Глава 32
Утром Якушин и Герасимов взяли по рюкзаку с бутылками и уехали на снегоходе в деревню.
На улице сильно потеплело. Ночью будто бы даже шел дождь. И всё вокруг было мокрым, а воздух серым и влажным. Выходить из дома не хотелось.
Когда я вошла в мансарду, Амелин, завесившись волосами, сидел на овечьем ковре и усердно пытался складывать оригами, как его учила Настя.
Я опустилась рядом и забрала себе один наушник. Играл «Литиум».
— Как у тебя ещё батарейки не разрядятся?
— Они вечные.
— А это что такое?
— Лягушка вроде.
— Сомнительно.
— Да. Фигня какая-то выходит.
— Понятно, почему не получается, — я забрала лягушку и попыталась исправить. — Ты же ничего не видишь. Когда в последний раз в парикмахерской-то был?
— Никогда, — он смущенно пожал плечами. — Меня Милины подруги стригли.
— Всё ясно, — ехидно усмехнулась я. — Значит, эти потрясающие стильные прядки тоже они?
— Им было весело, — извиняющимся тоном проговорил он. — А мне всё равно.
— Слушай, — Амелин вдруг оживился, нашел на полу ножницы и протянул мне, — может, ты меня пострижешь?
— Нет уж, я на себя такую ответственность не возьму.
— Да, ладно, чего такого? Берешь, отрезаешь и всё, — он попытался вложить мне ножницы в руку, но я с шутливой брезгливостью отбросила их в сторону.
— Чтобы ты ходил, как урод?
Я представила себя в роли парикмахера и даже рассмеялась, но он воспринял мой смех как-то по-своему.
— Ничего же не изменится. Никто не заметит.
— Тебя сложно не замечать.
— В смысле? — он разом посерьёзнел.
— В прямом. Такой персонаж, как ты, всегда в центре внимания.
— А, ну я понял, — он сосредоточенно потупился. — Типа человек-слон? Главный номер представления. Противно, жутко, но не замечать невозможно.
— Это ты сейчас так кокетничаешь?
— Нет, Тоня, я серьёзен, как никогда.
Он сделал паузу, и создалось такое ощущение, что музыка в плеере заиграла на всю комнату.
<i>I'm so happy 'cause today I've found my friends...
They're in my head
I'm so ugly, but that's okay, 'cause so are you...
We've broke our mirrors</i>
— Скажи, пожалуйста, только честно, я очень противен? Тебе я очень противен?
— Что за глупости? — эти его резкие перемены в настроении постоянно ставили в тупик. — Речь не о внешности, а о том, как ты себя ведешь. Все эти твои стихи, темы про смерть, провокации и кривляние. Ты же и сам всё это знаешь.
— Нет, не знаю. Я даже внутри себя ничего не понимаю.
— Всё ты понимаешь. Ты же умный, только придуриваешься много.
— Умный? — он невесело ухмыльнулся. — Традиционные слова утешения для уродов.
— Никакое это не утешение. Наличие ума совершенно не оправдывает идиотского поведения.
— Хорошо. Умный фрик-идиот — это я понял. Но ты не ответила на главный вопрос — я тебе противен?
— Перестань, — я подтолкнула его под локоть. — Что за упадничество? Если бы ты был мне противен, я бы не приходила сюда.
— И ты не испытываешь отвращения, когда сидишь рядом?
— С чего бы это?
— Ну, типа я резаный и от этого больной и мерзкий.
— Пока ты не напомнил, я не думала об этом. Почему это вообще пришло тебе в голову?
— Потому что ты не хочешь меня стричь.
— Я не хочу, потому что не умею, а вовсе не из-за того, что ты там себе надумал.
Тогда он медленно и лукаво улыбнулся, придвинулся ближе и, осторожно пробежавшись по спине пальцами, обнял за плечо.
Я моментально вскочила. Наушник беспомощно повис у него на шее.
— Боже, Амелин, как ты умеешь всё испортить! — мой возмущенный голос заглушил музыку. — Нормально же сидели.
Его брови жалобно и чересчур наигранно взлетели вверх.
— Просто хотел проверить, что не обманываешь.
— Вот поэтому ты идиот и фрик. Не смей меня больше трогать.
— Теперь убедился, что обманываешь.
— Думай, что хочешь. Мне плевать.
— Почему ты всегда так напряжена? Один сплошной комок нервов.
— Да потому что постоянно кто-нибудь напрягает. Достало уже.
— Иди сюда.
Он быстрым движением смахнул с ковра недоделанные оригами, но я не сдвинулась с места.
— Глупенькая, не буду я тебя трогать, — с тяжелым вздохом, он отполз в сторону. — Только расскажу кое-что. Честно. Просто сядь так, чтобы удобно было. Куда хочешь. И хватит уже всего бояться.
Послышавшаяся в его голосе интонация теплого участия, задела ещё сильнее. То был прямой вызов моему самолюбию. И я, преисполнившись решимости, всё же вернулась на ковер. Ещё раз сунется, получит хорошую затрещину.
— Закрой глаза и дыши одним животом, — сказал он, когда я уселась, откинувшись на руки и вытянув ноги вперед. — Прислушайся к дыханию.
Представь, что напряжение, с каждым выдохом, точно маленькое облачко, вылетает из твоего тела. Вдохни и не дыши, досчитай до четырех. Давай ещё раз.
Это было любопытно и необычно. Размеренный негромкий голос гипнотически успокаивал. И я послушно выполняла все его задания.
— Теперь представь, что в центре твоей груди стоит прекрасный белый замок, в котором живет прекрасный, оберегающий твой покой белый рыцарь. Представь, как он спокойно выходит из замка и медленно движется по твоему внутреннему пространству. Он заботливо собирает всю боль, весь негатив, попадающиеся по дороге, и прячет их под свой защитный плащ покоя и безопасности. И там, где рыцарь прошел, всё вокруг становится кристально-чистым и лёгким, как снег у нас в лесу. Так, он идет и, шаг за шагом, очищает тебя от всего темного, злого и страшного, что накопилось.
Когда я открыла глаза, Амелин смотрел с таким внимательным ожиданием, словно я вернулась из космического полета.
— Ну, что? Мой психиатр говорит, что в девяти случаях из десяти это помогает снять внутреннее напряжение и избавиться от дурных мыслей.
— Психиатр?
— Каждый должен наблюдаться у психиатра даже после одной попытки.
— Попытки?
— Тоня, мы сейчас вообще о другом. Что ты чувствуешь?
— Не знаю. Может то, что перестала злиться на тебя.
— Ну, хоть что-то, — он удовлетворенно кивнул.
— Ты тоже так делаешь?
— Нет. Я тот самый десятый случай. Мой рыцарь калека и выродок. Куда не пойдет, сам всё перепачкает.
— Опять ты всё придумываешь. Ну почему тебе так нравится прикидываться больным на голову? Что ещё говорит психиатр?
— Что агрессию нельзя вытеснять в бессознательное, заглушать окружающее плохо, а эмоции нужно освобождать. То есть открыто делиться с людьми чувствами, которые они в тебе пробуждают. Ну, к примеру, если тебе противно тут сидеть со мной, то ты должна так и сказать. Или если ты меня боишься, то тоже должна сказать.
— Боюсь? Вот ещё. И про то, что ты не противный, я тоже уже сказала.
— Значит, ты не думаешь, что я психопат, монстр и всё такое?
— Амелин, не пойму, ты сейчас специально на комплименты напрашиваешься? Хочешь услышать какой ты милый и распрекрасный?
— Нет, нет, что ты, — он смутился. — Просто уточнил. Ведь ты шарахнулась, как ошпаренная.
Я вернулась к нему и села плечо к плечу.
— Дело не в тебе. Я просто хочу уже домой и часто думаю об этом. Всё, что с нами произошло и происходит, слишком много и тяжело для меня. Мечтаю закрыться в своей комнате и тупо сидеть, чтоб никого не видеть, ни о чем не думать и ничего не чувствовать.
— Хочешь уехать? — глаза его удивленно расширились. — Зачем? Хорошо же живем. Здесь спокойно и весело. Нас никто не трогает, ничего не заставляет, мы сами себе хозяева. Зачем тебе возвращаться?
— Чтобы всё встало на свои места.
— Ладно, — он небрежно отмахнулся, — по-любому это пока нереально.
— Почему же? Если у нас будут деньги и бензин, мы запросто вернемся. Представляешь, как все удивятся?
— И тебя не пугает полиция и сетевое линчевание?
— Нет, не пугает. Потому что мы даже не попытались сопротивляться.
Сумрачная тень проскользнула по его лицу, но я продолжила:
— Мы не можем сидеть тут вечно. Нам нужно учиться, нужно ходить в школу, нужно всех успокоить, нужно доказать, что ничего плохого мы не сделали.
— Мне ничего не нужно, — он весь как-то сразу напрягся и судорожно сглотнул. — Не нужно никуда ехать. Пусть всё будет как сейчас, пожалуйста.
— Не переживай, мы наверняка сможем это как-то решить. Кто захочет, тот останется.
Он беспокойно заерзал, не зная, куда себя деть.
— Зачем тебе возвращаться? Пожалуйста, выброси из головы эти глупости.
— Хотя бы затем, что там родители с ума сходят.
— Ты вроде говорила, что не очень-то нужна им.
— Не совсем так.
— А мне нужна.
Подобный поворот был неожиданный и неприятный. Стоило уйти, чтобы не слышать нелепых, похожих на упрек, признаний, и уж тем более не отвечать на них.
— Зайду попозже.
Я встала с ковра и попробовала отойти, но он стремительно метнулся мне в ноги, с силой обхватив, так, что сдвинуться с места было уже невозможно.
— Пожалуйста, не уходи.
Я машинально погладила его по голове, и от легкого прикосновения он вздрогнул, точно от удара. И даже если это была игра, то настолько правдоподобная, что у меня самой защемило сердце.
Пришлось опуститься на корточки и обнять его, как маленького ребенка. Он же, отчаянно уткнувшись мне в волосы, замер, и сидел, почти не дыша, около минуты. И из-за этого, во мне зашевелилось странное болезненное чувство, очень похожее на сострадание, только ещё более острое и жгучее, что аж комок в горле встал.
— Это от нервов. Сейчас все ведут себя глупо и неестественно, — наконец пролепетала я, отстраняясь.
Бездонные темные глаза взволнованно блестели, и на миг мне показалось, что я проваливаюсь и падаю их бесконечную неизвестность, как Алиса в кроличью нору.
— Мы просто вышли из зоны комфорта, — я всё ещё пыталась выдержать этот взгляд, — и пытаемся справляться.
— Да не было никакого комфорта, — грустно сказал он. — Как ты не понимаешь?
— Всё у нас было. Только мы этого не ценили.
— А чем тебе сейчас-то плохо?
— Сидеть тут и прятаться от жизни — безответственно и по-детски.
— По-детски бояться бытовых трудностей и считать, что настоящая жизнь — это механическое выполнение общепринятых порядков. Тупое закатывание камня в гору. Оттого и серость, что всё однообразно и фатально предрешено, — его печальное оцепенение тут же сменилось очередным приступом красноречия. — Всё равно там, куда ты хочешь вернуться, ничего кроме жестокости и зла. Кроме грязи и горя. Ничего, кроме моральных инвалидов и тупых баранов.
— Но мы и сами оттуда. Значит, не всё так плохо, — я с трудом понимала, к чему он клонит.
— Мы — Дети Шини, — сказал он на полном серьёзе, без всякого Петровского пафоса. — Мы — их чахоточный плевок.
— Прекрати. Вот, сейчас ты меня пугаешь.
Его обычно бледное лицо раскраснелось на скулах.
— Ты не должна никуда ехать.
И это наглое требовательное заявление в раз заставило позабыть и о белом рыцаре, и о маленьких облачках.
— Твоё мнение интересует меня в последнюю очередь. Я скажу Якушину, и решать будет он.
— Почему это он должен что-то решать? — Амелин нервно заморгал.
— Потому что только он может вернуть нас обратно.
— Какая же ты упрямая и бесчувственная, — он задохнулся от негодования.
— А ты капризный и жалкий.
От этих слов он аж подпрыгнул, выпрямился во весь рост и, глядя на меня сверху вниз, с укором произнес:
— Это ты про то, как я тут ползал? О, да. Я могу унизиться. Мне несложно. Многие люди это обожают.
— За кого ты меня принимаешь?
— Всё. Больше я тебя не держу.
Он даже подошел к двери и распахнул её.
Это было так неожиданно и несправедливо, что я совершенно растерялась и осталась сидеть, только потому, что не собиралась выполнять его оскорбительные приказы.
В течение нескольких минут мы молча смотрели друг на друга. А потом мне на глаза попался воткнутый в замочную скважину ключ, и предчувствие сладкой мести сразу же подняло меня с ковра. Я демонстративно вытащила ключ и сунула в джинсы.
Амелин попытался, что-то ещё вякнуть мне вслед, но и так было понятно, что последнее слово осталось за мной.
Прошло совсем немного времени, я успела лишь найти шкатулку с иголками, чтобы вытянуть образовавшиеся на свитере зацепки, как снизу послышались странные крики.
Сначала короткие и отчаянные, а затем протяжные и пугающие.
В первый момент подумала, что это Петров опять снимает своё кино, но крики не стихали и длились почти всё то время, пока я бежала вниз по лестнице.
А когда примчалась в ванную, то обнаружила там растерянную Настю и Петрова, а внутри, в самой ванне, закутавшись в содранную с крючков и порванную в нескольких местах клеенчатую занавеску, сидел мокрый, трясущийся от холода Марков и слепо щурясь, время от времени выкрикивал: «а.а.а».
Следом за мной, влетел Амелин.
— Да, всё уже. Всё, — Петров тихонько похлопывал Маркова по голому плечу. — Это мы.
— На него кто-то напал с ножом, — сказала мне Настя перепуганным шепотом и кивнула в угол, где валялся на полу огроменный тесак с кухни. Её лицо выражало полнейший ужас.
Я заглянула в ванну, но крови там не увидела.
— Ты дверь-то запирал? — спросил Петров, заметив, что Марков уже пришел в себя и прислушивается к нашему разговору.
— Запирал, — с трудом пролепетал Марков.
— А когда мы пришли, — сказала Настя, — она была нараспашку.
Амелин присел на корточки и стал осматривать замок.
— Но хоть что-то ты видел? — я приподняла двумя пальцами нож. — Или слышал?
— Видел белый силуэт и нож, — всё ещё дрожащим голосом произнес Марков, — вода текла.
— Боже мой, — Настя прижалась ко мне. — Опять призрак.
— Просто Хичкок какой-то, — покачал головой Петров, медленно водя камерой вокруг.
— Этот замок, хоть монеткой, хоть ногтем отопрешь, — сказал со знанием дела Амелин. — У нас такой дома, в ванной специально поставили, чтобы в случае чего, взламывать не пришлось.
— И что? — не понял Петров.
— То, что призраки замки не открывают, они проходят сквозь стены.
— Хочешь сказать, что это сделал человек? — подозрительно спросила я.
Амелин убежденно кивнул.
— Намекаешь кого-то из нас? — как-то неуверенно проговорила Сёмина.
— В доме других людей нет, — ответил Амелин.
Сёмина укоризненно посмотрела на него и поджала губы.
— Мы с Егором были в зале. Скажи, Петров, что мы никуда не ходили раздельно.
— Да, несомненно, — последовал отрепетированный ответ. — Хотя...
— Что хотя? — вспыхнула Настя.
— Честно сказать, не видел. Я просматривал вчерашние записи и на тебя даже не смотрел.
— Ты дурак? — Сёмина разволновалась. — Зачем ты так говоришь, если мы сидели в одной комнате?
— Я просто пояснил, — сказал Петров.
— А вот, ты где был? — Настя отпустила мою руку и воинственно развернулась к Амелину.
Но тот лишь рассеянно улыбнулся и неопределенно развел руками.
— Вот, именно, — она перешла в наступление. — Я уверена в себе и в Петрове. Ни у кого из нас нет причин, чтобы делать подобное.
— А у меня разве есть причины? — удивился Амелин.
— А у тебя просто не все дома. Тут и причины не нужны.
Обычно они хорошо ладили, странно, что Сёмина так наехала. Но я уже заметила, что когда она заводилась, то её просто несло. Как, например, вчера в подвале.
— Это не он, — быстро сказала я, чтобы прекратить беспочвенные взаимообвинения.
— Мы были вместе.
— Да? — Настя недоверчиво прищурила глаза. — Ты уверена?
— Уверена, — подтвердила я, хотя на секунду всё же засомневалась, потому что после моего ухода у него было достаточно времени, чтобы спуститься вниз.
— Ладно, если вы отказываетесь верить в призрака, — заявила она. — То придется признать, что среди нас завелся маньяк.
— Хорошо, — послушно согласился Амелин. — Давайте верить в призрака. Так спокойнее.
— Слушай, Марков, — задумчиво спросил Петров, — может это ты сам себе так? Просто сознайся, и мы спокойно разойдемся.
— Ребят, — жалобно пролепетал Марков, — можно я хотя бы оденусь?
Следующие два часа до приезда Якушина и Герасимова, мы провели в обсуждении ужасающего случая с Марковым. И как не крути, каждый раз приходили к тому, что Настя права. Либо это сделал кто-то из нас, либо призрак, без вариантов. Но и то и другое было в равной степени неправдоподобно. Сто раз проговорили, кто, где был и что делал, заставили Маркова тысячу раз пересказывать случившееся и описывать каждое своё ощущение, даже попробовали разобрать психологию призраков, но так ни к чему и не пришли.
Якушин с Герасимовым вернулись очень поздно, замерзшие и усталые. Они ничего не рассказывали, просто притащили два пакета с продуктами, кинули их прямо в холле, и даже не раздеваясь, и ни с кем не разговаривая, завалились на свои матрасы и тут же вырубились.
И мы обрадованные и немного успокоенные, заснули все вместе в зале, как в тот первый день, когда только попали сюда.
Мне снилось, что я дома, что у меня день рождения, и я хочу позвать на него всех Детей Шини, но мама с папой категорически против. Они ругаются и говорят, что им некогда заниматься моими выдумками, потому что они и так потратили слишком много времени на мои поиски и теперь нужно наверстывать упущенное. И сколько я не пыталась, никак не могла им ничего ответить, точно мне рот кашей набили.
От этой их несправедливости и собственного бессилия стало нестерпимо обидно, очень горько, так, что я проснулась с мокрым лицом и с мыслью, что может Амелин и прав, говоря, что там мы никому не нужны.