она услышит: решение принято. Никаких «если», никаких «но». Переезд будет. Связь с Никитой — обрублена. И мать будет стоять насмерть.
— Собирайся, Арина. — голос был натянутым, как струна. — Мы уезжаем. Всё решено.
— Я люблю его… — хрипло выдохнула Арина. — Понимаешь? Как бы это ни было страшно, я люблю!
— Хватит! — мать ударила ладонью по дверному косяку. — Ты не любишь! Ты одурманена! Он преступник! Он сломает тебя окончательно! Я не дам тебе похоронить свою жизнь рядом с ним! Мы переедем в Москву, ты поступишь в престижный университет, начнëшь жить заново, как нормальный человек.
Арина схватилась за голову, волосы сбились, дыхание стало рваным.
— Ты ничего не понимаешь, ничего. Я тоже виновата! Я должна была видеть, должна была остановить. Я тоже грязная, как и он…
— Замолчи! — мать бросилась к ней, схватила за плечи. — Ты моя дочь! Ты чистая! Это они — уроды, они тебя втянули! Но я не дам тебе остаться в этом болоте.
В изолятор приходила не только Арина, но и Марина Лыткина. Никита даже не смотрел на мать. И не разговаривал.
Но теперь, у него совершенно другие глаза — как в детстве. Он теперь её мамой называет. Очень давно так не называл. Он ей рад. И всё время говорит: «Я тебя люблю».
Спустя полтора года прибывания в СИЗО, Лыткин пишет письмо.
«Здесь, в СИЗО, я нахожусь уже полтора года, много пережил и много передумал. Я думал о своей жизни, вспоминал детство, маму, своих друзей детства. И понял, что когда-то давно, в детстве, я всё-таки был счастлив.
Потом в 6-ом классе я познакомился с Артёмом и перешёл в другой класс. Вот это время и было началом моего конца. В новом классе друзей не было, друзья детства как-то все разъехались кто куда, меня не приняли одноклассники, унижали. Я уже ничего не хотел — ни учиться, ни на тренировки ходить и жить не хотелось, если честно. Маме рассказать не мог — думал, это стыдно, да ещё пойдёт в школу разбираться.
Я обозлился на всех, потерял веру в себя, людей и справедливость. Делился только с Артёмом. Он меня поддерживал во всём, у него тоже что-то не ладилось дома с мамой и в школе. Сейчас вспоминаю всё и думаю, дурак был. Надо было жить по-другому, не обращать внимания на издёвки и унижения, по-другому доказывать, что я не лох и чего-то стою. Взяться за учёбу, вернуться в секцию на борьбу. Теперь я понимаю, что убивая слабых и беззащитных людей, я снова проявил свою слабость и никому ничего не доказал.
Слова благодарности и безграничной любви для моей дорогой Ариши. Арина – оказалась тем самым человеком, с кем я мог показать настоящего и искреннего себя. Она была моим продолжением, что помогало жить и существовать в этом мире. Единственная, кто был моей самой большой и последней надеждой на долгожданное и яркое будущее. И она продолжит быть таковой до конца моих жалких лет. Я благодарен ей за всё: за то, что приняла меня таким, какой я есть. Позволила взглянуть на мир с другой стороны. Нам придётся разойтись, но не навсегда. Я буду держать эти тени надежды.
Я виноват перед людьми и готов понести наказание. Мне плохо, когда я думаю о том, что совершил. Иногда вижу себя как бы со стороны и не верю, что это был я. Если бы можно было всё изменить и начать жить заново, я ни за что не повторил бы этих преступлений.
Лыткин, ноябрь 2012».
2 апреля 2013 года. Спустя два года, Арина снова приезжает сюда, в Иркутск. Отец выделил деньги на то, чтобы она могла приехать сюда и присутствовать на итоговом заключении суда. В последний раз увидеть Никиту. Объявится дальнейшая судьба «иркутских молоточников», «академовских маньяков» – так прозвали их иркутяне.
Соловьёва проходит через металлоискатели, показывает сумочку. Она свободно проходит в помещение. Укладка, сдержанный и неброский макияж. Белая блузка, заправленная в чёрную кожаную юбку выше колена, а поверх неё был накинут застёгнутый пиджак.
Девушка заходит в зал суда. Суматоха ощущалась всюду. Люди шептались между собой: родственники погибших, потерпевшие и свидетели. Не было родных Ануфриева – они бы не вытерпели такого позора. Арина ощущала себя лишней среди них. Среди мира. Но ей нужно было найти в себе силы, чтобы выслушать всё от и до. Всё то, что сейчас будет сказано судьёй. Глазами, она цеплялась за каждого, кто тут присутствовал. Арина пыталась найти, но не знала, кого. Она замечает знакомое лицо: Марину Лыткину, рядом Владислав и Ирина Антиповы. Они сидели в первых рядах.
Почти робко, неуверенно, сдвинувшись с места, ноги впервые так тяжело отрываются от земли. Они шли самопроизвольно. Её походка сжатая, как пружина. Она чувствовала себя забитой в угол. Соловьёва не знала, что на неё нашло. Но она подошла, встретилась взглядами с женщиной, будто сама же пришла на вынесение приговора. Но взгляд у неё оказался тёплый, располагающий, но такой бессильный. Разбитый, как и она сама.
Без лишних слов, Марина встаёт с места и нежно обнимает Арину. Успокаивает девушку и сажает рядом, с собой, будто родная мама. Относилась к ней как к ровне. Как к настоящему, близкому человеку.
И можно подумать, что всё осталось позади, но это лишь начало. Оно шло очень долго и мучительно.
Судья выходит с совещательной комнаты. Он направляется на кафедру. Стучание молоточка разносится эхом по всему залу. Перешёптывания, разговоры затихают. Прекращаются. Мёртвая тишина окутала пространство. Все ждали. Терпеливо.
Сердце Арины стучало безостановочно. Её стучание раздавалось таким гулом, что другие пришедшие могли ощущать и слышать этот звук. Голова заболела так сильно, что она думала, что вот-вот упадёт в обморочное состояние и никогда не проснётся. Она сжимала и разжимала свои руки.
Девушка просто не знала, как себя вести. Что она ощутит, когда спустя столько времени она увидит перед собой любимого человека? Наверное, шок, непонимание, страх – все те эмоции, переплетающиеся в незамысловатый клубок «нечто». Это невообразимо видеть перед собой человека, с кем разделила свою маленькую частичку жизни, насыщенную им же.
Конвоиры-полицейские выводят двух парней. Двух Богов, что когда-то вершили судьбами быдла. Судьбами всех тех неповинных людей. Теперь они поплатятся за это. Теперь их судьбы будет вершить закон.
– Прошу всех встать, приговор будет зачитываться в течение всего дня, – провозгласил судья.
Слушать ужасающие подробности преступлений, и стоять несколько часов было тяжело – морально и физически. Через час после начала заседания упал в обморок свидетель. Затем у потерпевшей, которая чудом выжила после ударов по голове, поднялось давление. Она попросила судью присесть на лавочку. Марина Лыткина...Всё это время она плакала. Она держала в руках девичью руку. Арина тоже не смогла сдержать слёз.
На всё происходящее Ануфриев реагировал спокойно, но прятал глаза от присутствующих. Лыткин же нервничал, его трясло: то ухмылялся, то заламывал скрещенные руки в замок, то переминался с ноги на ногу.
– Они убивали, чтобы прославиться, самоутвердиться. Преступления совершали из-за ненависти ко всему человечеству, – судья продолжил свой монолог. – Подсудимые обвиняются по четырем статьям уголовного кодекса, а также в организации экстремистского сообщества.
Монотонный голос судьи, методично сказывающиеся слёзы, строгие лица, смотревшие на них. Все взгляды устремлены на них.
– Артём Ануфриев приговаривается к пожизненному заключению, а Никита Лыткин к двадцати четырём годам, из них пять лет он проведёт в тюрьме, остальное в колонии строгого режима. Так как на момент большинства преступлений он был несовершеннолетним и полностью признал свою вину, в отличие от своего друга, – прозвучал вердикт спустя восемь часов. – Также оба должны выплатить пострадавшим и семьям погибших два миллиона семьсот пятьдесят тысяч рублей.
Гробовую тишину в зале внезапно нарушил Ануфриев. Он с грохотом упал на скамью подсудимых и зарыдал.
– Ну, что довольны?! – злобно крикнул маньяк своим жертвам, постепенно выходящие из зала.
– А ты доволен был, когда моего сына убивал, двенадцатилетний ребёночек в земле лежит, – прорываясь к клетке Артёма, истерично ответила Светлана Семёнова. – Я не могу жить с этим горем, я не живу, я существую. Почему Лыткину не дали высшую меру наказания? Буду подавать апелляцию. Такие не должны выходить из тюрьмы.
– Пора возвращать смертную казнь, - добавил Владимир, сын убитой сотрудницы НИИ Ольги Пирог. – Нужно приговаривать таких к высшей мере социальной защиты.
Марина Лыткина нашла в себе силы, чтобы сказать свою речь. Она взглянула на Арину, а затем собралась с духом.
– Я всегда говорила ему, что в мире много добра и хороших людей больше, чем плохих, что нужно научиться прощать. Я пыталась оберегать его от неприятностей, пока могла, и тем самым сломала ему жизнь. Я перестала быть для него авторитетом, потому что сама всего лишь слабая женщина, которая ничего не добилась в жизни, которая лишь работала с утра до ночи, чтобы как-то выжить.
Женщина заплакала сильнее. Семья Лыткина ушла.
Арина наблюдала за тем, как разбушевались люди. Как они требовали особую меру пресечения. Будто они сейчас устроют митинг, возьмут вилы и факела, устроют самосуд над ними.
И она смотрит на Никиту. Он запутался в собственных эмоциях, как и она сама. Он стоял, всё так же неподвижно, нервно кусая губы, перебирая пальцы в замке.
Они встречаются взглядами. Долгожданными взглядами. Никита засиял, когда увидел Арину, хоть это и не было так очевидно. Но она чувствовала это сияние – этот огонёк при виде неё.
Но они не смогут так долго смотреть, наслаждаться видом друг друга. Всякому приятному приходит свой конец. Они не исключения из правил.
Слёзы скатываются по щекам Соловьёвой. Она собрала волю в кулак. Впилась ногтями в руки. Она кивнула Никите, улыбнулась. «Чудесная улыбка», – подумал Никита. И они распрощались. Арина удалилась из зала суда. Слилась с толпой. Серая биомасса.
Камера была тесной и пахла сыростью. На стене — паутинка трещин, которую он рассматривал каждый день, как будто мог отыскать в ней лицо. Лицо Арины.
Свет, пробивающийся в узкое окно, казался тем самым закатным лучом, в котором сияли её волосы. Даже стук шагов охранника эхом отзывался в его голове — так стучало сердце, когда он впервые её поцеловал.
«Арина…»
Он жил не в колонии. Он жил в памяти.
Все остальные дни были серыми, как пыль на его тюремных ботинках. Только её образ держал его на плаву.
Когда сокамерники спорили, делили хлеб или обменивались сигаретами, он молчал.
Он не отвечал. Он думал о ней и о нëм.
«Если бы можно было вернуться…Я бы просто держал тебя за руку. Дольше. Не отпустил бы никогда. Я не сделал бы ничего из того, что сделал. Я бы сохранил нас. Но я предал. Я уничтожил всё».
Иногда он засыпал и видел сон: они сидят за столом, у них маленький дом, смех детей, а она смотрит на него с тем самым взглядом — доверчивым, чистым.
Однажды мать приехала на свидание. Она старалась держаться. Но её руки дрожали, когда она брала его ладони через стекло.
— Никит, я говорила с мамой Арины, — сказала она неуверенно.
Он резко поднял голову.
— И?..
Мать долго молчала. Потом выдохнула:
— У неё семья. Муж. Ребёнок. Она счастлива.
Эти слова ударили сильнее любого приговора.
Он сидел, не моргая, будто застыв.
А внутри всё рушилось.
«Конечно…Она не могла ждать. Она должна была жить. Она обязана была забыть. А я…Я ничтожество. Я украл у неё жизнь, и ещё надеялся, что смогу вернуться? Я испортил всё. Всё. Даже её воспоминания обо мне теперь грязные».
Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
— Пусть она будет счастлива, — сказал он хрипло.
Ночами он думал только о двух вещах: о ней — и о друге, с которым делал всё то, о чём теперь лучше бы не вспоминать.
«Если я не могу быть с Ариной, пусть я хотя бы буду не один. Пусть буду рядом с тем, кто единственный видел меня без маски».
Эта мысль стала навязчивой. Он делал всё, чтобы приблизить себя к пожизненному сроку.
«Я хочу исчезнуть в этой вечной темнице. Там, где меня никто не ждёт, и где ждать не нужно. Только так я перестану думать».
2016 год, его мечту оборвали врачи.
— Вы признаны невменяемым. Будете переведены в клинику.
Он услышал и понял: «Меня хотят лишить даже права страдать. Даже права отвечать за себя».
Адвокат Лыткина настоял на повторной психолого-психиатрической экспертизе, подтвердившая тяжёлое душевное расстройство, препятствующая отбытию наказания.
Август 2016 года. Заводский районный суд города Кемерово на этом основании освободил Лыткина от дальнейшего отбытия наказания и отправил его на принудительное лечение в специальное психиатрическое учреждение.
Но до перевода он напал на сокамерника, нанеся ему восемь ударов по голове металлическим совком для мусора. И этот жалкий биомусор не сдох, узнав, что он лежит в больнице. Его оттащили другие заключённые, не дав довести дело до конца.
На его измождёном лице таится усталость.
Теперь на его руках покоятся уже знакомые ему железные наручники. Повсюду стоят колоны мужчин.
– Я хотел совершить убийство. Получить пожизненное. Попасть к Ануфриеву в «Вологодский пятак».
Звук записывающей ручки о бумагу.
Июнь 2017 года. Из-за этого вердикт врачей отменили. Никита Лыткин был осужден к одиннадцати годам лишения свободы, как особо опасный рецидивист.
2018 год. Его перевели в ангарскую исправительную колонию №7.
Ночь. Камера. Тусклый свет лампы падает на серую. В уголке лежит маленькая бумажка с номером Арины. Он берёт её, ощущая шероховатость пальцами, как будто дотронулся до её руки через время.
«Она там…жива…дышит…смеётся…может, даже думает обо мне…нет…не думает. А я…я всё испортил. Я не заслуживаю ни минуты её жизни, ни её счастья. Но я должен услышать её голос хотя бы раз…».
Он набирает номер. Сердце колотится так, что кажется, его грудь вот-вот лопнет. На линии — долгий гудок, потом другой.
И она отвечает.
— Алло?
Её голос мягкий, живой, обычный. Тот самый голос, который он слышал в своих снах, который спасал его все эти годы, когда стены колонии казались бесконечно давящими.
Он молчит.
Молчит дольше, чем может терпеть.
«Скажи что-то…скажи хоть слово…Нет. Если скажу, она услышит мою слабость. Она узнает, что я всё ещё люблю её, всё ещё хочу быть рядом. Но ей не нужен такой человек, как я. Она счастлива…а я…я ничтожество. Я не могу разрушать её счастье. Пусть этот звонок будет последним. Пусть она слышит только молчание. Я люблю тебя. Прости меня. Прости за всё. За прошлое, за будущее, за то, что украл тебя в памяти, за то, что никогда не смогу быть с тобой. Прости, что я — лишь тень, которую ты любила. Я больше не могу…».
Его рука дрожит, держа телефон. Слышит, как она дышит, как она ждёт.
Он шепчет только в мыслях:
«Я хотел сказать, что люблю тебя. Я хотел быть с тобой. Но если скажу вслух… это убьёт тебя, не меня. Пусть так. Пусть я молчу. Пусть ты слышишь только тишину…»
Он кладёт трубку. Бумажка с номером падает рядом. Его пальцы ещё трясутся, сердце стучит как безумное.
«Это всё. Я больше не могу жить в мире, где ты счастлива, Артëма нет рядом, а я…я — только пустота. Я разрушил всё. Я должен уйти…чтобы хоть в этом мире оставить тебя и его в покое».
Следующее утро, 28 ноября 2021 года.
Тишина, нарушаемая лишь редким скрипом шагов и далёким шумом. Тусклый свет окна ложился на койку, где лежало тело Никиты. Перерезанные вены оставили последнюю печать его страдания.
30 ноября. Больница города Ангарска.
Свет лампы медицинского оборудования мягко падал на лицо Никиты. Сердце, уставшее от борьбы, перестало биться. В комнате тихо. Полная тишина.
«Я любил…я пытался…я был никем…и это всё, что осталось...».
Внутри него — память о каждом моменте с Ариной, о каждом смехе, о кулоне в её руках, о взгляде, который держал его на плаву долгие годы. И память о друге, с которым они оба погибли морально ещё до смерти, стала последним эхом.
Тишина. Свет. Пустота.
***
Москва. Осень. Лёгкий ветер колышет листья на деревьях, когда Арина идёт по улице Института.
Она вспомрила как встретила именно тут его. Серëжу.
Он добрый, умный, внимательный, папа девушки его любит, он идеален во всём.
В голове — шумные мысли о настоящей жизни: работа, забота о детях, муж, который рядом.
«Почему я всё ещё думаю о нём? Почему почти каждую ночь снятся сны с его лицом? Я уже живу другой жизнью…А он живёт в моих воспоминаниях, как будто я никогда не отпустила его…».
Она старается не думать, закрывает глаза на секунду, дышит глубоко, словно выталкивая мысли прочь. И всё же они возвращаются. Каждое воспоминание о Никите — мягкое, болезненное, живое.
Её квартира. Вечер. Арина сидела за столом, разглядывая старое фотографию, что стоит на еë рабочем столе: Никита и она, улыбающиеся на фоне весны, день его рождения, кулон в её руках. Она вздыхала, стараясь закрыть глаза на воспоминания, на то, что ещё жило в её сердце. Рядом фотография с мужем и детьми. Такие радостные, в тот день они поехали на гору всей семьëй. Арина, Сергей, Карина и Никита, еë сын, что назван в честь еë первой и искренней любви.
Телефон зазвонил. Номер незнакомый, но каким-то образом внушал доверие. Она подняла трубку. На линии была мать Никиты.
— Арина, здравствуй…Это мама Никиты.
Её голос был тихим, осторожным, дрожащим. Арина сразу поняла: это не обычный звонок. Она сжала трубку, пальцы белели от усилия.
— Здравствуйте, что-то случилось? — голос дрожал, но старалась сохранять спокойствие.
— Арина…это…Никита он…он умер…
Слова застряли в воздухе, как удар молота. В голове Арины всё замерло. Сердце застучало слишком быстро, дыхание сбилось. Она смотрела на фотографии, а мир вокруг будто исчез.
«Нет, не может быть, он жив, он должен быть жив. Я ведь думала, что однажды увижу его снова…».
— К сожалению это правда. Он не дожил...Арина, я…я так боялась сказать тебе, я не знала, как…
Арина закрыла глаза, ощущая, как земля уходит из-под ног. Слёзы текли сами.
«Почему я всё ещё думаю о нëм? Почему не могу отпустить его даже теперь?»
— Арина, он не говорил никому, но он всегда помнил тебя, всегда…и любил…
Слова матери Никиты задели самое сердце. Арина почувствовала, как мир рушится. Каждая минута, каждое воспоминание.
«Он все эти годы, он все эти годы любил меня, а я жила своей жизнью, думала, что отпустила, но он…он был со мной в мыслях, в сердце».
— Как…Как это произошло? — спросила Арина, едва шепча.
— Он сделал это сам. Я дала ему номер твой, когда он просил, он хотел услышать тебя, хотя бы раз. Он звонил тебе, но я не знала, что это будет последним разом…
Арина почувствовала, как мир внутри неё сжимается.
«Он звонил, слышал мой голос, а я молчала, я не знала...я не знала, что это был его последний шанс. Он всё время хотел быть рядом».
— Я должна увидеть его, хотя бы последний раз. — сказала Арина, голос дрожал.
— Я понимаю, я могу помочь. Я дам вам все сведения.
Арина положила трубку. Руки дрожали, сердце колотилось. Она вспомнила все моменты с Никитой: его молчание, его любовь.
Она села за стол, сжимая фотографии, и плакала. Слёзы текли бесконтрольно, сердце рвалось на части. Это был момент, когда прошлое и настоящее сошлись в единой боли: любовь, утрата, воспоминания, вина и невозможность вернуть время.
Машина медленно ехала по мокрой дороге, листья под колёсами шуршали. Арина сидела на переднем сидении, сжимая сумку с розовыми гвоздиками, глаза были устремлены в окно.
«Как это возможно, как можно прожить годы и всё ещё чувствовать его присутствие? Я думала, что смогла жить дальше, но…».
Муж смотрел на неё со стороны, но молчал. Он понимал: здесь слова лишние. Он лишь тихо произнёс:
— Ты хочешь, чтобы я молчал?
Она качнула головой.
— Нет, просто мне нужно самой, мне нужно идти с ним рядом, хотя бы мысленно.
Её руки дрожали, пальцы сжимали ткань пальто. Она закрыла глаза, вспоминая Никиту: его смех, молчание, взгляд, который мог держать её на плаву годы.
— Он был частью твоей жизни…я понимаю, — сказал муж, осторожно, словно боясь нарушить хрупкую тишину.
— Да… — прошептала она. — И теперь его нет, я должна…Я должна отпустить, но не могу, не сейчас.
Она слышала, как дождь стучит по крыше машины, как колёса скользят по мокрому асфальту.
Сергей держал её руку, когда машина въехала в лесистую дорогу, ведущую к кладбищу.
— Ты хочешь, чтобы я был рядом? — тихо спросил он.
Она кивнула, но слова не шли. Слёзы подступали к глазам, дыхание сбивалось.
— Я буду рядом, — сказал он. — Но это твоё прощание. Ты можешь плакать, кричать, смеяться…или молчать.
Она закрыла глаза и вдохнула холодный воздух. В нос ударил запах влажной земли, смолы, тумана. Она поняла: сейчас она идёт к нему, к Никите, в последний раз.
«Я помню всё, каждый день, каждое мгновение. Я хочу сказать ему прощай, но это так больно…».
Дорога через лес была узкой. Ветер шуршал сухими листьями. Машина остановилась. Они вышли.
«Господи…Какая же я была маленькая. Какая глупая, беззаботная девчонка. Мне тогда казалось, что мир — это только чувства. Что если любишь, значит, всё правильно. Я даже не думала. Просто любила.
Но любовь к кому? К пацанёнку, у которого никогда не было друзей. Странный, нелюдимый. Неформал, будто специально кричал: «Я не как все». А я смотрела и думала: в этом есть особенность, тайна...Как же жалко и как же красиво любить такого. Дура. Господи, дура.
А потом узнала — он убивал. И что я? Кричала, что люблю. Кричала, что буду ждать. Как же мерзко вспоминать...я словно сама себе предательница. Маньяка любила. Сколько раз могла отвернуться, убежать, закрыть глаза и сказать: «нет».
И всё же…чувства были. Чувства никуда не делись. Я ненавижу его, ненавижу себя рядом с ним, но внутри всё равно шевелится: «А если бы он был другим, нормальным» Вот за это мне особенно стыдно. За то, что сердце всё ещё ищет его.
Мне стыдно, я просто жила в иллюзии. Хотела быть особенной рядом с «особенным». А он был просто…Чудовище. И я знала. Где-то глубоко внутри знала. Но не хотела видеть. Потому что мне было сладко врать самой себе».
Арина стояла, дрожа, держась за сумку и букет гвоздик. Муж обнял её за плечи, молча поддерживая.
— Я боюсь, — прошептала она.
— Я рядом, — ответил он. — Всё будет хорошо.
«Он молчал, он молчал для меня. А я, я всё ещё думаю о нëм, даже после всех лет. Даже после того, как жизнь продолжилась».
Они дошли до могилы. Серый лес, тихо, почти без звука. Она опустилась на колени. Дрожащими руками взяла гвоздики ещё крепче, трепетно держала каждый цветок.
— Прости меня…за всё… — шептала она, а слёзы текли сами, капали на землю.
Муж стоял рядом, осторожно поддерживая её плечо. Она чувствовала его присутствие, но весь мир сужался до этой одной точки: могила Никиты, гвоздики, холодный ветер и её любовь, которая жила даже через смерть.
Она оставалась там долго. Долго. Ветер трепал волосы, каждый лепесток, каждый шорох листьев, каждый вздох был частью её прощания, частью памяти о Никите.
«Я отпускаю тебя, но никогда не забуду…Ты навсегда останешься частью меня…».