Глава 33
Амалия поворачивает ключ зажигания, и «Ситроен», испустив долгий рык, оживает.
— Ну что, на Сан Мигель?
— Ладно, – пожимает плечами Бьянка. Крыша автомобиля открыта, и она чувствует прикосновение свежего ветерка к коже. Ей страшно хочется покататься по северной части острова. – До восьми я вся твоя. Вечером мне надо в клуб.
— Не волнуйся, мы вернемся даже раньше, – заверяет Амалия и переключает передачу. «Ситроен» летит вперед, оставляя позади центр Санта Гертрудис, городка с желто-белыми домами. Там находится фитоаптека, где она уже много лет закупает средства для «Каса де л’алма». Они купили несколько натуральных эссенций и мыло из алоэ, а потом заехали в лучшее кафе-мороженое на острове и взяли по рожку с двумя шариками фруктового мороженого из козьего молока.
Теперь под музыку «Riders on the Storm» они проезжают великолепную долину, холмы с красными полями, на которых растут миндаль и апельсиновые деревья. Едут медленно, вдоль берега; ветер, залетающий через открытую крышу, то теплый, то освежающий, доносит целую гамму ароматов – сладкий цветочный, терпкий запах смолы; панорама и ландшафт постоянно меняются. Меж густых зарослей фиолетовой бугенвиллеи проглядывают беленые дома – то заброшенные, то недавно отремонтированные.
Они спускаются к Порту Сан Мигель и через несколько километров поворотов и склонов, въезжают на грунтовую дорогу с указателем «ТОРРЕ Д’ЭС МОЛАР».
Какое-то время едут по ней, затем Амалия паркует автомобиль с краю грунтовой стоянки и глушит двигатель.
— Отсюда пойдем пешком, – она указывает направление своими тонкими, как когти, пальцами, – внизу тропинка, которая ведет к пляжу.
— Да, я бы прогулялась. – Бьянка открывает дверь машины. – Идем.
Амалия ведет ее по дороге. Шаг у нее размеренный, не слишком медленный, но и не слишком быстрый. На ней – белый балахон, перевязанный на поясе кожаным шнурком. Она такая хрупкая и в то же время такая энергичная, как дикий зверь, питающийся одним светом.
Какое-то время они идут вперед, минуя сосновую рощицу, как вдруг видят маленький каменный домик в зарослях гигантской агавы и в окружении деревянных скульптур причудливых форм: человекообразные фигуры, эзотерические символы, фантастические животные. Бьянка замирает, зачарованная необычностью этого места и исходящей от него энергетикой.
— Все останавливаются, когда проходят мимо. – Амалия тоже встает рядом с ней.
— Невероятно! – Бьянка разглядывает скульптуры: кажется, будто они что-то говорят на языке дерева. Они так прекрасны и так мастерски выполнены – в отличие от дома, который напоминает развалины.
— Здесь живет Эрвин, голландский скульптор, – объясняет Амалия.
— Ты с ним знакома?
Она кивает.
— Они с Жеромом были очень дружны. Жером тоже умел вырезать из дерева, и иногда они работали вместе.
При воспоминании о «Джее», как она его называла, у Амалии блестят глаза.
После его смерти она больше ни к кому не испытывала столь глубокого чувства.
— Большую часть скульптур Жерома мы продавали. Этим мы зарабатывали на жизнь. Но они были совсем не такие, какие ты могла видеть теперь в Лас Далиас.
— Представляю. – Бьянка судорожно роется в расплывчатых воспоминаниях. – Сейчас все больше работают на поток.
— Ну, я, конечно, не из тех фанатичных ханжей, что вечно тоскуют о прошлом и стонут, мол, во что превратился остров! Я решила приложить все свои усилия, чтобы сохранить его красоту. И принять новые формы красоты, родившейся за эти годы… Ну, довольно, ты уж прости, что я тут разворчалась по-стариковски…
— Ну что ты! Я так люблю слушать твои рассказы о прежних временах.
— Ну, как видишь, Эрвин в душе так и остался хиппи. – Амалия с улыбкой указывает на скульптуры. – Он как будто навечно поселился в восьмидесятых. Насколько мне известно, у него даже электричества нет.
— Так ведь и у вас его не было?
— Сначала у нас не было даже воды! – Амалия проводит рукой по лбу. – Мы жили как дикари, вдалеке от цивилизации.
— А зимой?
— Зимой было тяжко, особенно тем, у кого были маленькие дети – в домах не было отопления, и иногда даже есть было нечего, представь себе… – Амалия качает головой, словно удивляясь собственному рассказу. – И все же, как бы невероятно это ни звучало, Ибица кормит тебя в любой сезон, даже самый голодный.
Если ты к нему добр, этот остров всегда даст тебе то, в чем ты нуждаешься.
Бьянка кивает, думая о том, как много ей уже подарил остров всего за несколько месяцев.
— Хочешь зайти поздороваться со своим другом, если он там? – Она указывает на дом.
— Лучше не надо. Знаю я этого Эрвина – заболтает нас, чего доброго, еще опоздаем! – Амалия берет ее под руку. – Я хочу показать тебе дом, где мы жили с Сарой.
— Он здесь? – При мысли о том, что она увидит места, где бывала мать, ее охватывает волнение. За эти недели Амалия много рассказывала ей о молодости Сары, но увидеть эти места – все равно что придать воспоминаниям осязаемую форму, и от этой мысли ее пробирает электричеством.
— Да, вон там внизу, за холмом. – Амалия указывает на вершину скалы над морем. Они идут вперед, по тропинке, через рощу, к крошечной бухте Кало дес Мултонс. – Мы провели там два месяца, летом 1978-го, но в конце сезона вернулись в Италию – сначала Сара, потом я. Наши родители отпустили нас скрепя сердце, но когда мы уехали, сделали все, чтобы вернуть нас: писали письма, звонили, плакали в трубку. Бедняжки. В то время было не принято, чтобы молодая девушка одна путешествовала по местам с сомнительной репутацией, – улыбается она.
— Но ведь на следующий год ты вернулась на Ибицу, так?
— Именно. Незадолго до твоего рождения я вернулась сюда вместе с Жеромом…
— А мама нашла свою любовь в Италии. – Бьянка думает о своем отце Раньеро. И еще о том, насколько разными были ее мать и Амалия. Одна – нежная, приверженная традиционным семейным ценностям, другая – бунтарка и нонконформистка, нарушавшая все правила, которым должна была подчиняться девушка из провинциального городка.
— Сюда, – указывает Амалия, ведя ее по тропинке. На деревянном указателе синими буквами написано «ЧИРИНГИТО «УТОПИЯ».
— Вон там, дальше, есть одна милая кафешка. Выпьем чего-нибудь? – Вид ее внезапно делается усталым и не таким энергичным, как обычно. Кажется, что на ее плечах тяжкий груз, и ей не терпится от него освободиться.
— Хорошо, – отвечает Бьянка и гладит ее по голове. – Все в порядке?
— Да, милая, – уверяет ее Амалия. – Просто пить хочется.
— По правде говоря, мне тоже.
Маленький чирингито, расписанный в сине-белых тонах, – романтический райский уголок в тиши бухты. В нем два висящих гамака, пара диванов в балийском стиле, несколько столиков из беленого дерева, украшенных свежими герберами, ожерельями из ракушек и морских звезд.
Амалия делает глоток лимонада.
— Ах, то, что нужно!
— Да, – отзывается Бьянка и смакует свой напиток, – вкусно!
Амалия указывает на точку вдалеке. Рука у нее костлявая, на тыльной стороне множество темных пятнышек, но пальцы вибрируют от энергии.
— Наш домик был вон там, на том холме.
Бьянка смотрит в том направлении, но не видит никакого дома – только ужасное многоэтажное строение из бетона.
— Это была лачужка – в еще более плачевном состоянии, чем та, где живет Эрвин. Теперь ее больше нет, – объясняет Амалия. – Как видишь, на ее месте теперь – мегаотель.
— Какая жалость! – Бьянка сокрушенно качает головой, чувствуя прилив сожаления вперемешку с раздражением. – Даже если этот отель будет приносить деньги, это самое настоящее оскорбление – он разрушает саму гармонию этого места!
— Оскорбление, – подчеркивает Амалия. – Самое подходящее слово.
— К несчастью, эта же судьба ждет и пансионат Маттиа, – грустно продолжает Бьянка, – его снесут, чтобы построить пятизвездочный отель.
— Значит, он намерен продавать?
— Похоже, что так. – Бьянка недовольно кривит губы. – Так ему посоветовал Дэвид.
— Ясно. – Амалия опускает взгляд. Кажется, она тоже разочарована. Выражение лица у нее странное.
— Может быть, это место не так уж важно для Маттиа, – с горечью произносит Бьянка. От одной мысли о том, что Кала Моли, ее любимый уголок, превратится в мегакурорт, вроде этого ужаса на холме, сердце у нее сжимается. – Хотя, конечно, от такого заманчивого предложения вряд ли кто-то откажется.
— Много денег? – понимающе кивает Амалия.
— Дэвид говорил о сумме с множеством нулей…
— Ясно. Они пытаются превратить этот остров в подобие Сан-Тропе. Но Ибица – это особое место, не для тех, у кого просто есть лишние деньги.
— Жаль, что не все рассуждают так, как ты…
— Потому что не все знают, что Ибица – своевольная и своенравная. У нее – свой баланс. – Амалия разводит пальцы в воздухе, словно натягивая невидимую нить. – Она во власти Скорпиона – знака крайностей, символа разрушения и перерождения. В один момент она может разрушить тебя или подарить новый шанс выжить: все зависит от того, сможешь ли ты наладить с ней связь, – при этих словах она сплетает пальцы одной руки в другой. – Кто-то приезжает сюда и думает, что может купить все: свободу, горы, пляжи, женщин. Но этот остров неподкупен, и, кроме того, к тем, кто пытается взять его силой, он поворачивается спиной.
— Ты хочешь сказать, что Маттиа совершает ошибку, за которую дорого заплатит?
— Нет, что ты. Маттиа должен сделать то, что считает правильным, – отвечает Амалия, стараясь придать голосу уверенности. – Скорее, это покупатели заплатят за последствия.
— Это да… К тому же за ужином у меня сложилось впечатление, что этот Дэвид – большой сказочник. Надеюсь, он ничего не скрывает от Маттиа… – Бьянка делает глоток лимонада, чтобы унять охватившую ее волну сомнений и дурных мыслей. – Как думаешь, Маттиа может ему доверять? Ты ведь говорила, что знаешь его?
— Он знает свою работу, – поспешно отвечает Амалия, отводя взгляд. – Если он посоветовал Маттиа продавать, значит, речь идет о выгодной сделке. Он – серьезный профессионал.
При этом в голосе ее звучит сомнение, а взгляд все еще устремлен в пол.
— Ты уверена? – спрашивает Бьянка.
Амалия молчит, как будто Бьянка задала ей какой-то очень сложный вопрос.
Затем смотрит прямо ей в глаза. Теперь она знает, что не может больше отмалчиваться, выжидать, раздумывать и откладывать.
— Я должна тебе кое-что сказать. О Дэвиде. Не знаю как, но должна, – в ее голосе слышатся нотки страха.
— Что? Он замешан в каком-нибудь темном дельце? – Бьянка тут же думает о Маттиа, о том, как спасти его, если еще есть время.
— Нет, – серьезно отвечает Амалия. – Это касается тебя.
— Меня? – ошарашенно переспрашивает Бьянка, и ей даже немного смешно. – А я-то какое отношение имею к Дэвиду?
— Прямое. – Амалия берет ее за руку. – Пришел момент узнать правду. Ты имеешь на это право.
— Да о чем ты, черт возьми? Ты меня пугаешь, – непонимающе переспрашивает Бьянка. Это мрачное выражение на лице Амалии вселяет в нее страх и беспокойство.
— Выслушай меня, родная. – Амалия делает глубокий вдох, почти задыхаясь, сглатывает. Она не готовила речь и никак не репетировала то, что хочет сейчас ей рассказать. Но молчать больше не имеет смысла – молчание и так слишком затянулось.
— Дэвид – твой отец.
— А?! – из груди Бьянки вырывается некое подобие хриплого крика. – Моего отца звали Раньеро, и он покинул меня пять лет назад, мир его праху!
— Да, это так. – Амалия сжимает ее руку и чувствует ее дрожь. – Раньеро – отец, который тебя вырастил, но не он тебя зачал.
— Нет. Нет, это неправда. Я тебя не понимаю. Не говори глупостей! – Бьянка вырывается из рук Амалии и резко встает со стула.
— Я говорю тебе правду. Правду, которая до этого момента держалась в тайне… Целых тридцать шесть лет. – Амалия пытается коснуться руки Бьянки, но та отдергивает ее, будто это прикосновение ее обжигает.
— Да о какой тайне ты говоришь?! – голос ее срывается. Она чувствует, как горло стискивает петля, которая не дает ей даже дышать.
— Дэвид – твой отец. Верь мне. – Амалия старается говорить спокойно, но это стоит ей нечеловеческих усилий.
— Ты была зачата здесь, на Ибице, летом 1978 года. Твоя мать уехала с острова, не зная, что ждет тебя.
— Нет. Хватит, Амалия. Этого не может быть. Я не могу тебе поверить. – Бьянка чувствует внезапное отчуждение, это ощущение такое сильное, что ей хочется исчезнуть.
— Прошу тебя, выслушай меня. – Амалия кладет руку ей на плечо. – Ты потрясена и имеешь на это полное право. Но позволь мне все объяснить.
— Что еще ты собираешься объяснять? – Она не желает больше ничего слушать. Лицо искажено от напряжения, ей хочется лишь упасть и заплакать.
— Когда твоя мать узнала, что беременна, и сообщила об этом твоим бабушке и дедушке, это стало шоком для всех. Но постарайся не судить их – в то время любая семья отреагировала бы точно так же. Они думали лишь о том, как сделать так, чтобы все выглядело пристойно, – слова даются Амалии с трудом, в глазах – слезы. – Они посоветовали Саре помириться с Раньеро, который любил ее и принял бы даже в этом положении, и все разрешилось бы свадьбой, как у приличных людей. – Она на несколько секунд умолкает. – Но надо заметить, что звучало это скорее не как совет, а как приказ…
Бьянка была не в силах ответить, по щекам ее медленно текут слезы, горькие и непрошеные.
— Я никогда не думала, что придется тебе об этом рассказывать, – продолжает Амалия. – Но Судьба решила это за меня, послав мне тебя. Я сразу же поняла, что именно поэтому ты и приехала сюда – в тот самый день, когда открыла дверь своего дома и увидела тебя.
— Я… я не… – бормочет Бьянка. – Почему же ты сразу не сказала? – Бьянка прикрывает глаза, голос ее глухой от слез. – Почему говоришь только сейчас?
— Потому что таков был наш уговор с Сарой. Я дала ей обещание. – Амалия прижимает пальцы к глазам, будто силясь прогнать слезы. – Все эти годы ты ничего не знала, потому что твоя мать решила никому не открывать этой тайны. И я отнеслась к этому решению с уважением, думая, что так будет лучше и для тебя.
Как бы ей хотелось сейчас вернуть родителей. Сару и Раньеро. В этот момент она чувствует себя маленькой девочкой – дочкой этих двух людей, которые безумно любили ее. Безутешной маленькой девочкой.
— Так значит, если бы Дэвид не объявился, ты ничего мне не рассказала бы?
— Не знаю… Наверное, нет, – признается Амалия и сглатывает горький комок в горле. – Но, уверена, коли ваши пути пересеклись, то это вам обоим во благо.
— Во благо? Я уже не знаю, что это такое. – Бьянка искоса смотрит на нее, голос ее срывается от плача. Она уже ничего не знает, не знает даже, кто она. Не знает, кто перед ней. Не знает, где она.
— Выслушай меня. – Амалия встает и мягко берет ее за плечи, по-матерински гладя волосы. – Чтобы не нарушать данного Саре обещания, за все эти годы я так и не сказала Дэвиду, что у него в Италии есть дочь. – Она говорит медленно, словно каждое слово весит неимоверно тяжело. Этот груз она больше не может держать в себе. – И я не сделала этого даже когда она умерла, потому что рядом с тобой был Раньеро, и он был замечательным отцом. Но теперь, Бьянка, ты здесь, и ты на первом месте, и имеешь право знать правду. Теперь тебе решать, что с ней делать.
Бьянка молчит, взгляд ее полон растерянности, слезы текут по щекам, скапливаясь в горле.
— Ты имеешь право сделать выбор. – Амалия прижимает ее к себе. – У твоей матери его не было. Во всяком случае, она не успела его сделать.
Бьянка позволяет этим худым, но полным силы рукам обнять себя. Некоторое время она молчит, глядя вдаль. Небо уже начинает темнеть, море чернеет, приобретая металлические оттенки.
— Слушай себя, Бьянка, – тихо шепчет ей Амалия. – Все ответы – в твоем сердце.
Бьянка прислушивается к его биению. Она ощущает его в груди, во всем теле, в глубине живота. Этот звук пугает ее, причиняет ей боль. Он глухо стучится в эту пустоту, образовавшуюся внутри ее. Внезапно она высвобождается из объятий Амалии.
— Я не могу, мне не нужна эта новая правда! – кричит она с яростью и болью. – Я не хотела ее знать, сейчас мне ни к чему этот груз!
— Милая, прошу тебя… – Амалия хватает ее за руку, пытаясь удержать, но Бьянка отталкивает ее.
— Уж лучше бы ты молчала, Амалия! – напускается она на нее и тычет пальцем. – Лучше бы ты соблюла этот чертов договор до конца!
Она не может на нее смотреть, ей неприятно даже само присутствие Амалии. Бьянка поворачивается и бежит по каменистой тропинке.
— Куда ты? – Амалия бежит за ней, тщетно пытаясь догнать. – Бьянка, подожди!
Но та в последний раз оборачивается:
— Оставь меня в покое! – кричит она изо всех сил и взбегает вверх по тропинке. – Оставьте меня все в покое, черт бы вас побрал! – слезы снова застилают ей глаза. – Мне нужно побыть одной. Одной. Так мне хотя бы не будет больно, – шепчет она, но никто ее не слышит. Она бежит все быстрее, усталая, безутешная, сбивая ноги в кровь. Все бежит и бежит, хотя тропинка уже кончилась и начался асфальт. Она и сама не знает куда, да это и не важно. Главное – подальше отсюда.