Resistentia

Глава 1.

Холодный октябрьский ветер пробирал до костей и норовил забраться под одежду. Повсюду раздавались ритмичные звуки нескольких десятков метел, которыми мы сгребали опавшую листву. Мадам Робер не спеша прохаживалась по двору, заложив руки за спину, словно надзиратель, не упуская из виду ни одного пропущенного нами участка. Стоило ей начать приближаться к кому-то, метла в руках несчастного начинала двигаться еще быстрее в надежде вызвать ее одобрительную улыбку или хотя бы снисходительный кивок. Это ужасно раздражало, казалось, что я попала на цирковую арену с одним – единственным дрессировщиком и полусотней танцующих мартышек. Я бросила метлу на  землю, не желая быть частью представления, и опустившись на ближайшую скамью, запрокинула голову,  прикрывая глаза. Не прошло и пары минут, как рядом со мной прозвучал притворно ласковый голос:

- Шанталь, почему ты не убираешься?
От неожиданности я вздрогнула и распахнула глаза:
- Потому что вы нас заставляете.

По лицу мадам Робер пробежала тень, но она быстро взяла себя в руки и попыталась скрыть раздражение за милой улыбкой:

- Ты же помогала маме дома с уборкой, разве нет?

- Но это не мой дом! И никогда не станет им! Я уже говорила вам, все это – огромная ошибка. У меня есть семья, и скоро они заберут меня из этой дыры!
Сохранять спокойствие ей становилось все труднее, она прикрыла глаза и сделала нескольких глубоких вдохов. Затем медленно открыла их вновь и посмотрела на меня в упор. Теперь на ее лице не было и намека на улыбку, игравшую на ее губах пару секунд назад.

- Пусть так, но пока что ты под опекой этого места и моей, и должна быть благодарна. Ты не голодаешь, спишь в теплой постели и имеешь возможность получать образование. Это гораздо больше, чем могут себе позволить многие другие. Господь дал тебе все это, определив сюда, и теперь ты должна отплатить добром и потрудиться. Любой труд – благо, Шанталь.

- Вам платят за то, что вы о нас заботитесь, и отнюдь не добром! Это ваша работа!

- Ничего в этом мире не дается просто так, девочка. Умерь свою гордыню и принимайся за работу.

- Нет!

Мадам Робер яростно взмахнула рукой, описав ею полукруг. На несколько мгновений рука зависла в воздухе, но опустилась, так и не коснувшись меня. Она присела, чтобы наши глаза были на одном уровне, и процедила сквозь зубы:

- Я повторяю последний раз. Возьми в руки метлу и сгребай листья как все остальные.

Продолжая смотреть ей в глаза, я медленно поднялась со скамьи, взяла в руки метлу, чем вызвала подобие улыбки мадам Робер, а затем...бросила ее прямо ей под ноги. В ту же секунду она схватила меня за ухо и потащила по направлению ко входу в мой новый дом.

Я кричала и вырывалась, но она не обращала на это внимания, продолжая вести меня за собой. Другим тоже не было никакого дела, они продолжали свое монотонное занятие как ни в чем не бывало. Должно быть, подобное было в порядке вещей. Однако кто-то наконец подал голос, прокричав нам в след: vive la revolution! По тому, как пальцы мадам Робер стиснули мое и без того горящее ухо, я поняла, каких трудов ей стоило проигнорировать этот дерзкий комментарий и продолжить идти вперед,
не оборачиваясь. Она лишь вздернула нос и ускорила шаг. От боли и душившей обиды в
глазах начали собираться слезы, но все же я сумела кое-как рассмотреть наглеца. Им оказался диковатый на вид темноволосый мальчик примерно моего возраста с удивительно злыми и проницательными глазами цвета воронова крыла. Казалось, его взгляд направлен прямо в душу, от него невозможно было скрыться. Он производил двоякое впечатление: было в нем что-то мрачное и пугающее, даже звериное, от чего мне захотелось отвернуться и больше никогда не видеть этих глаза. Однако вместе с тем возник интерес и необъяснимое желание узнать, что скрывается за его дерзостью и наглой ухмылкой. Мы столкнулись взглядами всего на мгновение, и я поспешно отвела глаза, продолжая украдкой наблюдать за ним из-под опущенных ресниц. Он насмешливо взмахнул рукой и отвесил шутовской поклон. Раздалось несколько робких смешков, которые угасли так же быстро, как и появились, под грозным взглядом мадам Робер.

***
Мы шли по сменяющим друг друга коридорам, которые казались бесконечными. Мне уже было все равно, куда меня ведут, просто хотелось, чтобы это наконец закончилось. Я больше не сопротивлялась, осознав всю бессмысленность своих жалких попыток освободиться, и лишь старалась поспевать за широкой поступью директрисы. Наконец мы остановились у двери, ничем не отличающейся от сотни других, мадам Робер отперла ее и втолкнула меня внутрь. Комната была абсолютно пустой, но светлой, из мебели здесь был только деревянный стул. 

- Будешь сидеть здесь, пока не поймешь, что никто и ничего тебе не должен, а любовь и хорошее отношение нужно заслужить. Возможно, физический голод послужит почвой для духовных размышлений. Встань в угол и молись. Она скользнула взглядом по притаившемуся в углу стулу, словно он тоже боялся показываться ей на глаза, за пару шагов пересекла комнату и, подхватив его за спинку, вышла за дверь. Щелкнул замок.

Я стояла в углу, глотая слезы и прикусив щеки изнутри, чтобы не дать волю раздирающим изнутри чувствам. Заперта. Опять. Перед глазами вновь возникла сцена той роковой ночи, когда я потеряла все. Как мама заталкивает меня в шкаф и запирает на щеколду. Чей-то незнакомый голос, крики, выстрел. Через пару секунд все смолкает. Но для меня эти секунды словно часы, мое собственное дыхание кажется оглушительно громким, настолько, что я прикрываю рот рукой, стараясь хоть немного заглушить его. Я слышу, как этот человек ходит по комнате, переворачивает наши вещи, не спеша, словно смакует минуты своего триумфа. Его шаги замирают прямо передо мной, нас разделяет лишь пара сантиметров и дверцы шкафа. Через щель между ними я вижу его руку, сжимающую пистолет, закрываю глаза, ожидая выстрела, как вдруг он разворачивается и уходит. Шаги слышатся все дальше. Заскрипели половицы. Он поднимается на второй этаж и ласково зовет меня по имени.

Я села на пол, обхватив колени руками, и опустив на них голову, а затем и вовсе легла, раскинув руки, и уставилась в потолок. В голове все еще звучал его голос: «Шанталь! Милая, тебя зовет мама. Выходи скорее и помоги ей». Должно быть этот голос будет преследовать меня до конца моих дней. Я попыталась забыться сном, но в животе противно урчало, а мужчина в моей голове продолжал настойчиво звать меня из темноты. Вдруг я услышала тихий шорох за дверью, как будто кто-то царапает замок изнутри. Я упрямо не поворачивалась, но звук становится настолько отчетливым, что его стало невозможно игнорировать. Я поднялась на локтях и зло посмотрела на дверь, постаравшись придать своему голосу максимальную грозность:

- Пошли вон! Мерзкие грызуны!

Наконец дверь с тихим скрипом отворилась, и на меня уставилась пара тех самых насмешливых черных глаз. Мальчик во дворе. Мой посетитель зашел, бесшумно притворив за собой, и заулыбался:

- Я все же чуть покрупнее грызуна, - голос моего незваного гостя оказался шершавым, будто галька перекатывается. Я закатила глаза и легла обратно, не обращая на него никакого внимания. Подгнившие от сырости доски неприятно заскрипели под его размеренными шагами, которые наконец замерли в паре сантиметров от моей головы. Странный мальчик навис надо мной, бесцеремонно рассматривая меня и продолжая улыбаться. Я закрыла глаза и буркнула:

- Чего тебе?

- Не очень то любезно с твоей стороны – так говорить со своим спасителем.

- Я не просила меня спасать.

- Так тебе и не нужно было, я сам все придумал. Принес тебе сэндвич. Но я не скажу какой, чтобы тебе пришлось открыть глаза и посмотреть самой.

- Я не голодна. Уходи.

Он рассмеялся, пол снова отозвался тихим скрипом, и я поняла, что он сел рядом со мной.

- Ну что ж, как знаешь. Тогда я сам съем его. Обед, как и всегда, был ужасен, а я, знаешь ли, очень избирателен в вопросах еды.

В этот момент мой желудок начал активно протестовать в ответ на его слова, и я открыла глаза, пристально посмотрев на него, изучая, как это делал он пару минут назад:

- Общение со мной плохо скажется на твоей репутации.

- Правда? – он слегка склонил голову набок и наградил меня насмешливым взглядом, - Почему?

- Потому что я...отличаюсь от остальных. Я здесь меньше недели, но мне уже успели указать на это.

- Не заметил у тебя третьего глаза или хвоста.

Я смерила его сердитым взглядом, но он лишь рассмеялся, продолжая бесстыдно изучать каждую черту моего лица:

-  Нет...ничего такого не вижу. Обычная девочка лет одиннадцати, правда слишком суровая для своего возраста.

- Мой отец – афроамериканец, я похожа на него, не взяв ничего от мамы – шатенки с зелеными глазами. Но моя внешность никогда не становилась ни для кого проблемой, хотя я сменила много школ в Америке, и я не думала, что может быть как-нибудь по-другому. К тому же, последние несколько месяцев перед тем, как оказаться здесь, я училась в частной международной школе Парижа, и даже там отношение было иным. Я могла поймать на себе несколько косых взглядов, но не более. Здесь же...я слышу, как шепчутся у меня за спиной, оскорбляют, смеются с тех пор, как за мной закрылась дверь монастыря.

- Ну ты сравнила! Столица Франции и одна из ее областей. Чем меньше территория, тем больше предрассудков, так что это неудивительно. Бретонцы вообще не от мира сего, держаться особняком от остальных. Я слышал, что у них даже есть свой собственный язык, и некоторые регионы говорят исключительно на нем, полностью игнорируя французский и свою причастность к его культуре.

- Сегодня после завтрака какой-то мальчик поставил мне подножку, когда я выходила из столовой. Я с трудом устояла, ему это не понравилось, и он что-то начал говорить мне по-французски, смотря на меня так, словно я какой-то отброс, - я почувствовала, как к горлу начали подступать слезы, поджала губы и отвернулась от своего спасителя, который все это время хранил молчание и внимательно слушал мой рассказ. Наконец проговорил:

- Должно быть это Дидье, местный придурок. Я не ходил на завтрак сегодня, поэтому не видел, кто это был, но я почти уверен, что именно он. Но если бы был, то...

- Что? – я снова повернулась к нему и с вызовом посмотрела в глаза.

- Дал бы ему по роже, - он помолчал еще немного, затем добавил, - Тебе не стоит переживать из-за них, здесь нет никого, достойного этого. Разве что я, - мальчик расплылся в улыбке и слегка подтолкнул меня локтем в бок, желая вызвать улыбку. Однако я лишь фыркнула и отодвинулась от него, хотя расстояние между нами и так было приличным, - Ладно, не злись. Просто хочу сказать, что у тебя красивая кожа и мне нравится, как завиваются твои волосы. Но есть такие люди, которые не терпят тех, кто хоть немного отличается от них. И что бы ты ни делал, как бы ни лез из кожи вон, они тебя не примут. Вопрос в том, так ли тебе нужно их одобрение?

Гнев и обида, вновь вспыхнувшие в груди, постепенно начали утихать, и я поняла, что он прав. Его слова немного приободрили меня, однако я все еще не знала истинной причины его появление и относилась к нему с настороженностью:

- Зачем ты здесь?

- Я же сказал. Поесть тебе принес.

- Зачем?

- А ты все делаешь зачем-то?

- Как и все люди. У всего есть причина. Это логично.

Он смешно сморщил нос, выражая несогласие, и тоже посмотрел на меня. Я снова оказалась во власти непроглядной тьмы его глаз. Она затягивала, лишала способности двигаться или хотя бы отвернуться. Мой спаситель вдруг улыбнулся, чем поверг меня в замешательство. Улыбка у него была необыкновенно открытая и светлая, так резко контрастирующая с тьмой, поселившейся в его взгляде. Она дарила успокоение и чувство защищенности, на мгновение мне даже стало стыдно, что я была груба с ним. Он хитро прищурился, от чего его и без того раскосые глаза стали совсем лисьими:

- Почему ты здесь?

- Какое тебе дело?

- От твоей истории зависит, поделюсь ли я с тобой своим сэндвичем.

Я в очередной раз закатила глаза. С ним просто невозможно было по-другому:

- Я не знаю, почему я здесь. У меня есть родственники.

- Тогда почему ты сейчас не с ними?

Я наконец села, наградив его недовольным взглядом, вырвала сэндвич из его рук, и откусила
большой кусок, чтобы он точно не захотел забрать его обратно. Это очень его насмешило. Понаблюдав несколько секунд за тем, с каким аппетитом я ем, хотя говорила, что не голодна, продолжил: 

- Не расстраивайся. Самое плохое уже случилось – ты здесь. Однако мне понравилась твоя акция протеста во дворе. Вышло, конечно, не очень убедительно, но когда мадам Робер тащила тебя внутрь, я заметил набухшую от злости вену на ее лбу, так что для третьего дня совсем неплохо.

- Что ж, рада, что развлекла тебя, - ядовито бросила я, а он звонко рассмеялся в ответ, - Если здесь так плохо, почему не сбежишь?

- А смысл? Я пробовал, но каждый раз возвращался назад. Сбегать нужно к кому-то, а меня никто не ждет. Здесь скучно, но зато точно знаешь, что поешь, даже знаешь когда. В отличие от жизни на улице, где ты не знаешь ничего. Из развлечений только Дидье и его жалкие попытки травить окружающих.

Я вытерла рот рукавом и подняла на него глаза:

- Тебя он тоже обижает?

Он фыркнул:

- Обижает...ну и слово! Ну ладно, пусть будет по-твоему – обижает. А ты думала, что особенная? Конечно он меня достает, даже больше, чем остальных.

- Значит, ты особенный, а я – нет?

Он насмешливо посмотрел на меня, в его глазах мелькнуло что-то, от чего у меня по коже побежали мурашки:

- Я не особенный. Просто таких, как я, не любят. В народе мы знамениты тем, что наводим порчу и крадем лошадей и, как правило, люди от этого не в восторге.

Я задумалась над его словами, он не спешил продолжать, внимательно смотря мне в глаза.  Он хотел, чтобы я закончила за него, и терпеливо ждал. Наконец я осторожно спросила:

- Цыгане?

Он улыбнулся уголком губ и утвердительно кивнул:

- А ты небезнадежна. Но правильнее говорить рома. Я бы погадал тебе, но оставил свои карты в спальне.

- Но ты ведь можешь погадать по руке.

Пару секунд он молча смотрел на меня, я уже забеспокоилась, что сказала что-то не то, но вдруг залился смехом, запрокинув голову. Он смеялся так самозабвенно и искренне, что я тоже невольно улыбнулась. Отсмеявшись, он снова заговорил:

- Смешная. Возможно, теперь здесь будет не так уж и скучно. Кстати, меня зовут Аслан, - он вытер ладонь о свой джемпер и протянул мне руку. Я повторила его движение и протянула свою в ответ:

- Приятно познакомиться. Шанталь.

Он сморщился как будто откусил лимон, но все же пожал мою руку.

- Что-то не так?

- Все! Тебе не подходит это имя. Шанталь – это какая-нибудь чопорная французская дама средних лет. А ты даже не француженка.

- И какое же имя, по-твоему, мне подходит?

Он закрыл глаза и задумался. Нахмурился, отрицательно качнув головой, затем на его лице появилось сомнение, которое завершилось широкой улыбкой. Я ожидала, что он наконец ответит, но все повторилось снова. Пару минут я наблюдала за сменяющими друг друга эмоциями на его лице, но, не выдержав, произнесла:

- Ты странный. Знаешь, вообще-то..., - он поднял указательный палец, жестом велев мне замолчать. Я разозлилась, но не стала продолжать, и вместо этого снова принялась за свой сэндвич. Наконец расправившись с ним, я посмотрела на Аслана – тот по-прежнему молчал и блаженно улыбался каким-то своим мыслям. Это картина меня знатно утомила, и я поднялась, собираясь подойти к окну, но он вдруг открыл глаза и схватил меня за запястье, вынуждая сесть обратно:

- Я придумал! Лале! Вот какое имя тебе подходит. Теперь я буду называть тебя именно так.

Я сморщила нос и высвободила свою руку из его цепких пальцев:

- Мне не нравится. Оно детское.

- А ты взрослая что ли? Да ладно тебе, Лале, чего нахмурилась как еж?

- Спасибо за сэндвич, Аслан, но скоро меня должны отсюда выпустить, а если тебя застукают рядом со мной, то тебе тоже влетит.

- Как быстро мы подружились! Ты уже беспокоишься обо мне.

- Я просто намекаю, чтобы ты ушел.

И снова его звонкий смех. Но к моему удивлению, он не стал спорить, поднялся на ноги и пошел к двери. Взявшись за ручку, он вдруг обернулся и хитро прищурился:

- До скорой встречи...Лале.

Я сняла кроссовок и бросила им в него, но он уже выбежал из комнаты, закрыв за собой дверь, и единственное, что мне оставалось, это крикнуть ему в след:

- Придурок!

                                                                                      ***

В течение следующих нескольких дней Аслан меня игнорировал. Стоило ему заметить мой взгляд на себе, он демонстративно отворачивался. Я не решалась подойти и очень надеялась, что это сделает он, несмотря на наше не очень удачное знакомство и мою грубость, ведь я так и не поблагодарила его за тот чертов сэндвич. К тому же, как бы я ни старалась убедить себя, что мне не нужна компания, мне было очень одиноко. Девочки не спешили наладить со мной отношения, даже сторонились, а некоторые вообще презрительно отворачивались. Однажды я услышала, как кто-то из них шепнул другой за моей спиной: «Посмотри на нее. Ну и чучело! Где только мадам Робер ее подобрала?».

Они засмеялись, затем вторая добавила: «Это точно, она выглядит как глупая и грязная мартышка. Таким бы в цирке выступать». Они говорили на ломаном английском, явно желая, чтобы я услышала и поняла, о чем они говорят. Закипев от ярости, я обернулась и смерила каждую взглядом:

- Если вам есть, что сказать, имейте смелость сделать это мне в лицо. Вы – глупы и невежественны, раз судите о человеке по цвету кожи. Может мое место в цирке, но ваше – здесь. Имей я таких дочерей, как вы, я бы обязательно засунула вас в этом богом забытое место, чтобы больше никогда не видеть! –я развернулась на каблуках и пошла прочь, плотно сжав челюсти, чтобы не расплакаться от обиды. Чтобы немного унять дрожь в руках и во всем теле, я зашла в уборную, открыла кран с холодной водой и, зачерпнув ее обеими руками, принялась умываться, прижимая холодные ладони к пылающим щекам. Закончив и немного придя в себя, я подняла голову и посмотрела на себя в зеркало. На меня смотрела испуганная девочка с глазами чайного цвета, черными как смоль кудряшками, которые вечно влезли в глаза и вообще всячески мешали, потому мне приходилось собирать их на затылке, и темно-шоколадной кожей. Мама была наполовину кубинкой с ярко-зелеными глазами, которые достались ей от моей бабушки. В остальном же она походила на отца, как, собственно, и я, по крайней мере с ее слов. Я не помню своего отца, не помню, каким он был и как выглядел. Он погиб в автокатастрофе, когда мне было три года. Вообще большая часть моего детства является для меня сплошным черным пятном. Я слышала от других, что первые воспоминания формируются примерно в возрасте 4-5 лет. У меня же – практические ничего. В голове мелькали какие-то незнакомые мне образы и фигуры, но расплывались, норовили ускользнуть; среди них были и знакомые лица – лица моих родных: бабушки, дедушки, тети, но воспоминания о времени вместе не были по-настоящему реальными, ведь я собирала их, словно бусины на нитку, на основе маминых рассказов. Я пыталась вспомнить хоть что-то,  но мое первое детское воспоминание – это мой седьмой рождения. Мама вышла замуж за Скотта, его я помнила лишь урывками, но и этого было достаточно для моих радости за них, ведь, он в них он всегда был рядом. Был добр со мной, относился как к своей дочери, и я, в свою очередь, считала его отцом. А еще он очень любил маму, а она – его. Но стоило мне спросить ее о моем отце, ведь несмотря на то, что я его не знала, я хотела знать больше, мама всегда отворачивалась, чтобы скрыть от меня слезы, почти ничего не рассказывая. Лишь то, что он не заслуживал такой смерти. Говорила, что он отказался от всего, чем жил долгие годы, выбрав нас. Я не понимала, что это значит, но она никогда не поясняла.

Они со Скоттом что-то скрывали от меня, и я не знала почему. Нам приходилось часто переезжать, я не успевала закрепиться на новом месте, ведь стоило мне завести друзей, сразу приходилось говорить прощай. Из-за этого мы часто ссорились с мамой. Я угрожала, что сбегу из дома и уеду на край света, если она не расскажет мне наконец, от чего или кого мы все время бегаем. И однажды она сдалась, сказав мне одну единственную фразу, после которой я прекратила свои расспросы: «Я не могу сказать, Шанталь. Потому что хочу защитить от той жизни, на которую мы с твоим отцом тебя обрекли». И вот я оказалась здесь, а тех, кто обещали мне защиту, уже нет в живых. Твой план провалился, мам.

Эти мысли с каждым днем съедали меня все больше, мне очень хотелось выговориться, поделиться хоть с кем-то, но желающих было не так много, вернее их не было совсем. Должно быть по этой причине, когда в один из ничем не отличающихся друг от друга дней, полных съедаемого меня одиночества и отчаяния, я заметила Аслана, совсем одного, сидящего на корточках около кабинета директора, и, глубоко вздохнув, подошла к нему:

- Что ты делаешь?

Он слегка повернул голову в мою сторону, ухмыльнулся и снова вернулся к своему необычному занятию:

- Хочу устроить сюрприз мадам Робер. Подай мне фильтр.

Я огляделась по сторонам и действительно увидела парочку бумажных фильтров, вложенных друг в друга. Я едва на них не наступила. Тихо выдохнув от облегчения, что мне все же удалось этого избежать, я вытянула один из них и тоже присела на корточки рядом с ним, протянув Аслану фильтр:

- И что это будет? Оно взорвется?

- Хотелось бы. Полыхать правда не будет, так что вся надежда на звуковые эффекты, - он посмотрел на меня и, заметив с какими горящими глазами я наблюдаю за каждым его движением, вдруг предложил, - Хочешь помочь?

- Еще бы! А можно?

- Можно. Я сегодня добрый.

Он подвинулся, освобождая для меня место. Аслан был очень серьезен, между его бровями залегла глубокая морщина, а глаза неотрывно следили за моими пальцами:

- Прижми его по краям, вот так. Осторожно, не порви! Теперь медленно лей сюда...да, молодец, только не спеши. Отлично, теперь давай сушить.

Он извлек откуда-то чистый лист бумаги и положил его передо мной. Мы принялись выкладывать на него черные крупинки, похожие на бусины, расположив их на некотором расстоянии друг от друга:

- Что это такое?

- Смесь йода и нашатыря.

- И они реально взорвутся?

Аслан закатил глаза, как делала я всю нашу первую встречу, явно напоминая мне об этом, и нехотя произнес:

- Я же сказал – надеюсь. Поторапливайся, когда они высохнут, их нельзя будет трогать.

Я выложила на лист оставшиеся шарики, который был уже практически весь усеян ими точно горошинами, и перевела взгляд на Аслан, ожидая дальнейших указаний. Как-никак, он был главой операции, а я лишь – его подмастерьем.

- Теперь бери по одной в каждую руку и клади их под дверь, вдоль щели, - он встал на ноги и, скрестив руки на груди, пристально наблюдал, как я аккуратно и кропотливо выполняю доверенную мне работу. Я не видела его лица, полностью сосредоточенная на своем незатейливом занятии, но если бы обернулась, то у меня обязательно бы побежали мурашки от его широкой светлой улыбки, - Положи еще несколько на петли. Да, сюда. Это последняя, положи под дверь, тут уже достаточно. Скорее! Она встает из-за стола! – за дверью действительно раздался скрип, а затем неспешные шаги. Аслан вскочил и, схватив меня за руку, потянул за собой. Мы забежали за ближайшую колонну, пытаясь отдышаться и перевести дух. Затем он осторожно выглянул из-за нее, не желая пропускать шоу, которое сам же и спродюсировал, я повторила за ним и вытянула шею, чтобы получше рассмотреть. В этот момент Аслан повернул голову, собираясь что-то сказать, и мы столкнулись носами:

- Ой! Извини, - я почему-то очень смутилась и отвела глаза, потирая ушибленный нос.

- Какой у тебя оказывается длинный нос, Лале! Хотя стоило этого ожидать, ведь им же ты влезла в мои дела пару минут назад.

- Шанталь!

- Что Шанталь?

- Я – Шанталь, идиот! Не называй меня Лале!

- Не знаю никаких Шанталь.

Я вспыхнула, собираясь высказать все, что о нем думаю, но вдруг раздался громкий хлопок, по коридору начал расплываться едкий аммиачный запах, и наконец мы услышали то, ради чего все это и затевалось – истошные крики мадам Робер с примесью французских ругательств. Аслан ухмылялся, наблюдая, как она, схватившись за сердце, крутит головой как заведенная в поисках источника ее очередного микроинфаркта. Источник же еще пару секунд понаблюдав за ее метаниями, повернулся ко мне и шепнул:

«Как ты думаешь, что сказал бы Господь в ответ на ее слова?»

Но я его не услышала. Стоило звуку разрывающихся черных шариков достигнуть моего слуха, я тут же присела на корточки и, подтянув колени к груди, уткнулась в них лицом и закрыла уши руками. Меня била дрожь, но я не понимала почему. Как будто я уже слышала это звук, когда-то очень давно, вот только он был гораздо громче. Там было что-то еще, кто-то кричал. Мама? Я отчаянно пыталась вспомнить, переместив пальцы на виски и надавив на них, как будто этот жест мог помочь поймать ускользающее воспоминание. И было ли это воспоминанием?

Я почувствовала легкое прикосновение, чьи-то холодные руки опустились на мои ладони, осторожно, но настойчиво вынуждая меня опустить их. Передо мной возникло встревоженное лицо Аслана. Он хотел что-то сказать, но никак не мог подобрать слов, совершенно забыв про мадам Робер, пока ее шаги не замерли рядом с нами. Она уже потянулась к нам, но Аслан, быстро оценив ситуацию, схватил меня за запястье и поволок в сторону лестницы. Она располагалась в другом конце коридора, который сейчас казался гораздо длиннее своих реальных размеров, а за нашими спинами уже гремел голос мадам Робер: «Радо! Локвуд! Немедленно остановитесь! Gosse! Ну доберусь я до вас!

Первое время я не понимала, что происходит, и Аслану приходилось тащить меня за собой, но постепенно я начала ускоряться, крепче сжав его пальцы в своей руке, и вот я уже бегу рядом с ним. Дыхание сбивалось, а сердце было готово буквально выскочить из груди, но несмотря на все это я вдруг почувствовала себя абсолютно счастливой, стараясь не думать о том, что произошло со мной пару минут назад. Мы неслись по коридору, звонко смеясь, а наш смех эхом отражался от стен, разносясь по всему зданию. Впервые это место показалось мне живым, таким, каким оно и должно быть, а не застывшим на века безмолвным склепом. Аслан крепко держал меня за руку, и мне было так спокойно рядом с ним, казалось, будто я знаю его всю жизнь. Я почувствовала, что могу ему доверять и хотела, чтобы он доверился мне. Вдруг я почувствовала уже такую знакомую боль в ухе, наши руки расцепились, и я увидела сторожа, держащего меня и Аслана:

- Попались!

Мадам Робер, громко цокая каблуками, подошла к нам и, влепив каждому по оплеухе, обратилась к нему:

- Спасибо, Артур. Отведи их в комнату для наказанных и запри там. Вы оба сегодня
отправитесь спать без ужина. А ты, Локвуд, - она бесцеремонно ткнула меня пальцем в  грудь, - В следующий раз выбирай себе друзей получше, чем этот оборванец. Иначе эти семь лет до своего совершеннолетия будешь голодать. Он еще ребенок, но в его наглой улыбке уже можно рассмотреть скрывающегося за ней будущего мерзавца. И я надеюсь, что Господь успеет избавить мир от его грехов прежде, чем он проявит свою натуру не только лицом, но и делом.

- Не смейте так о нем говорить! Уж лучше голодать, чем стать такой стервой, как вы!

В ответ она дала мне размашистую пощечину. Я медленно повернула голову обратно и внимательно посмотрела ей в глаза. Что-то в моем взгляде ее очень напугало, она отпрянула, отведя глаза, и нервно поправила очки, снова обратившись к Артуру:

- Не стой на месте! Убери их отсюда!

- Конечно, мадам, извините, - после увиденного он не решался проронить ни слова и краем глаза косился на меня, испытывая то ли жалость, то ли еще большее презрение, чем раньше. Очевидно, мадам Робер была для него неоспоримым авторитетом. Он боялся, но вместе с тем и боготворил ее. Однако я еще не знала его достаточно, чтобы понять, утратил ли он человечность, как большинство ее вышколенных сотрудников и наших конвоиров, или же в его сердце еще осталось место для сочувствия к сиротам вроде нас, которые попали сюда в надежде обрести дом, но оказались взаперти у таких же обездоленных и несчастных людей, как они сами, называющих себя взрослыми.

Продолжая держать меня и Аслана за уши, Артур потащил нас вниз по лестнице. Я вырывалась и требовала отпустить, как и в первую свою подобную прогулку, Аслан же был невозмутим, как будто шел по своей воле, насвистывая какую-то дурацкую мелодию, что выводило меня из себя. Наконец Артур остановился около уже знакомой мне двери, завел нас в комнату и захлопнул дверь перед нашими носами. Аслан сразу же направился в другой конец комнаты, к окну, из которого лился свет уходящего солнца, и растянулся прямо на полу, как довольный кот, подставляя лицо под его лучи. Я замерла у двери, не зная, как мне вести себя с ним. Все же мы не были достаточно знакомы, а чувство, вызванное у меня, когда мы бежали, держась за руку, бесследно исчезло. На его место пришла подозрительность. Аслан обернулся, заметив перемену в моем настроении, но ничего не сказал и лег обратно, тихо хмыкнув:

- Располагайся, Лале. Мы тут надолго.

Я медленно приблизилась и тоже опустилась на пол, однако немного в стороне от него, буркнув:

- Меня зовут Шанталь, я уже говорила.

Он приоткрыл один глаз и посмотрел на меня:

- Кто зовет? Я здесь один, и я зову тебя Лале.

Я в очередной раз закатила глаза, решив, что больше нет смысла спорить, ведь я не смогу его переубедить, как бы ни пыталась. Я была упрямой, но с его упрямством не сравнилось бы и стадо мулов. Словно прочитав мои мысли, Аслан заулыбался и бесцеремонно потянул меня за брючину, вынуждая сесть ближе:

- Давай, солнца всем хватит. Нужно наслаждаться им, пока есть такая возможность. Вдруг завтра ты проснешься, а оно – нет.

Последовав его совету, я прикрыла глаза, подставив лицо под теплые лучи. Мы молчали, и я наконец расслабилась, забыв, что нахожусь не одна. Потому, когда Аслан заговорил, я вздрогнула:

- Почему ты за меня заступилась? Перед этой грымзой.

- Потому что ты был добр со мной, а еще потому, что она тебя несправедливо обидела.

Он ничего не ответил и прикрыл глаза. Я поерзала на месте, устраиваясь и старалась шуметь как можно меньше, чтобы не потревожить моего компаньона. Некоторое время мы сидели в тишине, наслаждаясь ей, я смотрела в окно, наблюдая, как кружится, словно танцуя, и оседает пыль в лучах закатного солнца.

- Расскажешь, что с тобой было? После того, как мой маленький фокус сработал. Испугалась?

Я так боялась этого вопроса, но в глубине души хотела, чтобы он его задал, ведь возможно отвечая на него я наконец смогу прорваться через плотную стену, воздвигнутую между мной и моими воспоминаниями. Я прикрыла глаза, сосредоточившись на ощущениях, позволяя себе лавировать между воспоминаниями, яркими, как будто это случилось со мной вчера, и такими блеклыми, что их уже невозможно было отличить от сна или фантазии. Но я словно билась кулаками о толстое матовое стекло, через которое проступали лишь смутные очертания моей жизни. За ним остались те годы, которые я никак не могу вспомнить - все, что происходило до того, как мне исполнилось семь. Время, когда папа был жив. Я не знала, какой была моя жизнь за этой стеной, но чувствовала, что она была полна потерь, грусти и боли, иначе зачем я выстроила ее в своей голове. Я повела плечами, пытаясь сбросить с них вдруг навалившийся на них груз, происхождение которого мне было неизвестно. Обычная хлопушка заставила меня нервничать не меньше, чем полноценный взрыв. Я так и не вспомнила, почему это звук был знаком мне, но подумав об этом вновь, я больше не сомневалась в том, что когда-то слышала его. Я прочистила горло и сжала пальцы в кулаки, стараясь унять дрожь в них, и наконец заговорила:

- Не знаю. Со мной первый раз такое, - почувствовав на себе взгляд внимательных глаз

Аслана, направленный прямо мне в душу, я поежилась и обхватила себе руками, не желая делиться своими мыслями. Наконец он отвел глаза, освобождая меня из их плена, и пожал плечами, - Ты можешь не рассказывать, если не хочешь, я не буду выспрашивать. Просто кое-что слышал о подобном. Есть такая болезнь – боязнь громких звуков. Не помню, как она называется. А еще...как же оно называется...посттравматическое расстройство! Когда с человеком произошло что-то ужасное, он может даже может не помнить, что именно, но это все равно откладывается где-то в подсознании, и, если случается что-то, связанное с теми событиями, оно реагирует, посылая импульс телу. Я читал об этом в одной книжке. Возможно, когда-то ты слышала взрыв, который напугал тебя, и теперь ты реагируешь так на любой звук, напоминающий его. Или как-то пострадала от него.

Я невольно коснулась своего правого уха, но тут же в омерзении отдернула руку. Аслан проследил за моим жестом, но ничего не сказал. Я вздохнула и продолжила:

- Я не слышу одним ухом, с детства. Мама сказала, что я родилась с этим, глухота у нас в роду по женской линии. Моя тетя была полностью глухой, как и прабабушка. Но это генетика, а не внешние обстоятельства, и уж точно не последствие взрыва. Однако я действительно испугалась сегодня, но не могу понять почему, ведь сотни раз слышала салюты за окном, но не помню, чтобы реагировала подобным образом. Возможно, я просто устала, сложно привыкнуть к новой жизни, вот и вздрагиваю от любого звука. К тому же, я не ожидала, что эти мелкие шарики могут наделать столько шума.

- Извини. Больше не буду брать тебя на взрывоопасные приключения.

- Нет! – выпалила я, гораздо эмоциональнее, чем мне бы хотелось. Я испугалась, что это поставит точку в общении с единственным человеком здесь, который был расположен ко мне, чего мне совершенно не хотелось, - Наоборот, чем больше их будет, тем скорее я привыкну и перестану бояться.

Аслан хмыкнул, но ничего не ответил, покачав головой. Я ждала, что он скажет хоть что-то, но этого так и не произошло. Робко произнесла:

- Ты спрашивал меня, почему я оказалась здесь. А что насчет тебя?

Он дернул щекой и напрягся, словно готовясь к прыжку:

- Как и все остальные. Остался сам по себе.

- Ты скучаешь по ним?

- По кому?

- По своим родителям.

- Я не хочу говорить об этом.

- Ладно...извини, - я отвернулась и начала смотреть перед собой, не решаясь взглянуть на него снова. Повисло неловкое молчание, которое ужасно тяготило, но я никак не могла придумать, чем бы его заполнить. Вдруг раздался его тихий голос, без тени иронии, так ему свойственной:

- Я их ненавижу. Они просто отказались от меня, даже не объяснив почему. Как-то я проснулась, а кругом – никого. Ни родителей, ни нашего табора, ни вэнов. Вообще ничего. У нас большая семья, я был самым младшим – седьмым ребенком. Денег никогда не хватало, должно быть поэтому они решили избавиться от лишнего рта. Не знаю, скольких моих братьев и сестер они оставили после, возможно лишь меня. Наверно я ел за семерых, что даже выдаваемое государством пособие на меня не покрывало убытков на мое содержание - он грустно усмехнулся и зажмурился, сдерживая слезы горечи и обиды, которые жгли его до сих пор, но сразу натянул улыбку, по-прежнему избегая смотреть мне в глаза, - Мы приехали в Бретань, чтобы заработать. Полгода кочуем по Европе, затем возвращаемся домой – в Столипиново. Нигде долго не задерживаемся, чтобы не наживать себе проблем. Местные всегда рады покупать у нас, ведь цены гораздо ниже, чем у их соотечественников, но не признаются в этом, ведь кто в здравом уме захочет иметь дело с цыганами. Когда я остался один, пару дней просто скитался по городу, воровал у прохожих, чтобы поесть, умело прячась от жандармов. Ночевал где придется, избегая общественных центров, не желая стать объектом их интереса. Порой мне не везло, не удавалось выудить у зазевавшихся туристов ни одного евро, потому приходилось наведываться в столовые для бедных, чтобы не помереть с голоду. Именно это и стало моей главной ошибкой. Там меня нашел жандарм, я пытался сбежать, но он оказался проворным, несмотря на его необъятное пузо, и я попал сюда. Вот и вся история.

Его рука лежала на полу, в паре сантиметров от моей. Я медленно повела свою по направлению к его и сплела наши пальцы. Аслан вздрогнул, однако руку не убрал.

- Мою маму и отчима застрелили на моих глазах. Я не знаю кто и почему. Мама заперла меня в шкафу и сказала не выходить оттуда, что бы ни случилось. Я послушалась и теперь...корю себя за это каждый день. А этот мужчина...он снится мне каждую ночь. Я боюсь, что однажды он придет и за мной.

Его пальцы дрогнули в моей руке, он осторожно вытянул их, но затем снова сомкнул, только гораздо крепче:

- Ты ничего не могла сделать. Он – вооруженный взрослый мужчина, а ты – маленькая испуганная девочка. Ты правильно поступила.

- Нет! Я могла их спасти, я знаю это! Но я струсила, и это будет мучить меня всю жизнь.

Аслан сел, не отпуская моей руки, и заглянул мне в глаза:

- Каким образом, Лале? Что, по-твоему, ты должна была сделать?

Я точно знала, что, но сказала лишь:

- Я не знаю, Аслан! Хоть что-то! – мой голос сорвался на крик, а по щекам потекли предательские слезы, - Я просто сидела и смотрела, как эта сволочь убивает мою семью! Я никогда себе этого не прощу!

Аслан вдруг подался вперед и прижал меня к себе, начав гладить по спине, успокаивая. Меня окутал исходящий от него горький аромат осенних листьев. Я закрыла лицо руками и прижалась к его груди, не сдерживая слез. Именно этого мне не хватало все это время – чтобы меня просто кто-то обнял. Барьер между нами был разрушен, а моя подозрительность вновь сменилась желанием довериться и рассказать ему все, что не давало мне покоя с того самого дня.

- Мы постоянно переезжали, я меняла школу пять раз! А мама никогда ничего не объясняла, почему делает это с нами, каждый раз! Мы часто ссорились из-за этого, я обвиняла ее в том, что у меня нет друзей, и она не дает мне шанса обзавестись ими, ведь как только я начинаю привыкать к новому месту, нам сразу же нужно собирать чемоданы и бежать куда-то сломя голову. Если бы не Скотт, я бы давно сбежала из дома, чтобы никогда больше ее не видеть. Он держал нашу семью вместе, мирил нас, просил быть лояльнее по отношению к маме, ведь ей в жизни очень досталось. На мой вопрос в чем, конечно, я тоже не получала внятного ответа, но он с такой нежностью смотрел на меня каждый раз, вытирая мои слезы, что я просто не могла отказать ему. Мне ужасно его не хватает. Почти так же сильно, как мамы. Вот бы увидеть ее, последний раз, чтобы попросить у нее прощения. За все обидные слова, что прокричала ей в лицо, целясь в самое сердце, взять их обратно, сказать, что люблю ее. И от того, что я никогда не смогу сделать этого, мне очень больно!

Аслан молча слушал мой рассказ, продолжая гладить мои волосы и спину:

- А твой отец? Что с ним случилось?

- Я его не помню. Он умер, когда мне было три года. И как бы я ни старалась, я не могу вспомнить его лица, - я улыбнулась сквозь слезы, - Правда мама всегда говорила, что мне достаточно просто посмотреть в зеркало, чтобы вспомнить его лицо.

Аслан отстранился и посмотрел на меня, заправив выбившуюся прядь моих волос за ухо:

-  Что ж, раз ты так на него похожа, то можешь знать одно. Твой отец был довольно привлекательным. Как бы странно это ни звучало из уст двенадцатилетнего мальчишки.

Я смутилась и высвободилась из его рук, начав смотреть в окно:

- В общем, все знали что-то такое, чем не хотели делиться со мной. И возможно это и привело того мужчину в наш дом. Потому я хочу узнать все.

- И каков план, мисс Марпл?

- Я не смогу ничего сделать, пока я здесь.

- Значит, собираешься бежать? Одна ты на улице не выживешь.

- Ты можешь сбежать со мной.

- Не могу. Я говорил, что уже делал это, но всегда возвращался, потому что теперь мне есть с чем сравнивать. И как бы паршиво здесь ни было, там, - он кивнул в сторону окна, - Гораздо хуже. И я бы...я бы не хотел, чтобы тебе тоже пришлось узнать эту разницу. Твоя тайна никуда не убежит, займешься этим, когда выйдешь на свободу.

- Говоришь так, будто мы в тюрьме.

- А где мы по-твоему? – он обвел рукой комнату и повернулся ко мне, смешно сощурившись, - Типичная же Бастилия.

Усмехнувшись, я продолжила перебирать возможные варианты, которые помогли бы мне хоть как-то приблизиться к разгадке тайны моей жизни:

- Может попросить кого-то из сотрудников помочь мне?

- У-у-у, удачи с этим. Единственное, с чем ты можешь к ним обратиться, не навлекая на себе кару небесную, так это направить тебя на путь истинный. Через три дня возобновятся занятия, и ты поймешь, о чем я. Мы не учимся тому, что действительно важно, нам забивают голову псалмами и священными писаниями. Так что, если мы хотим уметь хоть что-то, когда выйдем отсюда в реальный мир, должны обучаться самостоятельно. Здесь есть библиотека, за что я действительно благодарен Господу, иначе бы я сошел с ума. Конечно есть и другие предметы: история, например, математика, даже английский, но всему этому уделяется гораздо меньше времени, по сравнению с религией.

- Неудивительно, мы же в монастыре. Вот только почему именно здесь? Неужели нет полноценных детских домов, приютов?

Он отрицательно покачал головой:

- Во Франции – нет. На сирот большой спрос, их усыновляют практически сразу после того, как они потеряли родителей. А если живых родственников нет, то их передают в приемные семьи, так сказать, на передержку, как никому не нужных щенков. Меня пытались определить в три такие, но узнав мою национальность, они отказывались, хотя за меня бы они регулярно получали выплаты. Есть еще церковные общины, вроде нашего монастыря Сен-Мало, которые берут под свою опеку детей и заботятся о них до их совершеннолетия. А чтобы им не было так тяжело нести такое тяжкое бремя, - он закатил глаза, - Государство помогает им деньгами.

- Откуда ты все это знаешь?

Он пожал плечами:

- Умею добывать нужные мне сведения. Для этого необязательно знать язык, достаточно
просто вежливо попросить, - он подмигнул и отклонился назад, опершись на руки, - Это чужая страна для меня, как и для тебя, потому я хотел узнать побольше о том, как здесь все устроено. Так я буду иметь представление, что будет со мной дальше.

- Нас могут усыновить?

- А вот этого я не знаю. Карман мадам Робер становится толще с появлением каждого нового ребенка,  так что сомневаюсь. Она просто нас не отдаст.

- Не может быть, чтобы ни у кого из этих детей нет бабушек, дедушек, тетей и дядей, которые могли бы усыновить их, или приемных семей, желающих за них денег. Меня ведь тоже сразу направили сюда, и это совсем не вяжется с тем, что ты сказал.

- Может мадам Робер подкупила кого-то, чтобы ей доставляли как можно больше детей. К тому же, во Франции в основном практикуется международное усыновление. Как раз потому, что спрос значительно превышает предложение. Так что на подобные махинации никто не обратит внимания. Странно конечно, что организации, спонсирующее наш приют, до сих пор не обратило внимания на суммы, которые перечисляет на ее счет, но возможно им проще откупиться от нас, чем начать расследование.

Я задумалась, начав крутить подвеску на своей шее, как и всегда в подобных случаях. Аслан подался чуть вперед, рассматривая ее:

- Что это у тебя?

- Подарок на мой прошлый день рождения. На ней буква C, то есть Шанталь. Ни я, ни мама не знали, от кого она. К подвеске прилагалась небольшая записка, но и там таинственный даритель не представился. В ней было только: «С днем рождения, милая. Я верю в тебя. Не подведи меня».

По-прежнему не отрываясь от моего украшения, Аслан сказал:

- Интересно. Может от отца?

В ответ я лишь пожала плечами и спрятала подвеску под толстовку, подальше от его любопытных глаз:

- Сомневаюсь. Мама сказала, что он погиб. И судя по тому, как она украдкой оплакивала его все эти годы, я уверена, что это правда. Не знаю, кто подарил мне подвеску, но она мне нравится, потому я решила носить.

Проследив за моими действиями, Аслан усмехнулся:

- Что, боишься, украду? Ведь это в моей природе.

-  Не говори глупостей. Просто мне спокойнее, когда я могу ее чувствовать. Звучит глупо, но мне от этого спокойнее, как будто она меня оберегает от страшных вещей, происходящих вокруг. Ведь я не погибла в ту ночь. Хотя наверно должна была, - немного помолчав, я добавила, - У меня есть родственница во Франции – моя тетя, она живет в Бретани. После смерти мамы и Скотта, я решила поехать к ней. Понимая, что законным способом попасть на пассажирский поезд я не смогу, к тому же денег у меня практически не было, как и мобильного, я узнала, с какого вокзала могу уехать туда, куда мне нужно, прослонялась там целый день, а с наступлением сумерек пробралась на грузовой поезд. Все шло хорошо, я смогла покинуть его так же, как и попала – незамеченной – на последние евро купила карту города, нашла улицу, на которой жила моя тетя, и направилась к ней, но на этом моя удача закончилась. Не успела я пройти и пары кварталов, как ко мне подошли двое людей, спросив, все ли у меня в порядке. Должно  быть, выглядела я, мягко говоря, подозрительно. Растрепанные волосы, перепачканная в  пыли одежда, опухшие от слез и недостатка сна глаза. Не готовая к такому развитию событий, мне пришлось выдумывать на ходу. Я сказала, что мои родители умерли, и я приехала к своей тете, которая является моим опекуном. Ей не здоровится, и она не встает с постели, потому не смогла встретить меня самостоятельно, выслав денег на дорогу. В моих словах была доля правды, и, рассказывая об этом, я словно переживала эти события снова, еще не оправившись от первого раза, поэтому не выдержала и расплакалась, ведь с тех событий прошли всего лишь сутки. Возможно, по этой причине они не стали дальше меня расспрашивать, пожалев, но настояли на том, что сами отвезут меня к Софи.  Приехав, люди в форме, которыми оказались местной полицией, очень долго звонили в дверь, но никто не открывал. Я наплела им, что она больна, а значит, вряд ли могла выйти куда-то и, тем не менее, предположила, что Софи все же решила встретить меня на вокзале, и мы попросту разминулись. Они предложили позвонить ей, но я ответила, что потеряла сотовый и назвала им ее номер, чтобы они сделали это самостоятельно.

Мужчины так и поступили. Первый звонок, второй, третий. Ответом им каждый раз была тишина. Тогда один из них остался около дома Софи, а другой повез меня в участок, собираясь разыскать горе опекуншу, чтобы она подтвердила мои слова и забрала домой. Но и это не увенчалось успехом – они так и не смогли найти ее, по крайней мере, я так решила, но я помню, как странно он тогда посмотрел на меня, разговаривая с кем-то по телефону, пока я сидела в соседнем помещении, наблюдая за ним через разделяющее нас стекло. Затем он сделал еще пару звонков, наблюдая за мной и уже ни на
секунду не отводя глаз, должно быть боялся, что я сбегу, а, закончив, грубо схватил за руку, и потащил к машине. Я требовала объяснить, что происходит, но он больше не разговаривал со мной. В итоге мы приехали сюда. – немного помолчав, я добавила, - Наверно они до сих пор ищут ее, иначе меня бы уже передали в руки американской опеки.

Мы замолчали, задумавшись каждый о своем. Затем я спросила:

- Аслан...как долго ты здесь?

- Года три. Или четыре. Точно не помню, я сбился со счета. Я рисовал и зачеркивал палочки около своей постели, подсчитывая количество проведенных здесь дней, пока это не заметила мадам Жамаль и не надавала мне по рукам. И не только рукам. Я пытался убедить ее, что это необходимо, но она и слушать не стала! Не попалась на удочку моей красоты и обоняния.

Я усмехнулась:

- Может, обаяния?

- Может. Английский мне не родной.

- Просто ты глупый, - я заулыбалась ему, а он в ответ игриво посмотрел мне в глаза.

- Может я и глупый, зато я знаю секрет, а ты – нет.

- И что же это за секрет?

Аслан скрестил руки на груди и прищурился:

- Если я расскажу, то это перестанет быть секретом, - я фыркнула и отвернулась от него.

- Ну и пожалуйста. Не очень-то и хотелось узнать твой дурацкий секрет.

Он рассмеялся и легонько подтолкнул меня локтем в бок:

- Ну вот, опять надулась как воздушный шар! Ладно, расскажу, только не делай больше такое лицо, - он поднялся и подошел к противоположной стене, зачем-то опустившись на корточки, и начал водить пальцами по доскам на полу, периодически простукивая их, словно нащупывал что-то.

Я вытянула шею, желая получше рассмотреть, что он делает:

- Ищешь клад?

- Типа того...ага! – Аслан ловко поддел одну из половиц и вытащил ее, затем вторую, третью, и запустил обе руки в образовавшееся отверстие. К моему удивлению, он извлек оттуда небольшой целлофановый пакет, и демонстрировал его мне с таким гордым видом, будто это и правда было сокровищем семи морей. Я скептически оглядела его добычу:

- И что это?

- Наш ужин, мадмуазель! – он подполз ко мне и развязал пакет. В нем лежало несколько раскрошившихся крекеров. Увидев в моих глазах удивление вперемешку с восторгом, его улыбка стала еще шире, как у чеширского кота. Ему явно понравился произведенный своими действиями эффект.

- Но откуда?

- Стащил из кухни, уже давно. Я бываю здесь гораздо чаще, чем в столовой, а голодать я не люблю, вот и приходится делать запасы. Это единственная еда, с которой ничего не случится в таких условиях.

- А крысы?

- Ни одной не видел за эти годы. Кроме той, по чьей милости мы сейчас здесь.

Я хихикнула и взяла из пакета один более-менее целый крекер. Некоторое время мы молчали, поглощенные своей скромной трапезой, затем я произнесла:

- Аслан...спасибо. Ты уже второй раз не позволяешь мне голодать.

- Для чего еще нужны друзья, - откликнулся он с набитым ртом, не отрываясь от еды.

После его слов на душе стало очень тепло и радостно. Друг. Не помню, когда последний раз меня кто-то так называл.

- Значит, теперь мы друзья?

- А у тебя что, есть варианты получше?

Я демонстративно приложила палец к подбородку, делая вид, что всерьез задумалась над его вопросом. Аслан замер, даже перестав жевать, и повернул на меня голову, ожидая ответа. Мне хотелось немного подразнить его, как делал он со мной все наше непродолжительное знакомство, но озорная искорка в глазах Аслана скрылась за полупрозрачным туманом тоски, поэтому я поспешила дать ему его:

- Ладно. Ты тоже сойдешь, - и подтолкнула его плечом, улыбнувшись.

- Ешь давай, а то я съем и твою порцию.

Я снова принялась за еду, украдкой взглянув на него. Он улыбался.